Каверна. Часть первая. Глава 5

Вышел на территорию больницы. Солнце укрылось густой периной облачности. Стояла морозная погода, хорошо дышалось. Лежал свежий снег. Нога скрывалась в снегу по щиколотку, и на носке обуви вырастал белый наконечник. Я направился в сосновую рощу — полтора гектара высаженного леса. Сосны, ели, туи росли так густо, что снег не попадал под них. Нога ступала на мягкий настил из хвои, осыпавшейся в течение многих лет. Обилие шишек украшало этот ковер. Белки прятали в хвойном ковре орехи, вороны воровали припасы белок.
Если не смотреть в сторону корпуса и не видеть бетонный забор, можно легко представить себя в тайге, далеко от цивилизации. Я так увлекался прогулкой порой, что только светящийся экран звонившего вдруг мобильника возвращал в город.
Прогулка по утрам была многолетней привычкой ещё с лагеря и состояла из дыхательных упражнений и гимнастического комплекса. Комплекс упражнений был взят и адаптирован из восточной литературы и позволял тренировать суставы, связки и мышцы. Это были упражнения на гибкость и растяжку, статические, которые можно выполнять даже в камере штрафного изолятора. Регулярность и целеустремленность, с которой я занимался, позволяли на голом энтузиазме в течение десяти лет не загнуться от туберкулёза.
После прогулки я приходил на процедуры, состоявшие из уколов и получения таблеток. В процедурный кабинет почти всегда стояла очередь, именно стояла, потому что кушетки или стулья предусмотрены не были. Больные стояли у стеночки вдоль подоконника, как грустные манекены. Лишь некий аристократ сидел на вынесенном из палаты табурете.
Я, дождавшись своей очереди, заходил в процедурный кабинет.
— Здравствуй, Света!
— А, здравствуй, проходи. Напомни мне, что ты колешь?
— Канамицин, изониазид внутримышечно.
— Так, хорошо, — и она начинала готовить уколы.
Света любила свою работу и всегда внимательно подходила к каждому пациенту. Она была тем ангелом, который, как луч света в тёмном царстве. Рука у неё была лёгкая, и колола безболезненно. Нагрубить, обидеть Свету было невозможно даже для больших хамов, это было бы кощунство последней степени.
В коридоре я подошёл к группе молодых людей, монотонно беседовавших между собой. Аристократ на табурете нехотя интересовался последними новостями и лениво разглядывал контингент.
Это был его преподобие Пажаров Альберт, позднее нареченный мной Альбой, с кучей прилагательных эпитетов. Бывавший в передрягах, о которых многие не имеют и малейшего представления. Взлетавший на большие высоты к херувимам и падавший в преисподнюю к чертям. А такие нагрузки, как известно, не проходят бесследно, и вот его, в очередной раз, прибило в родную больницу. На этот раз, видимо, на капремонт.
— Заходи, я тут по соседству, в четыреста одиннадцатой палате. Вчера положили, — сказал Альба после нашего пятиминутного знакомства и зашёл в процедурный кабинет.
Вдруг по коридору раздался грохот — тележка с медикаментами выехала с поста. Марина катила перед собой тележку, как проводница по вагону, заглядывая в каждое купе, предлагая таблетки.
«Ага, — подумал я, — сегодня её смена, попробую наладить контакт — познакомлюсь». И крутился в коридоре, пока Марина не подъехала к нашей палате.
— Четырнадцатая палата! — прозвучал её голосок. — Таблетки!
Я подошёл к тележке. Марина раскрыла папку.
— Как фамилия?
— Жохов.
— Так, Жохов, — повела пальцем по листу назначения, выдала горсть таблеток. — Это в обед, это на вечер.
Я отошёл, рассматривая таблетки на ладони.
Кроме формальностей, разговор завязать не удалось. Марина ответственно относилась к раздаче медикаментов и как будто учила стихотворение. Бывало, протянет руку с таблетками и вдруг одёрнет, потом что-то проговорит про себя и снова протянет, уже уверенно. Я покрутился ещё в коридоре, понаблюдал за ней и зашёл в палату.
Володя тоже зашёл в палату с таблетками в руках.
— Что, не завязался разговор с Мариночкой? — спросил он, загадочно улыбаясь.
— Нет. Даже не знаю, с чего начать? Какая-то она дикая, что ли? Не пойму… глаза красивые — живые угольки.
— На мордашку она тоже ничего! — заключил Володя со знанием дела.
— Ладно, дальше — больше, попытаю счастье! Ух, Дженнифер!..
Я ещё раз выглянул в коридор, перед моим взором предстала картина — Маруся (так я решил называть Марину) катит тележку, виляя шикарными бёдрами.
Когда первый раз увидел её лицо, меня как будто поразило молнией и заныло в душе от тоски. Ночью приснился сон: Маруся в белой тунике с распущенными волосами, колышущимися на лёгком ветру, то приближается, то ускользает от меня.
При виде Маруси я трепетал, лицо расплывалось в сладострастной улыбке, и было бы интересно поглядеть на себя со стороны. Я понимал, что это непроизвольная реакция. Но что вызывало такую реакцию?
Приводил себя в состояние покоя, но стоило подойти к Марусе, как я впадал в оцепенение. Сильная волна вихрем поднималась и начинала метаться внутри. Какая-то высокочастотная вибрация резонировала во мне.
Маруся была настолько сексуальна, что я не мог находиться возле неё равнодушно. Приходилось уходить, потому что дальше становилось невыносимо. Это непостижимое чувство, когда в человеке нравится всё: внешность, походка, голос... И насколько это очевидно, настолько же очевидно, что она не разделяет твоих чувств и просто тебя не понимает.
Но я питал надежду, что ветер переменится и будут ещё тёплые дни.

А между тем Володя познакомил меня с Николаем из города Майский. Они подружились, как собутыльники, и коротали скучные зимние вечера за разведённым спиртом и пивом. Спирт водился у Николая, он привозил его из дома.
Как-то раз, солнечным февральским днём, ко мне заглянул Николай.
— Что лежишь? — спросил он, украдкой озираясь. — А где Вовчик?
— Не знаю, гуляет где-то, — ответил я, не поднимаясь с постели.
— Пойдём, выпьем, — показал Николай жест алкоголиков.
— Нет, Коля, я не пью. Лечусь. Да и горло болит.
— Я тоже лечусь… чистый спирт, сам разбавлял. Пойдём, пойдём, хватит валяться, — он размахивал руками, помогая мне подняться. — По пятьдесят грамм… горло сразу пройдёт.
Мы пошли. Только Николай повёл меня не в свою палату, а на женскую половину, по ходу приговаривая:
— Мы у моей сидим.
— У кого? — не сразу понял я.
— У моей… ну… жены, — невнятно прожевал он слова.
— Ты не говорил, что у тебя жена здесь лежит.
— Проходи на балкон, мы там… — провёл меня через пустую женскую палату.
— А где все? — спросил я, показывая на четыре прибранные койки.
— Кто где, разъехались, не знаю.
Мы вышли на балкон. На балконе могло легко разместиться до дюжины персон за большим столом. Эти балконы использовались больными, особенно летом, как веранды. Вид на лесопосадку придавал живописность застолью. И не пугал февраль, согретый спиртом.
Мы уселись за стол, на котором были недопитые напитки, куриные объедки. Я брезгливо посмотрел на этот натюрморт.
Николай налил разбавленный спирт в новый одноразовый стаканчик и передал мне.
— Ну, давай… Будем здоровы!
Мы беззвучно чокнулись.
Я залпом выпил спирт. Горло и внутренности обожгло.
— Хорошо разводишь, пробирает.
Николай сделал гримасу, мол, обижаешь.
Вдруг на балкон вышли две женщины. Одна была в тёплом спортивном костюме, она сразу плюхнулась за стол.
— Коля, а где ты был? — спросила с пьяной бескомпромиссностью.
— Курил. Вот, познакомься, — показал он на меня, — это Тенгиз.
— Ася, — протянула она и расплылась в захмелевшей улыбке. — А это моя подруга Настя, — показала на русую девушку, очень худую, с бешеными, как под опийным допингом, глазами.
— Давай ещё по одной, — предложил Николай.
Я отказался. Он опрокинул через край, занюхал сигаретой и со словами: «Я сейчас», — куда-то ушёл.
Ася и Настя начали кого-то оживлённо ругать и обмениваться впечатлениями.
Неожиданно, подытожив словами: «Да пошёл он!..» — Ася села мне на колени. — Можно, я посижу у тебя? — спросила она, при этом сделала умилённую улыбку высшего удовольствия.
У неё были чёрные глаза, смоляные волосы, как у кореянки, и зубы с золотыми фиксами. Она дышала перегаром палёной водки и пережаренной курицы. Ей было под сорок, и морщинки, уже не стесняясь, занимали свои места на смуглой коже.
Ася сидела у меня на колене и продолжала беседу с Настей. Та пританцовывала под музыку мобильного телефона. Временами Ася отвлекалась на меня и ёрзала на колене, пытаясь ягодицами послать какую-то информацию.
— А почему ты к нам раньше не заходил? — спросила она с пьяной обидой. — Ты такой хороший парень.
Я почувствовал себя мебелью и подумал, что это лучше, чем что-то большее; и ещё: «Какой странный тип этот Николай. Привёл меня, как он сказал, к «своей», и не успел выйти, как она плюхнулась на колени к первому встречному».
Выдержав паузу, чтобы не выглядеть мальчиком, испугавшимся взрослой тёти, и подождав, пока не устало колено, я согнал Асю и поблагодарил за гостеприимство. Воспользовавшись замешательством, вызванным возвращением Николая и внезапным спором — куда поставили спирт, я удалился к себе.
В палате в вечерних сумерках сидел скучающий Володя. Я включил свет и прилёг.
— Ты где был? — поинтересовался он.
— Тут, в гостях… — я рассказал про застолье.
У него загорелись глаза.
— Что пили?
— Спирт, — ответил я и откинулся на подушку.
Володя потерял интерес, видимо, спирт ему надоел. Сказал, что был у Гули в первой палате. Он недавно познакомился с ней и захаживал на чай. Я поощрял это культурное времяпрепровождение: от общения с Гулей он меньше пил и становился немного лучше.