География Золотого Века Русской Литературы

Долгое время я размышлял о Золотом Веке Русской Словесности, о Именах, вошедших в Мировой Фонд художественной литературы. О Грибоедове, о Пушкине, о Лермонтове, о их судьбах и судьбах их героев.

Внезапно меня всколыхнуло чувство, что я стою на пороге открытия. Да именно Открытия. Меня потрясло внутреннее родство душ двух Александров Сергеевичей, а позже и Михаила Юрьевича, несмотря на разницу служебных достижений, несмотря даже на то, что лично им встретиться на нашей грешной земле не довелось. Да и кончили они одинаково плохо. Как известно каждому, А. С. Грибоедов был крупным государственным чиновником, послом в Персии и был разорван толпой взбунтовавшейся черни, А. С. Пушкин дослужился до звания камер-юнкера, после чего был застрелен Дантесом (о ином результате дуэли выскажусь в следующий раз), наконец, М. Ю. Лермонтов, не достигнув больших чинов, был сослан на Кавказ, где его застрелил Мартынов.

Обратимся к их любимым литературным героям, в которых и воплотились их Родственные Души.



Перед нами Чацкий. Насмешлив, несдержан в суждениях, зол на язык. Что ему оставалось делать со своим «озлобленным умом, кипящем в действии пустом»©? За подобные шуточки Михаил Юрьевич был вызван к барьеру и не вернулся. Но, «дуэль не состоялась или перенесена»©. Чацкий покидает нас «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов», и о его дальнейшей судьбе мы можем лишь предполагать. Чем и займемся.

Онегин. С чего начинает уже другой Александр Сергеевич? «Мой дядя, самых честных правил…»©. А как звали в Бозе почившего дядюшку? Новейшие исследования приходских книг «деревни, где скучал Евгений» открывают нам имя покойного, Александр Андреевич Чудской (в другом прочтении Чацкий). Да, «молодой повеса» был готов и «подушки поправлять, и печально подносить лекарства»©. Не пришлось. «Его застал он на столе как дань, готовую земле». Тем не менее, и на смертном одре дядюшка немало чему научил племянника. На том же столе нашелся «стакан ужаснный пуншевой» и бутылка красного вина, к которому и пристрастился Евгений. Да, Евгений наследовал дядюшкину привычку «пить одно стаканом красное вино»©. Что дальше? Застрелив (со скуки) своего приятеля Ленского (это имя будет использовано сто лет спустя), Онегин отпраляется к, говоря современным языком, социал-предателям, где «между лафитом и клико» обсуждает планы государственного переворота и исчезант с нашего горизонта.

Наконец, Печорин. Происхождение его достоверно не известно, но мы можем смело предположить, что он был внебрачным сыном Ольги Лариной. Не будем тревожить прах умершей родами Ольги. Уже чувствуя неизбежный конец, она призналась Отцу Амброзию, что отцом ребенка является некий Е. О. Приходские книги упоминают не менее пяти помещиков с подобными инициалами.



Перед нами прошли все три наших героя. Все эти чацкие-онегины-печорины люди ненужные, лишние. И пусть критиканы прошлых веков твердят, будто расстояние от Онегина до Печорина как от Онеги до Печоры, т.е. «дистанция огромного размера»©, мы отчетливо видим, что по надежно проложенной колее железных доказательств мы уверенно мчимся от Чудского озера к Онежскому и далее в бассейн Печоры.



Так кто же он, Герой Нашего Времени? Вот он, Фамусов, главный герой Грибоедовского Горя. Заботлив о внешнем виде своих подчиненных («Снова ты с обновой, с разорванным локтем»), так и их образовании («Читай не так, как пономарь, но с чувством, с толком, с расстановкой»). Заботлив даже о некой неизвестной даме («Еще не родил, но по моим расчетам уже должна родить»). Умен и начитан. Вот что он сообщает о Софье: «Ей сна нет от французских книг, а мне от русских больно спится.» Кому-то покажется, что это характеризует Павла Афанасьевича как ретрограда и рутинера. Нет, и еще раз нет, это оценка состояния отечественной словесности, данная Александром Сергеевичем и вложенная в уста персонажа.

Заранее предвижу чувства читателей. Это бред.

Отвечаю:

Я слыхивал такой бред, по сравнению с которым это выглядит Толковым Словарем.