Это мои золотые пенаты. Семейная хроника

Прожитое, не сном ли оказалось… 
Абай

Ни о чём не молчи, мир безмолвный                бессмыслен.               
Называющий жизнь – продлевает её.
                Е. Курдаков   

               
Бузулук. 1966г.

   Из далёкого детства помнятся мне до сих пор удивительные сны-полёты. И время почему-то не стирает их из памяти, а для чего-то сохраняет.  Хорошо помню первый сон: мне года три-четыре, лёгким ветром я медленно, по спирали, поднимаюсь в небо. Я – пёрышко из белого крыла ангела, обронённое им с небес. Я как будто бы знаю, что руки надо раскинуть в стороны и не делать резких движений. Я медленно кружу над домом, над двором. Я вижу маму, несущую из колодца в двух вёдрах воду. Она не видит меня, да, наверное, и не должна видеть. Я не могу её окликнуть с высоты – тогда я рухну наземь. Я легка, мои косточки тонки по-птичьи, я чувствую прохладные и упругие потоки воздуха, держащие меня на весу. Я боюсь высоты, сдерживаю дыхание, втягиваю живот и стараюсь не думать о высоте. Подрастая, я смелею, и уже спокойно парю над соседскими дворами, рассматриваю огороды и сады, только не задираю голову вверх – иначе камнем упаду вниз. Интересно, летаю во сне я только летом.
А потом, уже будучи подростком, я улетаю в город. Я не знаю, как это происходит, как я даю направление и оказываюсь в центре города.
   С возрастом я продолжаю летать, только летаю всё ниже и ниже.
Последний раз я летала года три назад.  Взлёт я начинала со взгорочка, с небольшого разбега. Оттолкнувшись от земли ногами, раскинув руки, я планировала в метре от земли. Моё тело тяжело, я не чувствовала восходящих потоков воздуха, поддерживающих меня. Полет длился всего несколько секунд, но это, всё-таки был полёт, и если тренироваться каждый день, то расстояние и высоту можно, наверное, увеличить, –  так думала я во сне…
  И вот уже несколько лет я не летаю во сне. Что случилось, почему? Наверное, возраст, отлетала своё…
  Лето 1966 года – последнее моё лето перед замужеством в родительской семье. Где-то в подсознании я знала, что именно этим летом кардинально изменится моя нынешняя жизнь. Будет та жизнь, ради которой я пришла в этот мир.
  Бузулукское лето было знойным и пыльным.  На танцплощадке в городском парке и в Доме культуры гремела «королева красоты», и все мы красивые и не очень, немного чувствовали себя королевами, и с робкой надеждой на счастье «провожали пароходы, совсем не так, как поезда».  Под «чёрного кота» танцевали зажигательный твист и чарльстон. И, конечно же, невезучий чёрный кот, на самом деле, был вполне счастлив со своей кошкой. Изо всех окон слышался хрипловатый с надрывом голос Высоцкого, хотя в продаже его пластинок не было.
   Воскресными вечерами, я, как и полагается, вдвоём, с подругой Галей Быковской ходили в Пушкинский парк, чтобы под живую музыку эстрадного оркестра, втиснуться в тесную, душную толпу на открытой танцплощадки и, зарядившись, забыв обо всём, влиться в единый танцевальный ритм. С танцев провожали нас знакомые парни, но это было не То и не Те...
   А встреча «того», единственного, произошла нежданно и совсем неромантично.
    А было это так: как-то собираясь семьёй на дачу, хватились – нет хлеба. Я, 19-летняя девушка, с длинною косой, худая и звонкая, в тельняшке навыпуск, помчалась на велосипеде в ближайший киоск. Около киоска встретила своего знакомого – Дмитрия. Рядом с ним был среднего роста, худой, смуглый, с узким сухим лицом, коротко стриженный молодой человек. Одет он был вызывающе-эпатажно: синее линялое трико, на груди висел большой грубый крест из электродов, скрученных проволокой. Представился он мне Евгением. Пока я разговаривала с Дмитрием, Евгений молчал, рассматривая меня с ног до головы, и улыбка не сходила с его лица.
   Оказалось, что жили мы, на одной улице, но до этого времени знакомы не были. Причина, видимо, в не столь значительной разнице возрастов. На момент знакомства Евгению Васильевичу было 26 лет, т.е. он был постарше меня. И он, и я жили с родителями. Моя семья была полной, а семья Жени в то время жила без отца.
Оба мы работали на заводе тяжёлого машиностроения имени Куйбышева: Женя фрезеровщиком 5-го разряда в экспериментальном цехе, я – в техническом отделе на должности техника-конструктора.
    Впервые, случайно, я попала в дом Курдаковых с подругой Галей, она жила по соседству и с детства дружила с Людой Курдаковой. Галя заранее предупредила меня, чтобы я ничему не удивлялась.
    Дом стоял в глубине двора в окружении вишнёвого сада, возле крыльца росла высокая раскидистая яблоня. Мы шли по тропинке, постоянно оглядываясь назад: в кустах скрывался рыжий пёс Мишка, который внезапно мог укусить любого появившегося чужого на охраняемой им территории.
    Уже в сенях я почувствовала, что в доме находится тяжело больной человек – запах лекарств, боли и страданий пропитал стены и вещи. Увиденное в тот день, потрясло меня крайностями: претенциозной роскошью для того времени и отсутствием самого необходимого для жизни.
    Посреди комнаты стоял заваленный вперемежку с вещами, едой и немытой посудой стол, косо застеленный цветной бархатной скатертью, один угол которой провис до пола. Под столом и в углу комнаты – пустые винные бутылки. Прекрасные немецкие гобелены на стенах. Пианино орехового дерева, на котором почему-то стояла включённая электроплитка. Полы давно не мыты и даже не подметены. Мебельный гарнитур светлого дерева казался неуместным в этом доме. Окна без занавесок казались дырами-бойницами, в тёмных сумерках прожитого, неуютного дня жизни. Только слепая и парализованная мама Фаина Ефимовна (не зная истинного положения), восторженно рассказывала, как покупала эти чудесные вещи в Германии, чтобы создать в своём новом доме уют и осчастливить всю семью.
    Стоящий у стены Женя был мрачен. Руки сложены на груди, исподлобья кивнул – поздоровался. У Люды в руках завёрнутая в пелёнки двухмесячная Наташа. Высокая, с бледным лицом, замкнутая, спокойная и красивая, она была воплощением гордого высокомерия и равнодушия. Такой она оставалась долгое время, никогда не жаловалась на усталость, гордо терпела пьянство мужа и неустроенность личной жизни.  Фаина Ефимовна зачастую путала день с ночью, – и по ночам бодрствовала, любила поговорить с дочерью. Люда металась между больной матерью и маленькой Наташей, засыпая под утро на кровати в ногах матери. В таких нечеловеческих условиях, уже после нашего отъезда в Усть-Каменогорск, ей удалось поступить в бузулукское медицинское училище, закончить его и всю жизнь проработать в медицине.
   Помню, мне лет шесть, идём с мамой по улице мимо их дома, вдоль кирпичной с деревянной обрешёткой ограды. Там, во дворе, красивый, крашеный синей краской дом с кружевными белыми наличниками, и играет в мяч девочка, примерно моя ровесница, в зеленом бархатном платье, в белых носочках и лаковых туфельках с большим бантом на голове. Мама тянет меня за руку, не давая тщательно рассмотреть эту неземную красоту.
    Я знала её подростком, играющей в волейбол с подругами на полянке возле своего дома. Волосы собраны на затылке в пучок, в клетчатой юбке, высокая, тоненькая. У неё была своя компания подружек, не пересекающаяся с моей, хотя и жили мы в одном районе.
    И вот, впервые я попала в этот дом уже другой, повзрослевшей, и неожиданно, узнала Её – свою судьбу.   Сильно испугалась, но приняла как неизбежное.
   Встречались мы с Евгением полгода, нам всегда было интересно, хотя мы были из разных миров: он увлекался поэзией, писал и часто печатался в местной газете, я же много читала, но с поэзией знакома в пределах школьной программы. Во время наших почти ежедневных прогулок, он вводил меня в свой мир, – мир поэзии и творчества, читал часто свои стихи и чужие.   
   Уходило лето, и листва на кустах вишни была клеёнчатой, плотной и запылённой. Пройдя через всегда открытую, просевшую калитку, чертившую полукруг на втоптанной земле, забывшись, я шла по тропинке к дому Курдаковых. Вдруг чувствую молниеносный собачий укус за лодыжку и страшные вопли Мишки, перемежающиеся визгливым лаем, как будто на его лапу наступил слон. С такой отметиной я стала своей в доме Курдаковых. И с Мишкой, коротконогой и беспородной бестией, мы тоже подружились.
     По утрам Мишка провожал нас с Женей на завод. Он бежал за автобусом остановку за остановкой, рыжим комочком, тяжело дыша и задыхаясь. С задней площадки автобуса мы с ужасом наблюдали его опасный марафонский забег. Заводчане смеялись, мол это Курдаковы едут на завод. Когда мы проходили через проходную завода, Мишка пролезал под железными заводскими воротами и гордо шёл с хозяином в цех, к фрезерному станку, которого очень боялся. Он сидел на деревянной решётчатой подставке возле грохочущего станка.  Отлетавшая раскалённая стружка изредка попадая, прижигала его шерсть и тогда он жалобно взвизгивал и прикрывал лапами нос. Все эти неудобства Мишка героически терпел. В обед, получив от хозяина пирожок, он незаметно убегал, а вечером радостно встречал нас дома.
        Осенние стихи.
       (Из дневниковых записей 1966 года.)

Чуть слышно, словно бы пристыжено,
Шурша дождём по граням крыш,
Плывёт холодное Воздвиженье
Над домом, где ты тихо спишь.

Словами непроизнесёнными
Витает полночь над тобой,
Ты дремлешь, мною утомлённая
И потрясённая собой.

С тоской, почти благоговейною
Слежу, как мрак слегка раздав,
Над вышкой радиорелейною
Мерцает алая звезда.

Она, как странное пророчество
Пронзает светом мрак и глушь,
Усугубляя одиночество
Двух бесконечно добрых душ.

Двух до конца друг другу преданных
И чуждых, чуждых до конца…
Во тьме холодной и неведомой
Стучат тревожные сердца…

Ах, из какой нелепой скромности
Мы вовлекаем всякий раз
Минор в мажорный тон влюблённости
Безверье в ясность верных глаз?!

Чуть слышно, словно бы пристыженно
Шурша дождём по граням крыш,
Плывёт холодное Воздвиженье
Над домом, где ты тихо спишь…
                27 сентября 1966
    В начале октября задумали съездить в лес, посмотреть осень.  Утро предполагаемой поездки выдалось сереньким, накрапывал дождь. Но к обеду неожиданно выглянуло солнце и стало по-летнему тепло и светло на душе. Поехали на УАЗике Николая Апсалямова, друга Жени. Редкий лесок, скорее лесопосадка, с осыпавшейся на землю листвой осин и тополей. На просвечивающейся сетке голых ветвей, на фоне голубого неба ярко выделялись редкие алые сморщенные ягоды шиповника и бардовые кисти калины. Одинокий лист осины, освещённый солнцем, золотой ладошкой прощально трепетал при лёгком движении ветерка. Летящая паутина легла на лицо, обещая недолгое время тёплых дней. Карканье невидимых ворон нарушали осенний покой. Под ногами толстый слой опавшей уже жухлой листвы. Пряно пахло грибами.

От снов, от города, от пыли,
От сотен суетных завес
Мы уходили, уходили
В октябрьский лес, в октябрьский лес.

Там в паутине прели листья,
С деревьев брошенные ниц,
Там низко-низко ветви висли
И зрели таинства грибниц.

Там старики грибы искали,
Листву опавшую гребли,
И сквозь покров её читали
Всю поднаготную земли…

Там мы смотрели сквозь осинник,
Следили, думая своё,
Как бледный лист трепещет в сини,
Летя в своё небытие.

И вот в каком-то утомленьи,
Пресытясь солнцем, как вином,
Мы покидали храм осенний,
Бесптичье, шорохи и звон.

Мы там оставили усталость,
Следы, ушедшие во мхи…
А нам остались, нам остались
Листвой пропахшие стихи.
                4 октября 1966 г.
 
***
Эх, начать бы жизнь по-человечьи!
(Проку что от всех моих стихов)
И судьбе со скуки не переча,
Закатить бы свадьбу на Покров.

Пригласить бы всех своих соседей,
Чтоб они за свадебным столом,
Нагрузившись выпивкой и снедью,
Говорили только об одном.

Что, мол, наконец, он за ум взялся,
И что это, дескать, хорошо…
Я бы промолчал… не рассмеялся…
Я бы не поднялся… не ушел.

Но октябрь, дожди раззанавесив,
Пролетел сквозь осень напролёт,
И опять я одинок и весел,
И опять я пьяница и мот.
                10 октября          
9 ноября:
Прошли праздники. Было скучновато, но зато тихо.  Без пьянок, обычных для меня в прошлом, без драк. Правда, мы даже и в кино не сходили. Не знаю, почему.
Сегодня на работе как-то посмотрел на себя со стороны:
    Среди болванок, ржавых разно,
    Кружась болваном в путах строп,
    Цепляю весело и праздно
    Очередной свой тяжкий гроб.
***
Сентябрь

Ещё по-летнему берёзы
Клубятся зеленью листвы,
А по ночам уже морозы
Тихонько трогают цветы.
Ещё журчит не уставая,
Река, по-летнему легка,
И ветры лёгкие, как в мае,
Несут по небу облака.
А осень, раздувая пламя,
Грустит последними цветами…
У каждой осени особый,
Свой, неподвластный нам разбег:
Её расцвет – октябрь багровый,
Весенне-влажный, стоветровый…
А там – ноябрь и – первый снег.
    Акростих «Сентябрь» был напечатан осенью 1966 года в местной газете «Под знаменем Ленина». Женя в это время был отлучён от газеты – не имел возможности печататься, и стихотворение появилось под авторством друга Вадима Нестерова.
   Этой осенью я наблюдала Женю в работе скульптора. Стены своей комнаты он украсил изящными горельефами: «Девушка с кувшином» по картине Энгра, а над письменным столом – погрудный бюст А.С. Пушкина. Лепил он из глины, прямо на стене, предварительно забив в стены арматуру в виде толстой проволоки. После просушки, из-за отсутствия обжига, поверхность изделий укрепил краской.
   Комната была не просто уютна, это было одухотворённое жилище творца – художника и поэта. Между письменным столом и кроватью на крохотной тумбочке стояла старинная пишущая машинка «Континенталь», купленная нами на рынке у одноногого инвалида. Вид машинки был весьма экзотичный, но в работе она была никудышной, слишком изношенной: несколько отсутствующих букв были заменены и выделялись большим размером, к тому же неё всё время западали буквы.

      Вечерний экспромт

Окно чернеет глухо,
Там распростёрта даль…
Стучит, кряхтит старуха,
Моя «Континенталь».

Ей от роду полвека,
Полвека – тяжкий труд,
Стучи, моя калека,
Железный полутруп.

Чтоб сбылись наши сказки,
Цветные как пожар:
Тебе бутылка смазки,
Мне жирный гонорар. 

Не утружу нагрузкой,
Щадя твои года.
Ты – немка, а я русский
И это не беда.

Мы вместе торжествуем,
Вдвоём ночей не спим.
И мы сосуществуем,
Как дай бы Бог другим…

Окно чернеет глухо,
Там – распростёрта даль…
Стучит, кряхтит старуха,
Моя «Континенталь».
   
   После женитьбы в январе 1967 года, обратная сторона двери в нашей комнате была записана стихотворением:

             Моей двери

Вот ты стоишь, презрительно и стойко,
Рукой тебя толкают иль ногой –
Пряма, продольно-плоска, и настолько,
Насколько двери должно быть такой.

Не знаю я, и вспомнится едва ли,
Как плотники, набив гвоздями рот,
Подвыпив, с косяками обвенчали
Тебя, сестру калиток и ворот.   

И вот с тех пор ты всё скрипишь тоскуя,
Вовнутрь к стене всё мечешься в углу,
У комнаты последний метр воруя,
Очерчиваешь сектор на полу.

Летай же, дверь, крылато и бескрыло,
Как той незабываемой порой,
Когда ты в ночь за девушкой закрылась,
Чтоб утром распахнуться пред женой.

О как потом безжалостно смывали
Следы подошв! Как старые грехи.
И на твоей фанере начертали
Тебе совсем ненужные стихи.

Скрипи же, дверь, всё злее и победней
До той поры, до той поры, когда
Последний раз, последний раз, последний
Закроешься за мною навсегда!

Стихотворение было написано печатными буквами чёрным лаком по белой краске, и сохранялось пока мы жили в доме Курдаковых.
     Так началась наша семейная жизнь.  Наша шестиметровая комната была с отдельным входом из просторных сеней. Здесь же, в сенях, стояли газовая плита и кухонный стол для приготовления еды. Из сеней была дверь в комнаты, где жила мама Фаина Ефимовна, сестра Людмила с мужем и дочкой Наташей. С ними же жил младший брат Леонид. Внешне красивый дом с окнами в резных наличниках, высокими потолками, очень светлый, но небольшой по площади,  на  жизнь в нём трёх семей не был рассчитан. Дом был холодный без завалинок и в дожди сильно протекал.
   Год 1968 оказался судьбоносным для нашей семьи. В феврале родилась наша первая долгожданная дочка Маргарита. Наша уютная комнатка не позволяла поставить ей кроватку, и она спала в коляске, в проходе между письменным столом и нашей кроватью. На получение жилья от завода рассчитывать не приходилось. Завод строил жильё очень редко, а очередников на его получение – не счесть. Тогда же окончательно пришли к мысли об отъезде из Бузулука.
    Бытовые и семейные неурядицы настолько обострились, что уезжали мы в зиму, не дождавшись весны. Мы были молоды и неопытны. Наверное, разумно было подождать до весны, но безрассудный ветер перемен уже подхватил нас: «…рвануться вдаль, покинуть дом немилый, и весь я ожиданием томим» … (Из забытого стихотворения Евгения Курдакова, осень 1968 года).
Почему в Усть-Каменогорск?  Да нас просто нигде не ждали, нам было всё равно, куда ехать. Почему бы и не в Усть-Каменогорск. Незадолго до этого в Усть-Каменогорске побывал в командировке Женин друг, технолог экспериментального цеха Сексяев: Востокмашзавод поставлял комплектующие детали (долота) для буровых машин, изготавливаемых бузулукским машиностроительным заводом. Вот друг-то и рассказал Жене об Усть-Каменогорске. Вскоре, на письменное заявление Евгения Васильевича приехать работать на Востокмашзавод фрезеровщиком, пришел вызов и обещание жилья в течение двух лет. Подобный вызов был и из Томска, но там жилье обещали в течение пяти лет.
   Евгений Васильевич уехал из Бузулука в сентябре, налегке, с портфелем. Единственное, на чем я настояла, взять пальто. Побывал он в Томске, прожил несколько дней в студенческом общежитии у Игоря Кальвина, моего одноклассника, очаровав студенческую братию эрудицией. Томск – город студенческий, снимать квартиру пять лет очень дорого, оставался ещё как вариант, Усть-Каменогорск, куда и поехал Евгений.
    Я задержалась в Бузулуке на месяц. Сейчас не могу вспомнить и даже представить, как я с восьмимесячной Ритой на руках могла собрать и отправить контейнер и багаж. Контейнер был пятисоткилограммовый, маленький. Загрузила я в него матрац с подушками, мешок картошки (она замёрзла в дороге), несколько банок с вареньем, оцинкованную ванночку, эмалированный таз, магнитофон «Днепр», приёмник-проигрыватель на ножках и самую большую семейную ценность – текинский ковёр. Подобный ковёр есть у Леонида, Жениного брата.
   Мои родители на тот момент как-то не прониклись мыслью, что мы уезжаем, куда-то на постоянное жительство. Они не вникали в наши проблемы – своих было предостаточно при большой семье. Как позже они объясняли, что, мол, ну поехал Женя, да и вернётся ни с чем, мало ли таких случаев.…
   Мой отъезд они «обнаружили» только на вокзале. Я с Риточкой на руках в окружении многочисленного багажа сильно напоминала «даму, сдающую в багаж: диван, чемодан, саквояж…». Я и сама поняла весь ужас предстоящего путешествия только на вокзале. Расставание всегда печально, но мои слёзы повергли родителей в длительную депрессию, и чувство вины долго не покидало их.
   Расскажу подробнее, как я добиралась до Усть-Каменогорска. 
Наверное, переносить такие сложности можно только по молодости, а был мне двадцать один год. И ехала я в «чистое поле», где нашу семью никто не знал и не ждал, в зиму с восьмимесячным ребенком, с коляской (а где будет спать ребёнок?), с двумя сумками: с пеленками и ползунками, с продуктами для себя и ребенка. А ещё был громадный немецкий чемодан с деревянными обручами с нашей зимней одеждой и обувью и с детскими вещами. Мне предстояли две пересадки: в Кинеле под Куйбышевом (ныне Самарой), и через двое суток – в Новосибирске. Самостоятельно с такой кучей вещей я не смогла бы даже сдвинуться с места, поэтому на всех пересадках до здания вокзала меня сопровождали делегации сочувствующих пассажиров. Всего дорога заняла четверо суток. Еще одна сложность: отопительный сезон в поездах еще не начался, в вагоне было довольно холодно, пеленки и ползунки плохо сохли. Под стук колес приходили тревожные мысли: встретит ли нас Женя? Телеграмма о нашем выезде из Бузулука была отправлена в Усть-Каменогорск на главпочтамт «до востребования». Я не знала, где он временно остановился, и если нас не встретят (вдруг не получил телеграмму?), куда идти.
   И только природа за окном была безмятежна и прекрасна: кружился редкий снежок, текла едва угадываемая под сугробами тёмная речка, величественные сосны и подступающие вплотную к рельсам заснеженные скальные выступы на время отвлекали от тревожных мыслей. И поезд, не спеша, огибал эти каменные, торжественные в своём великолепии природные изваяния, показывая то дымящий впереди закопчённый локомотив, то болтающийся последний вагон.
   Встретивший нас на вокзале Женя был потрясен обилием багажа и сопровождающими нас пассажирами, я же – его внешним видом: похудевший и почерневший лицом, что и не удивительно, – при двадцатиградусном морозе ходить в туфлях и берете…
   В Усть-Каменогорске в тот год случилась ранняя и суровая зима. Уже в начале октября лежал снег, и морозы достигали двадцати градусов. Летние туфли при таких морозах – это, конечно, гарантированная простуда.
Флюс и гайморит сделали лицо мужа асимметричным, как бы съехавшим набок. Часть багажа сразу сдали в камеру хранения – его было не унести даже в четыре руки. Женя вечером, в несколько приёмов, принес эти вещи домой.
   Выяснилось, что из-за болезни на работу он не устроился, но квартиру снял недалеко от вокзала, на Защите (пригороде Усть-Каменогорска). До моего приезда он жил в комнате для командировочных, находящейся при заводском общежитии. Интересно: в эти дни, т.е. в первые же дни пребывания в Усть-Каменогорске, он посетил литобъединение при «Рудном Алтае», и познакомился с председателем литобъединения Владленом Шустером .
  Я зря опасалась, что нас не встретят: последние два дня перед моим приездом, Женя встречал поезда: московский – ночью и бийский – днем.
   Был будний день, мы шли через перекидной железнодорожный мост, внизу на путях стояли гружёные, готовые к отправке платформы с рудой, углем, металлом и лесом. Женя нес, укутанную в одеяло спящую Риточку. Одну остановку мы проехали на трамвае.
   Но теперь мы были вместе, и предстоящие невзгоды совсем не пугали нас.
Было холодно, в морозном тумане стояли столбы белого дыма. В каком-то дворе я заметила колодезный журавль и со страхом спросила: «В какую же деревню ты нас привез?» …
   Так начался новый этап жизни нашей молодой семьи. И в этой новой жизни нам выпадет много испытаний на прочность, и мы выдержим их.  И, как награду, получим в будущем много удач и счастливых дней жизни, убедимся не один раз в надёжности наших отношений. В земной жизни, видимо, нет случайностей, есть судьба, которая привела нас однажды в промышленный, находящийся на окраине страны город Усть-Каменогорск, Восточного Казахстана, ставший нам второй Родиной. Евгений Курдаков издаст более десяти книг в Казахстане, России, Болгарии, Германии и др.   станет лауреатом множества литературных премий, в т.ч. и почётной юбилейной Пушкинской премии 1999 года, станет Академиком Петровской академии наук и искусств, переводчиком Абая, и Низами. Но обо всём по порядку.

Квартирантское наше житье…

Защита. 1968-1970 г. 

Песенка
о станции Защита
               
Мы живем на станции Защита,
Мы со всех сторон защищены:
Сверху небом кровельным обшиты,
Снизу – грязью разной толщины.

Мы – приставка – усть – мы – недогород,
Частный сектор, выселки, шанхай,
Щебень улиц в пыль навек размолот,
И к сараю лепится сарай.

На окошках ящики с рассадой,
По задворкам ржавые репьи,
Каждый дом из собственного сада
Щерится собакой на цепи.

Лишь порой, раздвинув тьму ночную,
Разбудив провинциальный рай,
Дребезжа, в кривую Деповскую
Зашмыгнет испуганный трамвай.

Зашмыгнет – и вынесется с громом…
К нам, расчистив города нутро,
Вынесен базар горисполкомом,
Как во двор помойное ведро.

Валит город к нам ежевоскресно,
И торгуясь яростно весь день,
В толчее бесжалостной и тесной
Продает друг другу дребедень.

Банки, склянки, нитки и иголки,
Тряпки, тяпки, валенки, стекло…
Приезжайте к нам на барахолку,
Мы посмотрим ваше барахло.
                1969 г.

  Первое наше жилище в Усть-Каменогорске находилось по улице П. Бажова, дом 295, в районе станции Защита. Это была пристройка к небольшому деревянному дому, специально построенная для квартирантов. Пристройка была заливная, из шлакобетона, прохладная летом и очень холодная зимой. Открыв уличную дверь, попадаешь в сенцы, из которых две двери: прямо – к квартирантам и вправо – на хозяйскую половину. Квартирантская половина представляла собой комнату с низким потолком, стоявшая ближе к входу печь как бы отделяла жилую, чистую часть от кухни. Такая планировка встречается в крестьянской избе-ординарке.
    Встретили нас радушно: на нашей половине была истоплена печь и сварен борщ. Оказывается, моего приезда ждали, и печь топили уже два дня. Хозяйка дома –  Поцелуева Арина Севостьяновна, дородная женщина восьмидесяти трех лет (царствие ей небесное, вечная память), язык не поворачивается назвать ее старухой, – обладала легким, не по возрасту характером. Всегда в платочке, руки под фартуком, как будто придерживает трясущийся от смеха живот, лицо полное, без морщин. Рядом с ней дед в шапке набекрень (одно ухо плохо слышит), маленький, щуплый, с роскошной белой бородой.  Позже бабушка, так мы ее звали, пренебрежительно о нем сказала: «не родной дед, приблудный». Дед присматривал за хозяйством, топил печь, носил воду и следил за квартирантами, был очень подозрителен и осуждал бабушку за легкомысленность и доверчивость. Помогать в уборке по дому приходила немолодая племянница Аграфена.
   Вскоре мы узнали, что хозяева наши – староверы-беспоповцы, начётчики 
(блюстители старой веры), к ним часто приходили для бесед единоверцы.
   Получали ли они пенсию, – я не помню, разговоры на тему, когда принесут пенсию, никогда не велись. Стабильной статьей их маленького бюджета была квартплата с квартирантов.  И за исполнение каких-то религиозных обрядов прихожане рассчитывались продуктами.  В дровяном сарайчике
мы увидели мешок мороженого чебака. Мешок топорщился, как будто был набит щепками. В пост наши хозяева варили из этой рыбы уху и жарили на сковороде, но не на масле, а на воде. Нас в свою веру не пытались обращать, а на заданные вопросы отвечали охотно, особенно бабушка. Рассказывала она о старой жизни, о себе молодой, не скрывала даже «грехов молодости», но об этом позже...
    Жизнь в Усть-Каменогорске началась сразу же с трудностей. Не было денег, чтобы купить немедленно уголь и дрова. Риточку отдали нянькам, семейной паре, не имевшим собственных детей, т. Ане и д. Грише в возрасте где-то за сорок. Жили они в крошечном домике-скворечнике, недалеко от нас. Домик был очень теплый и уютный, содержался в исключительной чистоте и порядке. Риточку они любили, и она охотно оставалась у них.
На работу на Востокмашзавод мы устроились быстро, Женя – во 2-й механический цех фрезеровщиком, я – в этот же цех контролером ОТК.
   Уголь хозяева давали нам в долг, отмеряя железной пятилитровой банкой из-под повидла. Дед скрупулезно следил за долгом и ставил углем палочки на белёной стене сарая. С первой же получки купили уголь и вернули долг хозяевам. Вместо дров купили на мебельной фабрике отходы в виде обрезков фанеры, шпона, дощечек. Этими отходами тогда отапливался весь частный сектор Защиты. После расчета за квартиру, топливо, няньку выяснилось, что денег осталось только на картошку и самое необходимое для ребенка. В дневниковой повести-эссе «Ангел, бабочка, цветок» Евгений Васильевич так написал об этом    времени:
   16 октября, среда
   …Вспомнил конец октября 1968 года (34 года назад), Усть-Каменогорск. Мы только приехали, я купил мешок картошки и ждал трамвай на Защиту около этого магазина. Было холодно, тоскливо, одиноко. Трамваи шли переполненные, я никак не мог забраться со своим мешком. А над магазином светилась странная надпись: «О бакалея, О гастрономия» (Буквы «О» получались от бездарно сделанных неоновых кругов вокруг невидимых ночью картинок). Этот сумасшедший пафос дикой надписи, холод, одиночество впервые родили у меня мысль «зачем мы сюда приехали? »... Однако через годы привыкли, обжились и были временами даже счастливы…
   В ту зиму были страшные морозы. К середине зимы они стабильно держались на 45 градусах.  Вскоре вышла из строя водопроводная колонка (лопнул чугунный корпус), находившаяся недалеко от нашего дома. Пришлось набирать воду у соседей из колодца-журавля, ему такие морозы были нипочем, только обледенел сруб, едва пропуская ведро.  Представьте картину: мы в хозяйских валенках, я – с головой, укутанной шалью, с санками, заставленными флягой, стиральным бачком и ведрами, набираем воду себе и хозяевам и везем, протискиваясь по узкой, протоптанной в сугробах тропинке. Весной обнаружилось, что вымерзли окрестные сады.
   В цехе настолько было холодно, что замерзала эмульсия на станках. В таких условиях не могли работать и люди, как бы тепло ни одевались. Был конец года, летели все планы, чего, конечно, в те годы не могло допустить руководство завода. Рядом со станками поставили железные бочки с горящим углем. Это как-то спасало положение: рабочие выключали на время станки, чтобы погреть руки о стенки бочки. К концу смены, правда, болела голова от угарного газа.
   Помнится, едем с Женей после 2-й смены домой, время около 12-ти ночи. Пустой, едва освещённый внутри, мёрзлый, трясущийся и грохочущий на стыках трамвай. Окна внутри покрыты толстым слоем снежной наледи. Усталость заставляет мужа положить голову мне на плечо. На своём сиденье дремлет вымерзшая насмерть кондукторша, качаясь в такт вагону. Трамвай раздвигает, врезается светящимся конусом в ночную промозглую тьму. Закрыв глаза, мнится мне, что мы в поезде и едем в Бузулук, в родной дом, в нашу крохотную тёплую комнатку. Как бы подтверждая несбыточную мечту, звонко раздаётся гудок тепловоза на близкой Защите…
 И отрезвляет мысль, что еще нужно идти за спящей Ритой к няне…
    Дома невозможно согреться. Женя затапливает печь, и мы терпеливо ждём, пока она разгорится и нагреется комната, тогда только можно развернуть из одеяла нашу девочку. И тогда мы стали работать в разные смены. Печку топили круглосуточно, как доменную печь.
   Наша первая зима в Усть-Каменогорске мне навсегда запомнилась арктическим холодом и хроническим недосыпанием. Первая смена на заводе начиналась с 7-ми утра, поэтому я вставала в 5 часов, собирала и заносила Риту няне.  Со второй смены приходил в 12 ночи муж, и я встречала его. Такой вот круговорот жизни. 
   На заводе в конце каждого месяца бывали авральные дни, – гнали план. Станочники всей бригадой оставались на вторую смену до утра или с утра до 12-ти ночи. Оплата была аккордно-премиальная, и люди шли на это, чтобы заработать. Была еще «калымная» работа. Это когда идет большая партия деталей. У каждого опытного станочника в тумбочке возле станка есть заначка, т.е.  изготовленные им самим хитрые приспособления, ускоряющие и облегчающие процесс обработки. Такие приспособления прячут от технологов, т.к. они моментально эти новшества берут «на вооружение»: оформляют рацпредложения и срезают расценки. Но пока технологи «спят», «калым» существует. Калымная работа бывает таковой и за счет быстроты, если крановщица работает с тобой в паре. А если нет, то приходится деталь поднимать и закреплять на станке самому, как говорится, «от пуза». Поэтому у многих ребят были сорваны спины. Утром, принимая и проверяя качество сделанной работы, вижу осунувшееся лицо своего мужа, красные утомленные глаза.  Подбадриваю его обещанием горячей еды, чая на печке и протопленной комнатой.
   В это время Женя дружил с бригадиром фрезеровщиков Володей Шумским. Володя стал прототипом Горского в повести «Ветер пролета». Он профессионально занимался мотоспортом, сам изготавливал из титана и заменял какие-то детали для мотоцикла (для прочности) так же, как и Женя, имел 5-й разряд фрезеровщика. Иногда я замечала между ними соперничество, на этой почве, кажется, они и раздружились. А до этого Володя часто приходил с женой и трехлетней дочкой к нам в гости.
   На долгое время сохранились дружеские отношения с китайской семьей Чжоу, жившими с нами по соседству. В годы «культурной» революции довольно часты были случаи перехода китайцев через границу. Бежали в одиночку и семьями. Такими вот были и наши друзья: Анатолий и Катя – так по-русски, они представились нам. Они были близки нам по возрасту, по интересам (Анатолий увлекался фотографией), у них были две дочери: Лена и Лона, младшая – ровесница Риты. Семья Чжоу поселилась в Усть- Каменогорске раньше нас. Анатолий, бывший кадровый офицер китайской армии, здесь работал на хлебозаводе, развозил на машине готовый хлеб по магазинам, а Катя работала в швейном ателье. Положение их было сложным и даже унизительным: у них не было советских паспортов, за ними велся досмотр, они постоянно где-то отмечались. Спустя много лет, в годы перестройки, Катя с детьми и внуками ездила в Китай.  Анатолий к тому времени уже умер – от тромба, закупорившего артерию.  Время окончательно разъединило их судьбы с исторической родиной. Лена и Лона, закончившие Томский институт, вышли замуж за русских парней и осели в России. Катя, доработав до пенсии, тоже переселилась ближе к дочерям.
   Ну, а тогда мы свой первый Новый год встречали у них в доме в компании их друзей и родственников. До сих пор помню невероятно острую дунганскую лапшу ручного изготовления с такими же немыслимо-острыми приправами. Ещё ели какую-то соленую брюкву и капусту, с травами и приправами, от которых невозможно было оторваться, слушали китайские песни и анекдоты в переводе Анатолия, очень острые и забавные. Анатолий хорошо знал русский язык, его мать была русской. Катя понимала, но говорила с трудом. Однажды я увидела, как изготавливают такую лапшу: лапша в мотках растянута на вытянутых вперед руках и раскручивается по окружности, затем   моток складывается пополам и снова раскручивается на вытянутых руках. Таким образом, лапша становится очень тонкой. Видимо, процесс изготовления лапши был трудоемкий, так как Анатолий и Катя крутили лапшу по очереди. Варили лапшу в казане целым мотком, и в тарелках она была тоже в мотках. И ели её не разрезая, низко наклонив голову над тарелкой, иногда поправляя поток лапши деревянными палочками. Мы же кое-как приспособились есть лапшу вилкой, как спагетти.
   На стенах в их доме было много вышивок в китайском стиле, гобеленов с цветочными узорами, с драконами. Помню композицию миниатюрных бегущих лошадок (резьба по кости), стоявшую в серванте.
    Комната наша, несмотря на все сложности, была уютна и достаточно обжита. Через месяц после нашего приезда, пришел контейнер с вещами. Теперь у нас был и магнитофон «Днепр» (по нему особенно скучал Женя) и тумбочка со стоявшим на ней приемником, роскошная по тем временам плюшевая немецкая скатерть на столе, гобелен на стене у Риточкиной кровати. По приезду я сразу повесила на окнах светлые занавески.  Но и это еще не все. Женя гуашью расписал печку цветным забавным рисунком: красные черепичные крыши домов, некоторые с башенками, на ближней –  парочка: кот и грациозная извивающаяся кошечка. Кошки черные. «Наша домна» живописно преобразилась.
   Хозяйке рисунок на печке очень понравился.  Она просила Женю ей тоже расписать печку, да видимо, дед сильно разбухтелся, кержакам такие вольности не позволялись.
    К Новому году, в 10 месяцев, встала на ноги Риточка.  Для нее из мебельных обрезков Женя смастерил маленький столик с расписной столешницей. Дочка наша заговорила рано, была общительной и жизнерадостной, доставляла нам много радости и счастья. Светленькая, с волнистыми волосиками, бегала она, не зная проблем, и было особым счастьем фотографировать её, покупать игрушки, наряжать в платья, завязывать бантики.
  Растапливая каждый день печь обрезками из мебельной фабрики, Женя всматривался в текстуру шпона.  Находил интересные по красоте ореховые каповые распилы, что-то подрисовывал карандашом и получались интересные вещицы: плывущий среди высоких волн парусник   с чайками в небе, или караван верблюдов с погонщиком в чалме на ослике, или смешная обезьянья мордочка.  Позднее он карандаш заменил на электровыжигатель. Так зарождалось увлечение флористикой и начинался Художник и Мастер Евгений Курдаков.
   Одним из первых приобретений этого времени, была покупка фотоаппарата «Смена». Простенький, но качественный фотоаппарат был вскоре заменён на профессиональный ФЭД, верно служивший все годы нашего проживания в Усть-Каменогорске. Множество прекрасных чёрно-белых фотографий, сделанных Женей, навеки запечатлели этапы жизнь семьи, путешествия и взросление дочерей, возрастные изменения нас. Очень много семейных фотографий сделаны со штатива, автоматически, и тогда на снимке запечатлён сам фотограф. Печатали фотографии поздними вечерами, уложив детей спать. На все времена бессменной лаборанткой при печатанье снимков была я. Мне же доставалось за все технические огрехи, во всём всегда была виновата я. И всё же очень интересно было наблюдать, как в тишине, в волшебном красном свете фонаря, в ванночке с проявителем медленно появляется очертание, с каждой секундой становящееся всё более объёмным от появляющихся светотеней и узнаваемым родным лицом.
   В конце 80-х годов увлечение Жени фотосъёмкой прозвучит в стихотворении, которое войдёт в первый поэтический сборник «Сад мой живой», Алма-Ата «Жалын» 1984
Фотограф

Я к старости стихнув, фотографом стану,
И в парке раскинув треногу и зонт,
Душой осветлённой жалеть не устану
Закаты, летящие за горизонт.

Любить не устану ту зыбкую вещность
Теней, мимолётностей, полутонов,
Что раньше не видел, надеясь на вечность,
Что, в общем, и видеть-то был не готов.

Что доски пластая, что вирши верстая,
Сквозь юность спеша, разглядеть не успел,
Быть может, к концу не спеша наверстаю,
Пока не останусь совсем не у дел.

Чтоб с этой убогой и ветхой обскурой,
Бесстрастно смотрящей сквозь жизнь и сквозь вас,
Стать в парке том старом такой же фигурой,
Как эти обычные ясень и вяз.

А к вечеру по отдалённой аллее,
На плечи накинув треногу и зонт,
Неспешно уйти, ни о чём не жалея,
Навстречу закату за свой горизонт.

   Каждый день приносил радости бытия.  Морозы спали, всё ближе была весна... Зарплата наша, по сравнению с бузулукской, была больше, тогда здесь выплачивали казахстанский 15% коэффициент. Очень хорошее было материальное и продовольственное снабжение, много было импортных вещей.  Мы постепенно встали «на ноги». К весне, которая была не за горами, стало ясно, что мы прижились и остаемся жить в Усть - Каменогорске до получения обещанного жилья.
    На Пасху рано утром торжественно пришли хозяева, у деда в руках эмалированный чайник, у улыбающейся бабушки – тарелка с крашеными яйцами и два металлических рубля.
   – Христос Воскресе!  – троекратно целуемся – Воистину Воскресе!       Обмениваемся яйцами и получаем по рублю. В чайнике у деда была самогонка.
   С хозяевами нам необыкновенно повезло. Бабушка нас любила, как родных, да и у нас роднее ее здесь никого не было. Она частенько заходила к нам, удобно садилась на табуретку и неспешно рассказывала о былом.
Рассказы бабушки Арины Севастьяновны Поцелуевой:
    – Выдали меня замуж в 12 лет, а мужу было 16 лет.
   – А зачем так рано?
   – Завидная невеста была, из хорошей, богатой семьи. Могли другие опередить.
    – А как же…?
    – А я с мамушкой (свекровкой) спала, так четыре года за ее юбку и продержалась.
   –А муж?
   – Он ходил следом, подкарауливал…
   –Ну и как, подкараулил?
   – Мне было уже 16 лет, пошли мы с ним на гулянку, да там выпили. Домой возвратились, ну и … Бабушка лукаво улыбается, – А потом Хомушка (Фома) родился, а всего десятерых родила, в живых пятеро осталось. Одна дочь Татьяна, остальные сыновья. Я по молодости бабничала – роды принимала, от ненужных тягостей освобождала.  Только грех это большой, теперь вот замаливаю. Наша семья постоялый двор содержала, муж в частых разъездах был. Ну, а дело-то молодое… я красивая была, веселая, мужики липли … Случалось и забеременеть.
    –И как-же ты, бабушка, избавлялась?
    –А вот низ живота давлю-давлю, да и выйдет все. Один раз только не получилось, Гришенька родился. Я его родила в 53 года. Узнала что беременна только когда он пошевелился. Пошла к врачам, уж я плакала-плакала, уговаривала, дали мне таблеток. Только не помогло. И до этого свой способ не помог, видно, уже срок большой был или суждено было Гришеньке родиться. Уж я и в бане парилась, и тяжелое поднимала, ничего не помогло, осталось ждать, кого рожу.
   – А кого рожу после всего-то? Вот и затаилась я до родов. Думаю, рожу, да посмотрю, если урод, – задушу, скажу, что мертвым родился.
   – Родила в срок, в амбаре, никто и не знал. Мальчик хорошенький! В амбаре крыша щелястая, так я его поднесла к свету, рассмотрела – не урод, да и в избу принесла.
   К сожалению, я не все запомнила, что рассказывала Арина Севастьяновна, 40 лет прошло с тех пор, многое забылось.
    Семью их после революции раскулачивали несколько раз. Все отберут и сплавят по реке. Особую ценность представляла швейная машинка Зингер, бабушка шила на ней фуфайки для всей деревни. Её-то и забирали в первую очередь. Жили в это время на заимке, в лесу.
   – Через несколько лет – мы опять богатые. А в деревне за это время все обносятся, шить-то некому. Зовут обратно и машинку возвращают. А потом снова раскулачат, опять кому-то машинка приглянулась. Только ведь на ней еще и шить надо уметь.
    Летом 1969 года Женя впервые выехал за город, – в Горную Ульбинку. После оренбургских ковыльных степей, глинистых невысоких холмов-отрогов Уральских гор, спокойной реки Самарки – каменный массив, цветы и разнотравье Алтая, безграничное многообразие этой земли, увиденное впервые, завладело и уже не отпустило его до конца жизни. Начались постоянные поездки за корнями в Топиху, Тарханку, Черемшанку, на Ульбу. Ездила и я с ним за ягодами и грибами. 
   В августе 1969 года поехали в Бузулук, в свой первый отпуск, с полуторагодовалой Риточкой, хорошо одетые, с подарками. В родном городе было много встреч с друзьями. Остались фотографии с той поездки.
    Исключительное значение в нашей семье придавали книгам. Они были всегда – свои или библиотечные. В первые квартирантские годы пользовались защитинской библиотекой, находящейся при клубе «Колос», что возле элеватора, там же смотрели кино. Вспоминаю, как Женя водил двухлетнюю Риточку первый раз в кино на «Неуловимых мстителей».
    Минут десять Риточка сидела спокойно на коленях, потом сползла, постояла рядом и потихоньку пошла по рядам.  За ее передвижением он наблюдал по шуршанию конфет, шепоту и сдержанному хихиканью. Потом стало тихо, и он забеспокоился. Вдруг в полумраке зала увидел карабкающуюся   на сцену по ступенькам Риту. Затем она возникла на экране и обеими ручками захлопала по нему, чем вызвала хохот зрителей. Включили свет, и им строго посоветовали покинуть зал.
    Наше «квартирантское» относительное благополучие закончилось через полтора года со смертью Арины Севостьяновны. Умерла она в январе 1970 года от инсульта, проболев дня четыре. Перед смертью, будучи в сознании, наказывала не обижать ее квартирантов. Хоронить приехали все ее дети. Привезли деревенские продукты для поминок: мясо, соленые грибы. Тогда-то мы увидели ее сыновей: старшего Хомушку, так называла его Арина Севастьяновна, бородатого деда и Гришеньку, младшего, последыша, тридцатилетнего блондина-красавца, баловня женщин, что немудрено при  его внешности и  должности  директора райпотребсоюза. Руководила всем дочь Татьяна, умело и споро, немолодая, заплаканная женщина.  Дед сразу куда-то ушел, даже и на поминках не присутствовал, больше мы его не видели.
   После похорон зашел к нам Григорий и предложил купить дом – не дорого. Услышав отказ, сказал, что дом будет продаваться и, возможно (так оно и случилось), новые хозяева не захотят держать квартирантов.
   Новая квартира нашлась сразу, к нам пришли сами хозяева. Им было где-то за шестьдесят: высокий худой дед и невысокая хозяйка. Дом находился на окраине Защиты, далеко от автобусной остановки.  К этому времени я устроилась на работу в Заульбинское отделение госбанка бухгалтером, ждала второго ребенка. Риточке дали место в детском саду, а Женя по-прежнему работал на машзаводе.
 Вечером, возвращаясь из садика, каждый раз в трамвае Риточка показывала пальчиком и кричала: 
    –  Смотрите, смотрите, ведь это мамина банка, здесь работает моя мама!                Недалеко от защитинской автобусной остановки мы отдыхали в привокзальном скверике. Риточка, сидя на скамейке, ела мороженое и рассматривала стоящего спиной к нам дедушку Ленина, который вытянутой рукой в сторону защитинского перрона указывал направление в наше светлое будущее. Дальше мы уже шли без остановок до самого дома.
    В большом, с высокими потолками современной постройки хозяйском доме нам сдали зал с прилегающей к нему спальней. Казалось бы, что может быть лучше? Но хозяева постоянно смотрели свой телевизор в зале, а спальня наша отделялась только занавеской. Кроме того, наши хозяева научились в полной мере использовать дармовой труд своих квартирантов. Жене вменялась в обязанность заготовка дров на зиму на весь дом. Хозяин выписал списанные гнилые шпалы и требовал ежедневной плановой распиловки одной шпалы в день. Почему-то пилить надо было непременно ножовкой. В субботу – та же самая шпала плюс натаскать воды в баню. На мне лежала обязанность мыть полы два раза в неделю и стирать хозяйское белье. Самое ужасное, это когда хозяйка будила нас в пять утра, беспардонно заходя к нам в спальню:
   –  Вставай, печку затопила, готовь завтрак и обед. Плиткой пользоваться нам не разрешали, т.к. счетчик был общий, поэтому надо было готовить, пока топится печь, одновременно с хозяйкой.
   Через неделю такой жизни я стала искать другую квартиру, что было трудно с ребёнком в два с половиной года и семимесячной беременностью. Известно, что хозяева не хотят квартирантов с маленькими детьми. В поисках жилья я скрывала живот надетой поверх тёплой кофтой, и весьма успешно.
   Тетя Маруся, наша следующая хозяйка, недавно продала в деревне свой дом и купила дом в городе. Он как бы состоял из двух маленьких саманных домиков, соединенных общими сенцами. Находился дом на улице Ворошилова, 97 (теперь на этом месте построена школа).  Тетю Марусю кто-то хорошо «проинструктировал», по каким принципам выбирать квартирантов: ни в коем случае с маленькими детьми!  Через день, увидев меня без маскировки, она сокрушалась, что не доглядела такой «изъян» в квартирантах. Но отношения сложились хорошие, на годы. Рита, придя из садика, часто шла на ее половину, брала за руку и вела в огород: «Пойдем, тетя Маруся, в огород, я тебе огурчик сорву». Или: «Пойдем, тетя Маруся, в огород, папа с работы пришел, сильно огурчик хочет». Это очень забавляло нашу хозяйку. Здесь мы прожили всего три месяца.
   В те годы ещё не было УЗИ, а очень хотелось знать пол будущего ребенка. Спрашиваем Риточку: кто у тебя родится братик или сестренка? Важно отвечает: 
    – Родится девочка, назовем Мишкой!
   Между тем подходили к концу два года ожидания обещанной квартиры. Мы видели, что новые дома не строятся, а очередь на жилье растёт. Женя один раз пошел на прием к директору, был встречен холодно и от дальнейших посещений отказался. Остальные разы ходила портить настроение себе и директору я. Конечно же, мы обладали гарантийным письмом на жилье и могли его требовать по праву. Но, сходив к юристу, я выяснила «проколы» этого письма, случайные или заведомые, не знаю.   Так, в письме не было оговорено, какую квартиру (сколько комнат) нам гарантируют через два года безупречной работы. Письмо было напечатано не на фирменном бланке и подписано зам. директора, а не директором. Я продолжала упорно ходить, не пряча живота.
   Зам. директора по быту Ким Юрий Петрович поднимал голову от бумаг и, проговорив, что ничего нет, продолжал свою работу. Его смуглое восточное лицо было маской, лишенной какого-либо выражения и чувств.  Я, поплакав в коридоре от перенесенного унижения, шла домой.
   18-го сентября родилась Юля. По-летнему теплым днем возвращались мы из роддома с букетом астр. Женя нес новорожденную. Шли по тополиной аллее, заваленной опавшей листвой, которая шуршала под ногами. Сквозь кружево тополиных ветвей с синего неба слепило глаза яркое солнце. Мне было 23 года, Жене – 30, и вся жизнь с невзгодами и болезнями, с радостями и победами была впереди, и мы были молоды, счастливы и сильны. И не пугало даже отсутствие квартиры при двух детях.
   Спустя неделю после роддома с Юлечкой на руках я снова пришла в ненавистный кабинет. Мне показалось, что меня ждали, предложили сесть. Юрий Петрович Ким вышел из-за стола:
    – В коммуналку пойдете? На три хозяина?  Ну, нет больше никакого жилья, сами видите!
    И я обреченно согласилась. Так, спустя ровно два года   после нашего приезда в Усть-Каменогорск, в октябре 1970 года, мы получили свою первую квартиру. Юлечке был месяц, Рите – два с половиной года. Письмо, гарантирующее нам жильё через два года безупречной работы, было порвано на моих глазах. 
 
Коммунальное житье. 1970-1975 гг.

   Незадолго до переезда в коммунальную квартиру Женя получил производственную травму. Виноват был он сам.  Установив на станке деталь и не закрепив её, он отлучился по каким-то делам, а вернувшись, включил станок, не проверив крепёж детали. Незакрепленная деталь слетела со станка и ударила в низ правой щеки, ближе к губе.  Несмотря на незначительную рану, была большая потеря крови (из-за пробитой лицевой артерии).              Производственная травма – всегда   ЧП на любом предприятии, и администрация завода всеми способами старалась её скрыть, чтобы не портить производственные показатели. Способ скрыть происшедшее –  только один: пострадавшего отпускают домой до полного выздоровления с просьбой не обращаться к врачу. Так было и в этот раз. Но у Жени потеря крови неожиданно дала осложнение: поднялась высокая температура, и участковый врач выписал направление в стационар, с диагнозом «воспаление легких». С большим трудом мы перевезли наши вещи в новую квартиру. В тот же день Женя в тяжелом состоянии оказался в больнице, где выяснилась пятидесятипроцентная потеря крови. Врач, переливая кровь, расспрашивал о причине потери, но Женя скрыл все обстоятельства травмы.
    Выделенная нам комната площадью 18 кв. метров находилась на первом этаже кирпичного дома «сталинского ампира» по улице Ворошилова, 171, в 47-й квартире. Прекрасный кирпичный дом с магазином на первом этаже, рядом с Дворцом металлургов. Дом нашей мечты. Нас не смущало, что окно нашей комнаты выходило на трамвайную линию, и сторона оказалась несолнечной и шумной, какие мелочи, ведь отныне она была навсегда нашей! Комната с высокими стенами, с лепниной на потолке, очень теплая.
   Соседи по квартире – наши же заводчане, терпеливо ожидающие свои отдельные квартиры. Забегая вперед, скажу, что никто из живущих в нашей коммуналке не получил на Востокмашзаводе отдельную квартиру – заводом дома не строились.
   Всего в коммуналке проживали одиннадцать человек. Через коридор, напротив нашей комнаты, жила семья токаря   Шульгина с двумя детьми, дальше по коридору в маленькой комнате – Надежда Дробизова из долотного цеха с мужем и дочкой Аленкой, ровесницей Риты, и нас четверо. Все работали посменно и регулярно встречались в местах общего пользования.
Наш длинный темный пустой коридор буквой «Г» выходил в светлую кухню с тремя столами. Коридор, ванная, туалет, хотя и содержались в относительной чистоте, но были по-казённому скучны, темны и унылы.  Самое лучшее место на кухне, у окна, досталось Шульгиным, они даже обедали там. Они вселились первыми и были старше всех. Я же приготовленный на кухне обед несла в свою комнату на подносе.
   За две недели пребывания мужа в больнице я вполне освоилась в новом жилище, познакомилась и подружилась с соседями.
   Как-то трехлетняя Аленка Дробизова в присутствии Риты назвала меня тётей Катей. Возмущённая Рита сделала руки в бока, топнула ногой:
    – Это – не тётя Катя, это моя мама, не говори плохие слова! 
   Наша трехлетняя Рита доводила Надежду до истерики одной лишь фразой:
    – Тётя Надя, а я красивая!
    – Нет, ты не красивая, ты обыкновенная, ты просто обаятельная, –  заводилась взбалмошная Надька. Но Рита упорно повторяла свою коронную фразу, наблюдая и наслаждаясь произведенным эффектом. Дело в том, что Аленка чаще жила в деревне у бабушки. Она несколько уступала Рите и в общем, и эмоциональном развитии. Надежда, заметив разницу в развитии девочек, конечно же, переживала, и скрывать этого не могла.
   Совместная жизнь трех семей на малой площади, в тесном общении детей и взрослых, требует определенных правил поведения живущих, и там, где они не соблюдаются, жизнь превращается в ад. Нам повезло: не было в нашей коммуналке по три лампочки в местах общего пользования, показания счетчика делили поровну, убирали по очереди общий коридор и кухню, стирали в ванной по отведенным дням. Между соседями не было особой дружбы, были ровные спокойные, терпеливые соседские отношения.
   Однажды, в начале января 1971 года в сорокоградусные морозы, совершенно неожиданно, к нам впервые приехали гости из Бузулука. Сергей и Ольга Гусевы (мои младшие брат и сестра), погодки, студенты медицинского училища, приехали на зимние каникулы. В детстве и юности они были очень дружны, как попугаи-неразлучники, даже профессии выбрали одинаковые. От неожиданности после долгого хохота я начала плакать. Такая получилась нервная встряска. Прожили они у нас неделю, спали на полу, гуляли по городу, фотографировались. Радость общения, молодость не позволили всем нам замечать бытовые неудобства коммуналки. В том же году летом приезжала моя мама – посмотреть и пообщаться с внучками, познакомиться с восьмимесячной Юлей, которую ещё не видела.
   Как-то утром мама причёсывалась в ванной. Трёхлетняя Рита крутилась между нами, путалась под ногами. Вдруг хватает меня за руку и тянет в ванную:
   –  Мама, мам, иди, посмотри, там что-то у бабушки.
   –  Да что там?
   – Не знаю, – что-то!
    Когда мы вошли в ванную, мама расчёсывала волосы и были они ниже колен. Рита никогда не видела таких длинных, пушистых, каштановых волос и сначала даже не поняла, что это.
   В этот же приезд случился такой эпизод. Рита внимательно наблюдала за моими отношениями с мамой, вслушивалась в разговор. Обращаясь к гостье, я называла её мамой.  Наконец Рита не выдержала, взяла нас за руки и говорит, показывая на меня пальцем:
    – Ты мама! А ты, показывая на бабушку, – бабушка! Не путайтесь!
   Наша семья всегда отличалась сердечным гостеприимством. Женя отличался своей щедростью, доброжелательностью, остроумием. Эти качества притягивали в наш дом таких же неординарных людей.
  Одним из них был Владислав Викторович Ядрышников, с которым мы познакомились весной 1970 года. По профессии он был театральный художник, одно время работал на телестудии оператором. На момент нашего знакомства ему было пятьдесят пять лет, он работал главным художником на сувенирном заводе «Оютас».  Это по его инициативе в Усть-Каменогорске был организован и успешно работал около пятнадцати лет цех художников, резчиков по дереву. Встреча с В.В. Ядрышниковым оказалась судьбоносной для нашей семьи. Он убедил меня сменить работу, и я никогда не пожалела об этом, проработав надомно на заводе «Оютас» двенадцать лет. Наши дети всегда были присмотрены и вовремя накормлены, и уроки проверены, и закончили они по две школы.
   Владислав Викторович запомнился мне высоким, худощавым, слегка сутулым, с проседью в густых волосах, в крупных очках. Очень подвижный и в движениях, и в мимике, видимо, сказывалось театральное образование. Много говорил о женщинах, довольно скабрезно, но смешно. Достаточно серьезный разговор как-то вдруг переходил на женщин и заканчивался милой глупостью и хохотом. Одевался стильно: джинсы, клетчатая рубашка, завязанная узлом на животе, шлепанцы на босу ногу.
   Наше знакомство совпало с разводом с очередной его женой, далеко не первой. Видимо, ему было неуютно в этой ситуации, и он много времени после работы проводил у нас. Его «легкое присутствие» не обременяло, да и ему, видимо, было хорошо у нас. В эти вечера много говорили о резьбе по дереву, инструментах, мечтали о лете. Причем, в разговорах об инструментах Женя, как заводчанин, был более компетентен. Позже он даже изготовил для Ядрышникова комплект стамесок. К изготовлению инструмента Женя относился серьёзно. Продумывал и доводил до совершенства чертежи. Стамески с остриём небольшого диаметра изготавливал сам из сломанных метчиков. С большим удовольствием затачивал, а затем полировал жало на войлочном круге. Часть инструмента по его чертежам изготавливали знакомые ребята в кузнице. Этот инструмент отличался особой прочностью и реже затачивался.
   В наступившее лето они много ездили вместе. Как будто Владислав Викторович торопился передать Жене не только мастерство, но и свои угодья. Берега Ульбы и её многочисленные протоки с галечными пляжами, заваленными вывороченными весенними паводками тополёвыми кряжами, всё это были их угодья.  Некоторые почерневшие выворотни до сих пор, спустя десятки лет, ещё лежат на отмелях со следами спилов.
   В начале 1972 года Владислав Викторович скоропостижно скончался от сердечного приступа в своей квартире. С его кончиной мы потеряли очень близкого человека, в житейских советах которого так нуждались, которому бесконечно доверяли. На похороны приезжала из Свердловска дочь Ирина, очень похожая на отца внешне – даже легкой сутулостью и таким же легким характером. Она увезла оставшиеся немногие ценные вещи отца, в том числе коллекцию монгольского оружия. Женя помог Ирине упаковать вещи и, пройдя по пустой квартире, взял на память с подоконника альбом, который не представлял ценности для Ирины. Этот альбом жив до сих пор. По-прежнему хранятся в нем вырезки из журналов, собранные еще Владиславом Викторовичем, его рукописные записи. Позже в альбом добавились чертежи на точеные сувениры, выкройки на серийные резные изделия, разработанные уже Евгением Курдаковым.
   Спустя время в память о мастере Ядрышникове Женя изготовил резное панно из кедра, где изображён Владислав Викторович в берете, в руках – стамеска и необработанный корень. Ныне это панно находится в фондах этнографического музея города Усть-Каменогорска.
   В повести «Купина неопалимая» есть главы, запечатлевшие образ Ядрышникова. И все же это литературный, собирательный образ, идеализированный, зачастую, наделенный чертами характера самого автора.
   Я, в свою очередь, быстро освоила новую работу и научилась пользоваться инструментами: маленьким настольным электролобзиком,  электровыжигателем, только не освоила токарный станочек, всегда боялась, что стамеска может вырваться из рук. По оставленному образцу могла сделать несложную резьбу.
   Уходя на Машзавод, Женя оставлял мне работу, которую вечером заканчивал сам.
   Уже в это время резьба по корню была неплохим подспорьем в нашем семейном бюджете. Такая работа предполагала поездки за город, к реке – за корнями. Прежде чем положить найденный корень в рюкзак, в нём надо разглядеть, увидеть глазами мастера будущее изделие.  Работа с корнями распределялась так: первичная подготовка в виде мойки и очистки корня от коры – это моя работа, она не требует способностей художника. А дальше – основная работа художника, резьба. После этого изделие возвращается ко мне, теперь на шлифовку. Затем – установка изделия на подставку, это –  опять работа мастера. Заключительный этап – отделка: вощение или покрытие лаком – моя работа. По прикидке, неквалифицированная работа составляет шестьдесят процентов всего объёма работы. 
   Мой день начинался с отправки Риты в садик. Для этого приходилось брать с собой и Юлю, завернутую в одеяло. Было очень сложно зайти в   переполненный утренний трамвай с двумя детьми. Иногда, особенно в морозы, если Юля спала, я оставляла её в комнате, попросив соседей присматривать (если кто оставался в квартире).
   Подросшую Юлю частенько на время своей работы, я оставляла на детском стульчике, на просторном подоконнике,  привязав широким полотенцем к спинке. Она могла так сидеть подолгу, рассматривая идущих мимо людей, снующие звенящие трамваи.  В годовалом возрасте её первыми словами были «трамвай» и «дядя».
   К году уже просматривался её генетический характер: спокойный и уравновешенный, склонность подолгу заниматься одним делом. Просыпалась она в пять утра и, если разложить много игрушек на полу, можно было поспать еще часов до семи. Привычка рано вставать по утрам, но и рано ложиться спать сохранилась у Юли до сих пор.
   В 70-е годы Женя написал несколько очерков-сценариев для телестудии, по которым были сняты фильмы. В основу сценариев легли очерки на заводскую тему. Также был задуман цикл фильмов о жизни бригады фрезеровщиков. Позже эта идея реализовалась в книге «Ветер пролета», а фильмы так почему-то и не сняли. Начал писать очерки о заводе с досады, настолько поверхностны и непрофессиональны были в подобных статьях журналисты. Сейчас для многих, интересующихся биографией, загадка, откуда и когда появился вдруг «пишущий» фрезеровщик Курдаков? Ответ прост: писал всегда.
   Неоднозначно было отношение к творчеству Евгения коллег-станочников. Молодые ребята с интересом посматривали в его сторону, прислушивались, пытались понять, а что это ему дает… в материальном отношении. Их постигло полное разочарование – практически ничего. А узнав, что он ещё и стихи пишет, вообще смотрели как на блаженного. О старшем поколении станочников и говорить не стоит.
   Наверное, в оправдание такой ситуации, надо винить тяжелый, монотонный труд, делающий станочника как бы придатком станка. И все эти возвышенные разговоры о творческой работе за станком придуманы журналистами. Только заложенный матушкой-природой творческий потенциал позволяет найти силы для созидательного отдыха, как некоего внутреннего сопротивления этой обыденщине. В большей же части отдых, как смена деятельности – работа на даче, спорт – пока молодой, и это хорошо, худший – пьянство. А пьющих на заводе много, пьют так, что напившись, ночуют в бытовках, не могут дойти до дома.
   В начале 70-х годов Евгений Курдаков – резчик по дереву – стал достаточно известен: сняты два фильма, были публикации в местной и республиканской газетах. Первый фильм снят оператором областной телестудии Жаном Таллаем в конце сентября 1970 года. Фильм снят на узкую пленку и музыкально озвучен. В начале фильма Женя за станком – это единственный сохранившийся кинодокумент работы на заводе. Поражают отточенность движений, профессионализм, сосредоточенность и, конечно, молодость. Во второй половине фильма – Женя за городом, на природе. Осень, плывущий и кружащийся по воде лист, умиротворенность природы и готовые фигурки из корня. Копия этого фильма хранится у нас. Второй фильм снят оператором Анатолием Лаптевым летом 1971 года, в селе Тарханке. Фильм не сохранился.
    В конце октября 1971 года я попала с тяжелым заболеванием в больницу, была операция. Очнулась   в реанимации от непрекращающегося монотонного стука в окно моей одиночной палаты.  Превозмогая боль, повернула голову и увидела в окне Женю, держащего завернутую в одеяло Юлю. Я не слышала, что он пытался сказать, но поняла, что он подбадривает меня, мол, держись, у нас маленькие дети. Чтобы дотянуться до окна, нужно было забраться на очень высокий выступ-фундамент, и в этом ему помог прохожий, державший, а затем подавший в его руки ребенка. Позже, уже в послеоперационной палате, я услышала крики и шум бегущих в коридоре людей. Какого же было моё изумление, когда в дверях я увидела мужа с буквально повисшими на нем медсестрами. Мы только встретились глазами, он успел крикнуть: «держись!», и всё с шумом пропало. Позже он рассказал, как в лабиринте больничного подвала высчитал нужную лестницу и вышел точно на мою палату. Ему хотелось просто увидеть меня живой.
    Дома меня ожидала новость. Годовалая Юля говорила новые, не очень обязательные в её возрасте слова: хлеб, сок, колбаса. В этой непростой ситуации Женя оказался несостоятелен, как отец, он кормил Юлю докторской колбасой с хлебом, и запивала она эту совершенно недетскую еду томатным соком. Еда сопровождалась комментарием: хлеб – колбаса – сок, и в такой последовательности пища попадала в рот ребенку. Просто удивительно, что всё обошлось без последствий. 
    В 1973 году состоялась первая выставка корневой скульптуры. Она проводилась на территории Машзавода в «красном уголке» транспортного цеха. Это была первая художественная выставка за все существование завода. Посетителями выставки были заводчане, оставившие прекрасные отзывы. К сожалению, такое начинание не вошло в норму, а возможно, нашлись бы талантливые люди, оживившие тяжелые заводские будни.
    Выставлялся Женя с другом Иваном Маулем, тоже работавщим на заводе контролером ОТК. Иван был из семьи саратовских немцев-переселенцев.  Рассказывал нам о послевоенных невыносимых тяготах немецких семей, очутившихся с детьми на чужбине, об унижении ни в чем не повинных детей своими же уличными сверстниками. Теперь эта ситуация совершенно понятна, ведь на все есть причина и всегда найдется свое объяснение. Иван запомнился мне как бы погруженным, «в себя», не было в нем радости жизни, радости творчества. Позже я узнала, что у него были проблемы в семье. Уехал он внезапно, не попрощавшись с нами.
***
     Юля росла и развивалась по своим, непонятным нам, законам. Говорить начала рано, пошла в полтора года, была мала ростом. В восемь месяцев обнаружился врождённый дефект глаз: отсутствие бинокулярного зрения. Началось многолетнее лечение очками и медицинской аппаратурой. Привыкала она к очкам  очень трудно. Все куклы Юли были в нарисованных очках, даже любимый жираф Жора был очкариком. 
   Карандаш взяла в руки, когда ещё не ходила. Пальчики сразу правильно сложились и крепко держали карандаш. Мы, родители, долго не замечали чего-то особенного в её рисунках – все дети рисуют. Способность к рисованию у Юли обнаружили в детском саду.
  В детский сад «Подснежник», находившийся у нас во дворе, Юля устроилась сама в три с половиной года. Садик был «ведомственный», и попасть в него, практически было невозможно. Я частенько подводила Юлю к решетчатой ограде, вблизи которой была песочница с играющими детьми. Это был участок воспитательницы Анны Степановны, добрейшей женщины и прекрасного педагога. Иногда Юля протискивалась через прутья ограды и ей позволяли поиграть с детьми. Она умела заинтересовать детей своими рассказами и те группировались возле неё, слушали, играли принесёнными ею из дома самодельными игрушками. Однажды Анна Степановна сказала мне, что договорилась с заведующей детсадом и берет Юлю в свою группу. Дети в группе были старше Юли на год, и ростом она была значительно меньше, но в развитии им не уступала.
   Вот тогда-то и обнаружилась её способность к рисованию. Рисунки были молниеносны, их тут же разбирали дети и раскрашивали. За занятие успевала нарисовать всем детям, причём, с разными сюжетами. Однажды во Дворце металлургов к какой-то дате проводили выставку рисунков воспитанников детских садов. И Юлины рисунки были отмечены положительными отзывами.
  К четырём годам она имела вполне сложившийся характер, была спокойна и уравновешенна, вдумчива и усидчива. Чувство справедливости могло заставить её броситься на защиту обиженного, или постоять за себя. В таких случаях она демонстративно сбрасывала очки на пол и бросалась на обидчика. Выходила всегда победителем, а вот очки частенько разбивались.
  Бывали случаи, когда и отец за неудачные шутки подвергался такой атаке. Как-то в любимой Юлиной книжке, зачитанной и выученной наизусть, он в её отсутствие подрисовал собачке вместо ноги деревянную культю, а главному герою-мальчику подставил под руку костыль. Отец был обескуражен последовавшей реакцией – она кинулась на него с кулаками. Долго со злыми, мокрыми от слёз глазами, стирала резинкой испорченный рисунок, бросала на отца обиженные взгляды.
    Как-то, будучи не совсем трезвым, он носил её на руках. Вдруг слышу:
    – Не дыши на меня, папа, от тебя плохо пахнет. И, вообще, иди спать!
   – Всё, всё, дочурочка, иду спать.
 Такие «вольности» допустимы были только Юле. И я частенько пользовалась таким послаблением, посылая Юлю уложить подвыпившего отца в постель.
    – Папа, право руля, – тебе пора спать!
Её он слушался беспрекословно.
     Женя по своей натуре был семейным и домашним человеком, ценившим и добивающимся комфорта и уюта в быту. И всё это было в нашей семье. Приобретались интересные музыкальные и литературные новинки, не отказывались и от «классики». Для детей покупали пластинки и детские книги. Собирали семейную библиотеку, делали годовые подписки литературно-художественных журналов и газет.
   Женя любил словари, энциклопедии и справочную литературу, как мне помнится, по всем отраслям. Ему всё было интересно. Справочник по геологии читал, как детектив, за обедом. Учебники по дендрологии и торговые справочники (не помню, откуда взявшиеся) мирно уживались с томами этимологических словарей. Много было справочной литературы по резьбе. Тома «Жизни животных и растений» были настольными, постоянно рассматривались и обсуждались всей семьёй. Он умел удивлять и вызывать неподдельный интерес у детей и взрослых. Вспоминаю весёлый хохот дочек по поводу названия жуков – «берёзовая вонючка» или какой-то «калоед». Иллюстрации в книгах часто использовал в резьбе, чтобы добиться сходства.
  Женя почти на всё имел свою точку зрения, зачастую не совпадающую с общепринятой, иногда просто из принципа, вопреки. Он был из числа людей, несущих в мир бунт и озорство. Без таких людей жизнь была бы скучна и однообразна. Как-то на заводе он резко высказался о подвиге Павлика Морозова. Это теперь поступок мальчика-подростка официально признан   неоднозначным, а в 70-е годы это была крамола, за которую можно было крепко пострадать. И в заводской среде   нашёлся   неравнодушный слушатель, попросту осведомитель. Женю вызывали в первый отдел и в партком, где пришлось объясняться за крамольное высказывание, к тому времени он был уже членом партии.
    В первых числах февраля 1972 года Женя тяжело заболел. Начало болезни не предвещало особой сложности – обычные симптомы гриппа или ОРЗ. Но шло время, а улучшения не было, высокая температура не спадала. Участковый врач была обеспокоена и стала забегать к нам уже без вызова. Как-то утром Женя закашлял, и я к своему ужасу увидела на платке пятно крови. Это поразило нас обоих. Я бросилась в «скорую помощь», находившуюся недалеко от нашего дома. Выслушали меня спокойно и посоветовали вызвать врача на дом. А то, что врач придёт только после приёма в поликлинике. И это будет только после обеда?! – никого не волновало. И со мной случилась истерика: я зарыдала, что-то кричала, топала ногами, совершенно потеряв контроль над собой.  Дежурный врач дал распоряжение – ехать.
    Приехавшая бригада тут же отправила Женю в стационар с диагнозом  «круппозное воспаление легких». Счёт шел на часы, начинался отёк лёгких. Участковая врач не смогла своевременно услышать хрипы, т.к. очаг воспаления находился где-то глубоко в лёгких. Увидела я Женю через несколько дней в палате, рядом с кроватью стоял в белом чехле баллон с кислородом. Отходившие от него две трубочки были прикреплены пластырем к щекам и вставлены в ноздри. Вся эта система невидимо, ритмично журчала и булькала. Пролежал Женя в больнице две недели.

                ***
И город, шумно отряхнувшись от метелей,
Готов к свиданию с грядущею весной,
И все больные тихо встали из постелей,
И всю больницу скоро выпишут домой.

Это четверостишие написано выздоравливающим Женей в стенах больницы и записано мною по памяти.
   Вскоре после выздоровления мужа мы получили  вторую освободившуюся комнату в нашей «коммуналке». Комната была большая с окнами на солнечную сторону, во двор и достаточно тихая. Срочно сделали ремонт: побелили стены и покрасили полы. Эту комнату сделали детской. Купили две узкие деревянные кровати, повесили в изголовьях «фамильный» австрийский ковер, поставили шкаф для книг и игрушек, положили на пол палас.
   Женя в силу своего характера нуждался в постоянном общении. Всесторонне одарённый от природы, он умел притягивать и одаривать людей богатством своей души.  К нему тянулись люди творческого склада и разного возраста.
  Знакомство с Вадимом Гуриным, Виктором Веригиным, Александром Романовым и Володей Кисляковым приходится на начало восьмидесятых годов. Все они, кроме В. Кислякова были студентами филфака местного пединститута, все были молоды, красивы и талантливы. Жизнь этих ребят прошла перед моими глазами. Они не изменили своему предназначению, своей судьбе, остались верны своему творчеству.
   Вадим Гурин, Вадик в те годы, был неправдоподобно аристократичен, красив и эпатажен. Высокий, тонкий в кости, с короткой стрижкой, в прекрасном костюме, иногда с тросточкой в руках, он как бы сошел с обложки модного журнала прошлого века. Я видела, как он изящно и естественно пользовался тросточкой, хотя и не хромал. У него был прекрасный голос и хорошая плавная речь, открытый и доверительный взгляд. Вадим прожил короткую и яркую жизнь. Был женат, состоялся как отец – родилась дочь Христина. В его жизни был сложный период, когда он считался политически неблагонадёжным и был под присмотром «органов». Вадим был любим и обожаем друзьями, в его квартире часто вечерами собиралась творческая молодёжь. Свою книгу он не успел издать, не хватило жизни, осталась только скромная «самиздатовская» книжечка у друзей.
   В отличие от Вадима Виктор Веригин был коренаст, склонен к полноте (в 70-е годы), с румяными щеками и лукавыми глазами херувима.  Наверное, он был удачливее своих друзей. У него первого вышла книга стихов, и стала она не единственной, он узнал признание своего таланта в Казахстане и пережил многих своих друзей. Был женат и имел двух дочерей.  Последний период жизни Виктора совпал с перестройкой, безработицей, болезнями и откровенной нищетой в семье.
   Александр Романов запомнился человеком с демоническим характером с чёрными горящими очами (не глазами, а именно очами), непредсказуемый в поступках, беспощадный в оценках, любимец женщин, вернее, баловень женщин, о его похождениях вспоминают до сих пор. Издал несколько книг, последняя – «Политический аппендикс».  Его популярности способствовали частые выступления, вечера со стихами и гитарой, что материально как-то поддерживало его в «перестройку». Был женат в молодости, но большую часть жизни прожил без семьи. Умер скоропостижно, в одночасье и в одиночестве.
    Молодость, чистота и красота этих ребят как-то быстро сошли, наверное, столкнувшись с обыденностями и сложностями жизни, оставив на лице следы разочарования, несбывшихся надежд и водки…Мои воспоминания о пишущих ребятах очень схематичны. Я не способствовала их посещению нашей семьи, опасаясь элементарного пьянства. Вспоминаю один случай   в конце августа 1973 года, Владлен Шустер организовал выступление членов литературной студии в Тарханском клубе перед сельской молодёжью. Перспектива поездки со всеми её предполагаемыми последствиями мне очень не нравилась, и я отговаривала Женю от участия в поэтическом вечере, приводя всякие доводы. Но всё было бесполезно. В последний момент я замочила в таз с водой его брюки (а их было двое), а заодно и обувь. Когда в назначенное время к нам зашёл Владлен, Женя со смехом показал ему замоченные в тазу вещи. Мне как молодой и любимой жене, такие вещи прощались. А выступление в Тарханке так и не состоялось: и поэты, и зрители были пьяны, хозяева имели преимущество – они были у себя дома и не захотели слушать стихи, поэтов прогнали.
    Володя Кисляков, рабочий поэт, электрик Ульбинского завода. На момент знакомства ему было двадцать восемь лет. Полноватый, правильнее – рыхлый, с пухлыми губами, спокойный и добродушный, пока не задевали его стихи и поэзию вообще. Возможно, из-за возраста (были почти ровесники) Женя больше общался с Кисляковым, до самого его отъезда в Рыбинск. Перед отъездом они не просто рассорились, но и подрались. Причиной послужило коверканье фамилий Кисляков – Числяков. Евгения безумно раздражало почитание Володей поэзии Михаила Ивановича Чистякова.
  Михаил Иванович, фронтовик, признанный и обласканный властью поэт Восточного Казахстана, всегда хорошо и большими тиражами издавался.
В семидесятые годы организовал при Доме пионеров литературную студию
«Костёр». Ему удалось зажечь искорки любви к поэзии в юных душах, которую они сохранили на всю жизнь, как и уважение к Михаилу Ивановичу.
Женя иногда встречался с М.И. Чистяковым, бывал у него дома, но друзьями они не стали.
    Своим человеком у нас в те годы был Дмитрий Карлович Мель. Ему было за восемьдесят, он был одинок, жил в коммуналке в нашем же доме. У него была лысая круглая голова в коричневых возрастных пятнах, которую он каждое утро брил электробритвой, крючковатый нос, конечно же, красавцем его трудно было назвать.
   По утрам его можно было увидеть в спортивном синем трико, бегающим во дворе. Едва отдышавшись, он радостно говорил: от инфаркта убежим…
 Нет, убежать не удалось, инфаркт настиг его на больничной кровати.
Он был представителем старой технической интеллигенции со сложившимися привычками и «совковыми» убеждениями. По его словам, имел профессии лётчика, фельдшера и лесничего. А ещё он был пишущим человеком. Названием его рассказа «Вендетта» был назван толстый сборник рассказов, к сожалению, не сохранившимся у нас по причине частых переездов. Когда мы познакомились, он занимался драматургией. В вопросах литературы, он и Женя не имели общих взглядов и были яростными, неуступчивыми спорщиками. Дмитрий Карлович считал, что литература, и поэзия в том числе, должны быть высоконравственной и иметь воспитательное направление. Он не принимал раннюю поэзию Жени (от которой позже отойдёт и сам автор), считая её безыдейной и ненужной. За спиной Дмитрия Карловича Женя негодовал, обзывал старым маразматиком, «фантомасом», но снова шел к нему.
   Дмитрий Карлович обладал уникальными знаниями заповедных уголков Алтая, имел подробные карты, знал множество легенд. Позднее Женя посетит все эти места и не раз вспомнит добрым словом этого, в общем-то, чудаковатого старика. От Дмитрия Карловича мы узнали и заочно познакомились с семьёй Розановых, встреча с которыми была впереди. Мне приходилось бывать несколько раз в квартире Меля, навещать его во время болезни, и всегда оставалось тягостное чувство вины за его одиночество и неустроенность. При каждом удобном случае мы приглашали его к себе. А иногда приходилось оставлять двухлетнюю Юлю под его присмотр часа на три, когда уезжали на худсовет (на сдачу корневых изделий) в «Оютас».
    Дмитрий Карлович считал себя вегетарианцем и говорил о пользе сыроедения. Однако, обедая у нас, от мяса не отказывался, из чего я сделала вывод, что питался он «как проще», по средствам. Ещё он учил меня готовить «кюжю». Это очень просто: варите пшённую кашу и заливаете кефиром, получается кюжю по-мелевски. Ну, о вкусах не спорят.
     Александра Григорьевича Колобка в Усть-Каменогорске сейчас уже мало кто помнит. А тогда в середине 70-х годов это был достаточно известный художник, член Союза художников СССР(?). От природы ярко-рыжий (ко времени нашего знакомства, ему было лет сорок пять), к этому времени его волосы и окладистая борода потеряли природный цвет и были пепельные. К нам он обычно приходил в лёгком подпитии после получения гонорара. В то время он занимался оформительской работой и, видимо, неплохо зарабатывал. Я помню, что он оформил своими работами (чеканкой и пейзажами) какое-то кафе. Даже в хмельном состоянии он оставался интересным и приятным собеседником. Разговаривая, он постоянно что- то рисовал в своем блокноте, и это были прекрасные наброски профессионального рисовальщика. Мне так хотелось, чтобы его рисунки были на разрозненных листах бумаги и остались бы у нас. Иногда я спиной чувствовала на себе его цепкий взгляд и, обернувшись, встречалась с его глазами.
   – Ничего, ничего, Катя, ведь я же художник, мне всё интересно, – на мой немой вопрос отвечал он.
   И я видела и понимала, что это, действительно светлое око художника и ничего более…
   Александр Григорьевич рассматривал резьбовые работы Жени, давал дельные советы. Любил рассматривать Юлины рисунки, восхищался детской фантазией и оригинальным восприятием мира. У него было трое детей, все огненно-рыжие. Колобок любил повторять: Бог Троицу любит. Все дети огненно-рыжие. Младшая, любимая дочка красавица-огонёк. Старшая дочь, кажется, стала художником-профессионалом, рисовал и сын.
   Однажды лёгкое застолье как-то незаметно перешло в затяжное, и я с ужасом поняла, что это уже запой. Во дворе Александр Григорьевич начал раздавать детям металлические рубли. Приехавшая за ним жена горестно сообщила, что семья давно живёт без денег, в ожидании этого гонорара.
   Всё чаще мы слышали об участившихся запоях Александра Григорьевича, о скандалах в его семье. Изредка (по его рассказам) он бывал у старшей замужней дочери. Какое-то время жил у разведённого друга-сантехника. В память о своём проживании у него расписал стену в квартире.
Позже дошли слухи, что Александр Григорьевич выброшен на улицу. Вся его последующая жизнь проходила между жизнью в психо-неврологическом диспансере и короткими промежутками проживания в подъездах домов.
     Последний раз мы встретились в 1989 году. Встреча была на улице и я пригласила к себе на обед. Он уже давно не жил с семьёй, изредка принимался в семье старшей дочери. Жил на улице, ночуя на лестничных площадках многоэтажных домов. Говорил он это спокойно, равнодушно, почёсывая в бороде и что-то рассматривая под грязными ногтями. Запах и вид его был откровенно беспризорный. На моё предложение пожить, отдохнуть у нас ответил отказом: у меня вши. На кухне, когда я собирала на стол, Женя сказал, что помочь Александру Григорьевичу уже невозможно. И ещё лет пять (уже в перестройку), он прожил безвыходно в психо-диспансере.  Иногда к нам, по его просьбе, приходил выходивший на волю Лёша, (сосед по подъезду) пятидесятилетний клиент психо-диспансера, за чаем и сахаром. Рассказывал, как вечерами в палате Александр Григорьевич в рассказах о своей жизни упоминал и о нашей семье. Слушая Лёшины рассказы, я убеждалась и радовалась, что Александр Григорьевич в памяти и продолжает рисовать. Позже пришло известие о смерти художника.
***
      9 августа 1972 года умерла Женина мама – Тулина Фаина Ефимовна. Сообщение, конечно же, застало нас врасплох. Я прожила в её доме первые полтора года нашей семейной жизни. Слышала её часто повторяющиеся, рассказы о жестокой мачехе, прогнавшей её и младшего брата из дома. Она была человеком другого времени, предвоенного. Активистка-комсомолка, имевшая на всё свой взгляд и твёрдо убеждённая в своей правоте. «Я прямолинейна и честна!»  часто повторяла она.
Мама умерла не дожив немного до 56-ти лет, последние двенадцать лет была слепа и парализована. Ухаживали за ней все её дети, но больше всех – дочь Людмила.
   Деньги на поездку в Бузулук заняли у Дмитрия Карловича. С большим трудом, по телеграмме, взяли авиабилет только до Караганды, дальше ехали поездом. Дорога заняла полторы суток, приехали к самому выносу. Гроб везли в кузове открытой машины, застланной ковром. Провожали Фаину Ефимовну дети, родственники, соседи, друзья. Траурную процессию, шедшую за машиной, сопровождал похоронный оркестр до самого кладбища. Похоронена мама на старом кладбище недалеко от Всехсвятского храма. И теперь, приезжая в Бузулук, буквально на второй день мы идём на кладбище посещать родные могилы.
  После похорон мамы решали, как жить нашим «бузулучанам» дальше. Леонид к этому времени женился, и у молодой семьи так же как и у нас в своё время, не решался жилищный вопрос. Они жили в нашей шестиметровой комнатке и в перспективе никакого жилья не ожидалось. Сестра Людмила к этому времени развелась с мужем и конечно нуждалась в поддержке. И тогда на семейном совете решили: через год продать дом и переезжать всем в Усть-Каменогорск.
    Женя уволился с Машзавода неожиданно, поставив меня перед фактом –  записью в трудовой книжке. Запись сделана 1 ноября 1973 года. Уход с завода – приговор надежде на получение отдельного жилья. Я была в отчаянии: перспектива пожизненного проживания в «коммуналке» на два хозяина семьи с двумя детьми, – было о чём печалиться. Менее чем через полгода   наша соседка, не дождавшись обещанной квартиры, уехала, а нам подселили очередную семью из трёх человек. Если бы Женя не уволился, мы заняли бы квартиру целиком. Мой же легкомысленный муж совершенно не сокрушался: он наслаждался приобретённой долгожданной творческой свободой.
   Начался новый жизненный этап нашей семьи и, как показало дальнейшее, не худший, скорее, наоборот.
   Приобретённая свобода была относительной и имела свои границы дозволенности. Это была, конечно, не рутинная заводская бессмысленная работа, а творческая спланированная, когда нужно было сделать не только месячный заработок, но и позаботиться о запасах корня на зимний период. Обычно отправив дочек в детский сад, кинув в рюкзак незамысловатый перекус в виде «завтрака туриста» и помидоров, бежим на автовокзал или на защитинский перрон.  Зачастую выходя из дома, мы не знали, куда поедем, до какой станции. И уже у кассы в последний момент вдруг, не заморачиваясь, брали билет. Каждая поездка по-своему неповторима, это маленькое путешествие на природу с непредсказуемым сюжетом: какой корневой шедевр найдётся сегодня, каких птиц увидим и услышим, букеты каких цветов привезём домой.  Чаще всего ездили в Тарханку, Топиху, Черемшанку.  В эти места можно добраться и поездом, и автобусом. Привлекательны ульбинские галечные пляжи, заваленные тополёвыми вывороченными кряжами с замысловатыми перекрученными корнями, зачастую инкрустированными вросшей в древесную плоть речной галькой. Отсюда в основном привозили ленточные корни, из которых изготавливали подсвечники. Большим спросом пользовались подсвечники с паучками. Спинка паучка украшалась выжженным орнаментом, висел он вниз головой, покачиваясь на леске, зажженная свеча отбрасывала причудливую тень на стене.
   Был у нас прекрасный черёмуховый подсвечник розово-оранжевого цвета, инкрустированный крупной цветной галькой благородной формы, с пробивающимся сладковатым черёмуховым запахом. Стоял он на подоконнике со вставленными свечами. Как показала жизнь, нравился он не только нам. Нашёлся любитель, рискнувший вытащить подсвечник через форточку за спиной работавшего за верстаком Жени. На лёгкий стук он сразу не обратил внимания, пропажа обнаружилась позже. Хочется верить, что человек, совершивший кражу, готовился, рисковал и сделал это из большой любви к искусству. А это чего-то стоит, а может, даже и простительно.
   Приезжая на Ульбу, рюкзаки оставляем на берегу и расходимся в разные стороны, осматривая, вглядываясь в причудливые извивы и переплетения корней. У Жени в руках ножовка, за поясом лёгкий топорик. Когда мне попадается что-то, заслуживающее внимания, подзываю его, и он спиливает, долго рассматривает, что-то прикидывает, но может и откинуть, как непригодное. Всё понравившееся складывается в кучу. А потом, к вечеру, укладывая рюкзаки, Женя ещё раз осматривает собранное более критически, прикидывая вес собранного. Мой рюкзак укладывает сам, примеряя на себе, чтобы выпирающие корни не давили в спину. Наша кормилица-Ульба с мелководьем, с глубокими протоками и быстрым течением, с высокими тополями и кустами черёмухи, колючими зарослями ежевичника, с гнёздами дроздов, синекрылыми стрекозами над водой, острокрылыми чайками на долгие годы сохранилась в памяти, в душе, стала тем, что называется Родиной. Поездки были отдохновением и оздоровлением для души, памятью на зиму и долгую жизнь. Из этих поездок привозились и стихи.
   Погожим майским утром мы ехали на поезде в сторону Лениногорска. Находимся в тамбуре вагона, дверь открыта.   Здесь же стоит проводница. Свежая майская зелень, бьющий в лицо настоянный ароматом свежей листвы и цветов ветер лохматит волосы.  Мелькающие белоствольные берёзы, белейшие купы цветущей черёмухи, поляны одуванчиков, бегущая по камушкам Ульба – бесконечная благодать родной природы, ослепляет весенним солнцем, многообразием жизни и радостью долгожданной весны. Женя вдруг замечает дерево, сплошь облепленное трутовиками. Решение принимается мгновенно: давай выйдем здесь, очень хорошее место. Проводница, слушающая наш разговор, не отговаривает нас. Страха на тот момент мы как-то не чувствовали. Женя бросает рюкзак перед собой и вслед за ним прыгает. Инерция идущего на полной скорости поезда бросает его оземь, вернее, на острый гравий, он катится под откос. С трудом поднимаясь, кричит: «Не прыгай, езжай до станции!» Проводница же спокойно мне говорит, что он неправильно прыгал. Надо спрыгнуть на землю вперёд и держась за поручень, некоторое время бежать и только потом его отпускать. Уходящий поезд уносит от меня дорогого мне спутника, на меня нападает ужас потеряться, не встретиться, что придаёт мне мужество. И я «схожу» с поезда так, как посоветовала проводница. Приземление было мягким, я даже не споткнулась. Поездка в тот день была удачной. В эту поездку мы нашли корень – «букву И». Женя прикрепил фотоаппарат к дереву, настроил так, что получился снимок: Катя И Женя. Мы присели на корточки и между нами придерживаемая буква «И». Резкость снимка, правда, не очень…
Но бывали поездки, изнуряющие усталостью и горечью зря потраченного времени.
   Утро. Небо облачно, но где-то прячется солнце. С вечера приготовлены рюкзаки, да и настроение – поехать. На всякий случай Женя берёт свёрток целлофана. Едем на автобусе до Тарханки, на Ульбу. Пока добрались до реки, стал накрапывать дождь, перешедший затем в проливной, не оставляющий надежд на прекращение. Так и просидели под клеёнкой часа три, вымокли до нитки, вымерзли до последней жилки и возвратились домой.
Но кто знает, была ли та поездка настолько бесполезной? Не тогда ли легли в строчку эти стихи?

Соловьиный дождь

Туман сырой и мгла попеременно
Спускались с гор, где вымокнув, блистал
Цветущий вереск, белоснежной пеной
Сползающий по гребням тёмных скал.

Парил и лес. Две влаги, два дыханья,
Кружась, переплетались в вышине,
Беззвучно нагнетая ожиданье
И что-то накопляя в тишине.

Застыли купы траурных пионов
Над тёмной присмиревшею водой…
И в этот миг, сорвавшийся со склонов,
Раздался соловья прозрачный бой.

Он грянул наугад, по восходящей,
И тут же смолк, отбойный дав раскат,
Но вслед тотчас из отдалённой чащи
Ему ответил радостный собрат!

И вся как бы ожившая округа,
Деревья рощ, кустарник ближних скал,
Очнулись от давящего испуга,
 И каждый куст, очнувшись, засвистал.

И – дождь пошёл. С холодным нетерпеньем
Он хлынул враз. И звук любой струи
Был словно соловьиным порожденьем…
Шёл майский дождь! Свистали соловьи!
***
      Осталась в памяти самая первая поездка в 1969 году. Жене на работе рассказали о любимом месте отдыха горожан – местечке Горной Ульбинке, о небольшой речушке, пробегающей меж скальных гор, заросших пихтачом. Крутая извилистая дорога вверх, порою очень узкая, с глубокими обрывами заставляла замирать сердце. Мы, приехавшие из степной зоны Оренбуржья, ничего подобного не видели, всё было в диковину. Забравшись на гору, решили передохнуть. Стоим, любуемся открывшимся с высоты великолепным пейзажем. Женя, кажется, фотографировал. Вдруг слышим тяжёлую поступь, треск ломаемых веток, кто-то продирается через кустарник, дыхание как у крупного животного.  Мы к тому времен уже наслышались о кормящихся в малинниках медведях, о внезапных встречах их с людьми. Мы остолбенели – медведь! Каково же было наше изумление, когда из кустов появилась рогатая голова коровы!
Позже мы встречали на альпийских лугах в высокогорье за Лениногорском откармливаемых телят.
  Кроме речной поймы Ульбы находили корни на корчевьях. Женя как-то узнавал от сельчан, где корчевали деревья и кустарники, освобождая землю под посевы. Корчевья  страшны своим первоначальным видом. Всё противоестественно живому и вызывает внутреннее негодование бесчеловечным отношением к природе. Вся тайная, невидимая нам жизнь дерева вывернута наизнанку, корнями наружу. Увиденные картины подземной жизни впечатляют: вот встретившуюся каменную плиту корень, извернувшись, обогнул и прошёл мимо, а здесь пришлось  по-приятельски крепко обнять камень, да так и остались навечно, а здесь галька пропечатала на когда-то нежном отростке корня вмятины своего соприкосновения.
Это потом, спустя какие-то годы, земли, отданные горожанам под картошку, очистятся и примут благообразный вид. И забудется, что здесь, когда- о буйно цвела черёмуха, неправдоподобно пламенели жарки, осенью горели гроздья рябины, а зимой приезжали на санях за алой калиной сельчане. Нет, до конца, наверное, не забудется. Нам случалось бывать на корчевьях спустя годы.  О корчевье такие места напоминают земляные валы, проросшие травой и продирающиеся сквозь сгнившие сучья и выворотни тонкие, вымученные веточки малины, болезненные берёзки. Природа старается поскорее спрятать, залечить, залатать и забыть нанесённое ей увечье. Наверное, в подтверждение этому, так оптимистично, горделиво розово- малиновым цветёт кипрей и нежно-скромно – столбики алтея.

Корчевье

По чёрному полю, по гребням и кочкам,
Прозектор пожарищ, корчевий, кострищ,
Корней соглядатай, кустарь-одиночка,
Брожу, узнавая черты корневищ.
 
Земля здесь свободна от всяких излишеств,
От трав и деревьев, от птиц и зверей.
Корчевье – харчевня бульдозерных пиршеств,
Безмолвное вече исчервленных пней.

Распаханы насмерть и насмерть забыты
Прелюды синиц и цветов пастораль.
Здесь будет жиреть и картошка, и жито,
И жить станет сытно, и будет не жаль.

Как сумрачно в мире, подвергнутом чистке,
Осталось сгрести его в кучу и сжечь!
Лишь вздрогнет кипрей и отсветит лучисто
Калужницы в лужице жуткая желчь.

И сам будто вздрогнешь: не хлебом единым,
Который едим мы, мир счастлив и жив.
А мы – не от мира ли этой калины,
Убитых берёз и раздавленных ив?

    Только, или в основном, на корчевье находили корень жимолости. Прекрасный поделочный корень, трудоёмкий из-за плотности древесины, красивый и долговечный в изделии. Это единственный корень в нашем регионе, который тонет в воде. Красивая текстура на срезе, не требующая дополнительной тонировки, хорошо шлифуется и полируется. Жимолость,
природно, имеет склонность к возникновению капов – клубнеобразных утолщений на корнях. На разрезе такие капы могут поспорить в красоте с текстурой ореха. Для облегчения резьбы корень хорошо увлажняли. Ярославна – прекрасная, одна из лучших работ из корня жимолости, в настоящее время находится в фондах этнографического музея.
Грустное выражение лица молодой женщины, приопущенные веки притягивают зрителя, заставляют остановиться, задуматься.
   Капо-корень невозможно ровно распилить на пластины в домашних условиях, поэтому его распиливали на камнерезном станке на заводе «Оютас». Такие пластины хороши сами по себе, их хочется держать в руках, всматриваться в текстуру и угадывать что-то знакомое, похожее на что-то. Вспоминается пластина с мордочкой обезьяны, внимательные умные глаза, заглядывающие в душу.
***
       Вот уже три часа идём с автобусной остановки села Быструха на корчевье, о котором Женя узнал от кого-то заранее. Корчевье должно находиться слева от дороги на пологом склоне горы и, как его предупредили, довольно далеко от остановки. Я уже порядком устала, солнце в зените, немилосердно палит, забирая последние силы. Женя идёт спокойным, размеренным шагом. Он более терпим к зною и, как я догадываюсь, специально не замечает моей усталости: надо скорее дойти до цели нашей поездки, нельзя расслабляться. Я начинаю потихоньку ворчать и канючить:
    – Сколько же ещё надо идти, уже скоро в Лениногорск придём...  Ты не знаешь, где находится корчевье, может быть, мы его уже прошли…  Конечно, тебе не жарко, ты в Туркмении служил, привык…  Наконец он не выдерживает:
    – Всё, до дороги не дошли, полезем по склону.
   Посмотрев наверх, я обмерла: склон каменистый, достаточно крут и порос колючим вереском. Я иду впереди, вернее – лезу, сзади подстраховывает, а  скорее морально, поддерживает Женя. Если я скачусь, он, конечно, меня не удержит, а я собью его.
   – Катюша, соблюдай правило трёх точек, т.е. если переставляешь ногу, две руки и нога должны быть опорными и т.д.  Судорожно цепляясь за острые каменные выступы, перехватывая колючие ветки вереска, слышу осыпь мелких камней из-под ног. Женя всё время напоминает мне о правиле «трёх точек». Выбравшись наверх, отдышавшись, вдруг замечаем прекрасную пологую, укатанную машинами дорогу буквально в двадцати метрах от нас. Её просто не было видно с дороги, она была как бы между склонами двух гор.
  Кстати, как-то однажды нам навстречу по дороге на корчевье попалась телега, нагруженная доверху прекрасными поделочными капо-корнями жимолости. Мужик, на вопрос для чего он везёт и как использует, ответил:
   –  Жамолошник-то?  Да печки топим, он ведь горит-то, как антрацит, долго тепло держит…
    В народе жимолость называют ещё собашником.
    В нашей работе мы использовали корни многих растущих в нашем регионе деревьев. И мы их как бы оценивали по своей шкале ценности, по многим достоинствам. Так самый часто встречающий поделочный корень – тополёвый. Прекрасный, достаточно редкий, обладающий ароматом можжевельник, его поверхность не покрывали лаком, в комнате со временем настаивался его терпкий запах. Интересная текстура этого кустарника –  свиливатая, скрученная, бледно-жёлтая в сочетании с тёмно-коричневым, уже отмершим. Можжевельник находили на скалах, где он как бы вьётся между камнями, проваливается, вновь появляясь на поверхности. Хороши из него подсвечники. Редкий и прекрасный корень акации, на срезе бледно- жёлтый, он тоже обладает ароматом, но он не бывает объёмным, как жимолость и тополь. Любимая черёмуха, красно-коричневая на срезе, с плодовым сладковатым ароматом. Хорош во всех отношениях кедровый корень: и мягкий в резьбе, и текстура хороша, и запахом обладает.  Из всех парковых скульптур, сделанных Женей в 1981 году, в селе Бутаково, сохранился до сих пор только кедровый «Князь рыб» благодаря смоле, присущей этому дереву, предохраняющей от гниения. Из древесины рябины и яблони, тоже обладающих плодовым ароматом, делались курительные трубки. Все эти благородные запахи настаивались в нашей квартире и сохранялись годами.
  Наших девочек на природу начали вывозить рано. Помню нашу первую поездку на «Ульбу перевалочную», недалеко от города. Поехали на поезде в начале июля за клубникой. Юле шёл четвёртый год. Взяли с собой одеяло, надувной мяч в виде глобуса, кружки для ягоды, еду, фотоаппарат, на все времена и поездки – ФЭД, верный друг, во многом запечатлевший нашу семейную жизнь. Разместились на поляне среди громадных тополей, отбрасывающих благодатную тень. Недалеко Ульба. Показали девочкам, как растёт клубника, какие у неё листочки, как надо отрывать чашелистики. Рита нашла ягоду сразу. Прежде чем съесть, она её показала всем: как правильно отрывает чашелистики и как это вкусно. Немного погодя начался рёв – Юлечка не находила ягоду! Сорванная для неё ягода отвергалась – она хотела найти сама. Пришлось ходить с нею рядом, раздвигать кустики травы, чтобы она могла сорвать сама. К обеду ближе налетела кусачая мошкара, Рита отмахивалась шляпой, Юля хныкала. Немного погодя раздался рёв – Юлю укусил овод. С содроганием вспоминаю этот случай: кровь лилась, как будто забили гвоздь. На коленях Юля успокоилась и незаметно уснула, после я переложила её на одеяло.
Поездки с дочками были и целевые – нарвать ягоду на варенье. Но это уже позже, когда девочки стали подростками.
   Выходили из поезда на каком-то полустанке за Тарханкой, минуя железнодорожные коричневые типовые строения, убогие бараки, столбики с провисшими верёвками и с развевающимся бельём, с тоскливыми противопожарными щитами, прикреплёнными к ним баграми, ломами, коническими вёдрами.  За нами бежали лающие разномастные собаки, они провожали нас до поворота и возвращались обратно.  А мы уходили по просёлочной дороге – подальше в буйно-цветущее разнотравье, в покосные бескрайние луга. Летняя палитра лугов с жёлтыми пятнами разросшейся сурепки, голубым, небесного цвета цикорием, нежно-розовым алтеем, с возвышающимися над всеми тонкими столбиками соцветий жёлтого коровяка – столь привычными травами Алтая.  Там, где-то в глубине трав, не умолкая, стрекочут летние труженики – невидимые кузнечики. День только начинается, прохладно. Поднимающееся солнце в окружении парящих коршунов, а чуть ниже несмолкающие жаворонки… 
   Женя идёт впереди быстрым, лёгким шагом, старается найти места, где ещё не побывали ягодники, идём достаточно далеко. Неутомимая Рита бежит, подпрыгивает, забегая вперёд отца, что-то говорит, поёт, смеётся. Юля солидно идёт рядом со мной.
   Ягода росла и вдоль дороги, я пыталась остановиться для сбора, представляя, как тяжело будет возвращаться обратно. Наш проводник был непреклонен – дальше!
Для меня сбор ягод всегда был испытанием на прочность, я очень плохо переношу зной и духоту. Женя собирал ягоду азартно, с интересом и был неутомим в этом занятии. Главная заповедь при сборе клубники – самая спелая ягода в рот. Несмотря на изобилие ягод, набрать ведро клубники   достаточно трудно и долго. Июльское пекло, жажда, гудящая мухота и мошкара над головой, страх быть внезапно ужаленной оводом, и это белое, слепящее, стоящее в зените солнце…
    Ну, а вечером той же дорогой, безумно усталые, опалённые солнцем, идём обратно. Вагон, набитый до отказа довольными, устало гомонящими ягодниками, благоухает клубникой. Все с дарами природы, о чём свидетельствуют покрытые белой тканью поверху вёдра. Притихшие дочки смотрят в окно, слушают рассказы пассажиров.

Клубника

Волнуются травы, и манят, и дразнят…
Что в солнечной ягоде проку? – а всё ж
Клубничной неделей венчается праздник,
Шмелиное лето, Вселенский галдёж.

В волну зверобоя, ромашек и пижмы
Нырнуть без оглядки, склониться и плыть!
Пусть зной над тобой, пусть рубашку – хоть выжми,
Здесь некогда встать, оглядеться, остыть.

Клубничного плена волшебное действо,
Разливы щедрейших июльских щедрот!
Всё странно, как в сказке, всё просто, как в детстве:
Ссыпай это чудо и в вёдра, и в рот!

И в бой перепёлок, и в скрип коростелей,
В поляны, в кулиги, в луга и поля
Бросается город, взволнован, растерян,
И лето звенит, и прекрасна земля!

      Купина неопалимая – невзрачное растение с грязноватыми розовыми цветочками в крапинку, загадочное, прямо-таки какое-то космическое растение. Растущие рядом с ней в одной почве миролюбивые пижма, синяк, алтей, конский щавель не обладают этой жестокой жгучестью. Купина оставляет болезненные термические, долго не проходящие ожоги, серые уродливые шрамы. Выезжая с детьми за город, Женя первым делом осматривается, предупреждая о возможной встрече с купиной, повторяет в который раз об опасных свойствах этого растения. Растёт купина на взгорочках, на открытых пространствах под прямым солнцем, не прячась. По моим наблюдениям, у Жени с этим растением свои отношения, какая-то взаимная приязнь, он её понимает, принимает и, как мне кажется, даже уважает. Мне кажется, это растение символ творчества, часто встречающийся в произведениях Евгения Курдакова.

Опались!
Полдни зноем восходят, паля,
Над зелёной землёй перегретой,
Поднимается, мается лето,
И, живая, вздыхает земля…

Опались, опались, опались
Этим пламенем белого света,
И к земле своей, светом согретой,
Опалённый навеки склонись.

Раскалённая плавится высь,
Дышат полдни и белым и синим, –
Этим племенем неугасимым
Навсегда, до конца опались!

   Вот и нас, его родных, обожгло этим нестерпимым светом, жгучей бескомпромиссной яростью творчества. Обожгло, но оставило жить, залечивая раны и рубцы, не зажившие до конца жизни. Это стихотворение не о купине, но о редком божественном даре, безжалостном по своей сути, не признающем никаких ценностей, – навсегда, до конца!
   Нам доведётся сполна ощутить на себе это пламя. Мы, любимые, познавшие заботу и внимание этого талантливого, неуёмного в творчестве человека, вдруг, в какой-то момент, станем ненужными, помехой в достижении наивысшей его цели. Но это будет потом, я расскажу об этом, если у меня хватит сил…
***
    Любимыми, были поездки всей семьёй, зачастую на неделю, на озеро Шыбындыколь или Таинты. Ездили всегда на рейсовом автобусе, чаще   вечером в пятницу. Провизией и укладкой в рюкзаки всегда занимался сам Женя. Я по списку закупала необходимые продукты, в основном всевозможные консервы, пакетики с супами, кашей, овощи, хлеб. Обязательно пекла пирожки. К тому времени у нас были уже двухместная палатка, спальный мешок и ватное одеяло. Нагружены были, как говорится, выше крыши. От автобусной остановки до озера – расстояние приличное, да ещё в гору, да ещё Юлечка  вдруг посреди дороги устанет и просится на руки. Палатку ставили недалеко от воды, засветло. Накормив дочек, укладывали их в спальник, слушали возню и сдержанное хихиканье, пока не заснут. Сами допоздна сидим на нагретых солнцем валунах под несмолкаемый шелковистый плеск волн, под чёрным бархатным небом с золотыми мерцающими звёздами. Окружность озера отмечена огоньками кострищ, где-то поют под гитару, разговаривают, хохочут, и так будет до утра, до рассвета.
   Начинающийся день сереньким утром с поднимающимся от воды туманом разгонит гомонящих, усталых людей спать по палаткам, и вдруг станет невероятно тихо. И в этой тишине из-за скалистых гор, поросших сосняком, осторожно покажутся первые лучи солнца. И спящее озеро, гладкое, зеркальное, с отстоявшейся за ночь водой, отразит и пропустит в воду первые прохладные лучи солнца.
   Первым выбирается из палатки Женя.  Набрав хвороста, кипятит и заваривает для себя крепкий чай. Я не сплю, продумываю и настраиваюсь на весь день: чем и как накормить семью не только завтраком, но и обедом и ужином.  Всё моё пребывание на отдыхе омрачено одной задачей: как накормить, затем перемыть холодной водой посуду, очистить копоть с кастрюли.  Всё должно быть чистым, не приведи Бог инфекции…
  Большую часть времени проводили наверху, на горах. Всегда удивляло, как на скалистых горах с малым количеством почвы вырастают громадные сосны. Как толстые воздушные корни сосен, да и берёз также, берут в объятия, обвиваются вокруг  крупных валунов, удерживаются на поверхности и переживают бури, метели, весенние оползни снега. Всё пространство между слоистыми скалами и валунами засыпано шишками, жёлтой слежавшейся хвоей. Чисто, сухо, уютно. Где-то под валунами неплохо устроились колонии сусликов, их здесь мило называют «кисками». Они охотно позируют, стоя столбиками, сложив лапки на груди. Приходят к палаткам за угощением и, конечно, получают его к радости детей. Но при случае могут и сами похозяйничать. Встречаются и юркие, более осторожные бурундучки, но их поменьше.
На верхушках некоторых сосен замечаем растущие беспорядочно ветки, будто собранные в бесформенные пучки. Их видно издалека.  Это так называемые «ведьмины  мётлы».  С большим трудом удалось спилить одну из них. Когда Женя убрал лишние ветки, показалась свёрнутая в кольцо змея с поднятой головой. Дома Женя подправил головку змее и всё тело украсил выжженной чешуёй.
    Здесь, среди корней деревьев и на каменных валунах, растут трогательные в своей беззащитности сочные, кисленькие розетки «заячьей капустки». Цветут всё лето жёлтый зверобой и тысячелистник с белой шапочкой соцветий, кустики кермека (бессмертника) с мелкими суховатыми белыми цветочками. Кермек мы увозим домой для ваз с сухими цветами, он хорошо смотрится в сочетании с красно-коричневыми шариками кровохлёбки. 
В грибной сезон на Таинтах можно набрать грибов: подберёзовиков, маслят, сыроежек, а то и грузди попадутся, однажды встретились рыжики. Здесь, в горах, мы впервые увидели красавца – крупную бабочку аполлона, занесённого в Красную книгу.
   Отсюда с озера Шыбындыколь Женя привезет корни погибших от затопления берёзок, и из них будет изготовлена коллекция «чертей озера Шыбындыколь», находящаяся сейчас в нашем музее. Кривляющиеся, глумливые, в ужимках головки рогатых мужичков, привлекали внимание посетителей, особенно молодых. Пройдёт время и Женя пожалеет, что дал жизнь этой рогатой нечисти.
   Но это потом, когда он придёт к православию.
***
      Мы давно мечтали купить пианино. В семье Курдаковых было прекрасное пианино, привезённое из Германии в пятидесятых годах.  Женина сестра Людмила получила домашнее музыкальное образование и неплохо играла. В её исполнении мне запомнились вальсы Шопена и полонез Огинского. Во время её учёбы Женя как-то незаметно научился играть, и играл вполне прилично, подбирая мелодию на слух.
   В моей родительской семье пианино появилось достаточно поздно. Его приобрели для младшей сестры Валентины, которая училась в то время в педагогическом училище. Надо сказать, что наша мама Гусева Елизавета Фёдоровна обладала безупречным слухом и от природы поставленным голосом.  Мама с детства пела в церковном хоре, постоянно дома пела детские православные песенки для нас, пела классические романсы, украинские песни, церковные псалмы (что нас ужасно смущало перед друзьями). С приобретением пианино наша пятидесятилетняя мама, родившая и воспитавшая восемь детей, выучила музыкальную грамоту и могла играть с листа. Валя показывала и рассказывала маме всё, что узнала в музыкальной школе на уроках, и наша мама оказалась способной и прилежной ученицей. Конечно, не было должной техники, не было необходимой подвижности и гибкости пальцев, но мама самозабвенно играла часами, и это дало результат. Когда вечером вдруг оказывалось, что ужина нет, мама сконфуженно оправдывалась: 
     –  Ой, детки, так время пролетело незаметно, вроде бы совсем немного поиграла на пианино…
    С зятем у мамы сложились достаточно приятельские отношения, вневозрастные – они были людьми одного редкого творческого племени. Наша мама с юности вела дневник (тщательно скрываемый от посторонних глаз), где были не только события и переживания её жизни, но и стихотворения времени её молодости.
    Первое, чем она поразила Женю, знанием наизусть стихотворений С. Надсона. С нею можно было говорить о поэтах серебряного века. В лице зятя мама нашла душевного собеседника, у них оказалось много общих интересов.
   Однажды, придя с работы, я застала такую картину: Женя сосредоточенно, сидя за пианино, аккомпанировал поющей маме. Что она пела из своего репертуара, я теперь уже не припомню. Возможно, серенаду Шуберта, а может быть «Соловья» Алябьева. Мама совершенно профессионально, сложив руки на груди, вдохновенно пела. Судя по слаженности, пониманию друг друга, они пели уже не один час. Дома же в это время маму ожидала семья, собравшаяся к ужину. Это был не единственный случай. Случалось мне быть свидетелем, когда мама между романсами начинала петь церковные псалмы. Аккомпаниатор, пробежав пальцами по клавишам, преображался, принимал хулиганский вид и  начинал играть слишком эмоционально: подпрыгивая на стуле, пристукивая ногой и даже подсвистывая. Сохраняя мелодию, он импровизировал, меняя тональность, ритм и пр. Все мои попытки объяснить маме, что Женя подшучивает, развлекается в собственное удовольствие, не воспринимались, мама несла религию в массы.
   Большое влияние в детстве на формирование личности нашей мамы, художественных и творческих наклонностей, оказала мачеха Баршева Екатерина Филипповна. Мама часто вспоминала её, называя мамой. Родная мама Софья Яковлевна, в девичестве   Березина, после смерти оставила на попечение мужа Фёдора Алексеевича трёх малолетних детей: Елизавету (нашу маму), Раису и Дмитрия. Старшей из них, нашей маме, было 12 лет. Другие взрослые дети, не пожелавшие жить с мачехой, подались в город жить самостоятельно и весьма преуспели в выборе специальностей.
   О мачехе хочется рассказать подробнее. Екатерина Филипповна была дочерью садовника при дворе Николая II.  Ребёнком ей случалось встречаться на садовых дорожках с царской семьёй. Она закончила «Смольный институт благородных девиц», без «благородного происхождения», как дочь мещанина, приближённого к царскому двору. Она знала (был вещий сон), что выйдет замуж поздно за вдовца с тремя детьми. И познакомившись с Фёдором Алексеевичем и детьми, узнала их «в лицо» и признала всех, как свою судьбу, и была предана обретённой семье.
   В день знакомства с мачехой наша маленькая мама сильно волновалась, боялась не понравиться «новой маме». Она рассматривала в щелку между портьер пришедшую красивую молодую женщину. Знакомиться с Екатериной Филипповной наша мамочка вышла в материнских туфлях на каблуках, стучащих и норовящих соскользнуть с ноги в неподходящий момент. Лизеткой назвала её в первый день новая молодая мама. Екатерина Филипповна перенесла на обретённых детей всю нерастраченную любовь, знания, любовь к поэзии, утончённые манеры (не пригодившиеся в жизни детям), навыки рукоделия.
   Как память о Екатерине Филипповне хранится у нас старинная фотография-дагерротип, где снята она с подругой – «смольнянкой». Одеты девушки по моде того времени: в шляпках, замысловато украшенных пышными шёлковыми шарфами по тульям, в жакетах с бархатными отделками на рукавах и воротнике. Екатерина Филипповна в белой блузе с высоким воротником, с бантом, концы которого поверх жакета. Одна рука в лайковой перчатке, снятая перчатка – в другой руке.
   Её семейная жизнь не была долгой (умерла от болезни желудка), чего не скажешь о благодарной памяти её воспитанников-детей, передавших любовь к ней, благодарность и уважение, которую сохраняем мы, потомки. Первую дочь (меня) мама назвала в её честь – Екатериной.
   Надо сказать, что мама не любила готовить и поэтому не баловала семью кулинарными изысками. Она считала приготовление пищи бездарно потраченным временем: долго готовишь, а съедается быстро. Мы все помним её пироги, в которых съедается что-то одно: или начинка, или корочки пирога. Вместе с тем мама обладала мужеством рубить головы курам, чего не мог делать папа. Собирая сумки сыновьям-студентам, она безжалостно лишала жизни наседок, отправляя их тушки в Самару, о чём напоминали летающие по двору пух и перья. Нам же доставался сваренный из куриных потрошков суп.
   Отец наш, Фёдор Леонтьевич Гусев, имея такую жену, частенько готовил сам, и мы любили его стряпню, приготовленную с душой и мужской фантазией. Он, конечно, не поощрял мамины творческие порывы, идущие в ущерб большой семье, частенько, мягко говоря, укорял её.
   После смерти папы в 1976 году, когда уже разъехались дети, страдая от одиночества и мучаясь бессонницей, мама частенько играла на пианино ночами.
   Когда Валя вышла замуж и уехала жить в Болгарию, инструмент остался у мамы.
    В 1973 году мы решили приобрести пианино. Рите исполнилось пять лет, она неплохо пела, был слух. В музыкальную школу в подготовительный класс принимали с шести лет. Необходимо было собрать деньги на инструмент. Пианино в то время стоило 650 рублей. Не сказать, что уж такие большие деньги, но откладывать придётся с полгода.
   Покупке пианино предшествовала такая история. Как-то заскочил к нам на огонёк художник Александр Григорьевич Колобок, и в разговоре мы упомянули о нашей мечте. С видом знатока и вообще всё знающего человека, он нам посоветовал:
    – Ребята, за ваши корневые скульптуры в Москве, в художественном салоне, дадут большие деньги. В Москве сейчас большой спрос на такие вещи, кроме того столичные гости, туристы, иностранцы…  Вам здесь за уникальные вещи платят копейки (мы получали 50 % от стоимости изделия), а там вы получите настоящие деньги. Вы сдайте свои работы в художественный салон, их оценит искусствоведческая оценочная комиссия, и получите деньги. Остановиться в Москве можно в гостинице на ВДНХ, там большой гостиничный комплекс.
   Идея попала на благотворную почву, мы загорелись. Обычно не склонные к авантюризму, теперь мы потеряли способность к трезвому мышлению, это был какой-то взаимный гипноз. Художественная ценность, а в некоторых случаях и антикварность наших работ (много нашей корневой скульптуры было куплено в Усть-Каменогорске иностранными туристами) делали нас, в хорошем смысле, самоуверенными мастерами. Сборы были недолгие: сняли и упаковали со стен лучшие, оставленные для себя, работы, сложили в чемоданы, и в дорогу. Денег с собой был минимум, только на билеты и на прожитьё в гостинице.
   Пока мы были вместе, мы были уверены в успешном исходе нашего мероприятия. Но уже в поезде, оставшись одна, меня вдруг посетила какая- то тоска. Беспокойство и неуверенность подкатила к сердцу и уже не отпускала до конца поездки. Смутное чувство катастрофы, ощущение допущенного в чём-то просчёта. Поездка была в июле, невыносимая духотища в купе, бессонница от непродуманной поездки, страх за оставленных детей мучили меня в течение трёх суток в поезде. Подъезжая к Москве, я уже знала, что в гостиницу без командировочного удостоверения нечего и соваться. А как быть, я не знала, запасного варианта мы не продумали, да и знакомых москвичей у нас не было.
  В Москву прибыла вечером на Казанский вокзал. Предварительно отобрав несколько компактных вещей для показа (положила в сумку), чемоданы сдала в камеру хранения. Совсем стемнело, я была, что называется, «навзрыде» – в изрядно помятом платье, голова не мыта трое суток, ночевать негде.
   Узнала, каким автобусом ехать в гостиничный комплекс ВДНХ, еду.  Какой-то доброжелательный пассажир, почувствовав мою неуверенность, спросил, не командированная ли я?
   – Да это же бесполезно, вас в гостиницу не поселят. Гостиница только для командировочных, причём места бронируют заранее.
   И грянул ливень, возможно, даже потоп! Потоки слёз, их количество, не описать словами. Моё бедное тело, похудевшее изрядно в дороге, сотрясалось от рыданий, я икала, всхлипывала, говорить совершенно не могла при всём желании. Вот говорят: «Москва слезам не верит», – верит, я вас уверяю, на себе испытала!
   Все пассажиры автобуса обернулись в мою сторону, что-то говорили, советовали, спрашивали…  Кто-то дал мне платочек, но он тут же стал мокрый. Наконец какая-то женщина, сидящая впереди меня, решительно поднялась со своего места, взяла меня за руку и вывела из автобуса. Усадив на скамейку под фонарём, строго попросила показать документы. Пока она рассматривала, пролистывала мой паспорт, я рассмотрела её: немолодая высокая женщина, худенькая, голова в платочке, повязанном чалмой, длинное тёмное платье. Покачала головой:
    –  Я-то, думала, что ты абитуриентка, не сдавшая экзамены, а ты мать двоих детей! Теперь успокойся и отвечай на мои вопросы.
 Но на её вопросы я ещё отвечать не могла.
    –  Тогда слушай меня: сейчас пойдём ко мне, я живу в коммуналке на три хозяина. Если спросят, кто ты, скажешь, что моя племянница. Я враждую с соседями, вот они мне палец дверью прищемили, – показывает торчащий пистолетом забинтованный палец.  –  Но лучше, чтобы тебя никто не видел. Меня зовут Ида Иосифовна Горфинкель, я живу на проспекте Мира, пойдём потихоньку, успокойся, всё будет хорошо.
Поднялись на лифте на девятый этаж. Ида Иосифовна зашла (я оставалась пока за дверью на площадке), открыла свою комнату, огляделась по сторонам, махнула рукой – заходи!  Мельком я заметила чистый, просторный, не заставленный мебелью коридор, на полу – линолеум. «Военная обстановка» в коммуналке никак не отразилась на чистоте и порядке в общем коридоре.  Я, как мышка, проскользнула в её дверь. Сижу на диване, уже способная отвечать на заданные вопросы. И тут я услышала всё, что думают умные москвичи о глупых провинциалах:
    – Вы почему такие глупые, едите в Москву, не списавшись заранее с художественной галереей, неужели так трудно? А если в художественную галерею принимают работы только от членов Союза художников? А если в летний период художественно-закупочная комиссия не работает? А если нужна московская прописка? А если работы принимают на комиссионных началах, т.е. деньги выдаются после продажи вещи?
К сожалению, на эти вопросы ответов не было. Было просто стыдно.
   До полночи мы, две женщины разного возраста и жизненного опыта, говорили о жизни как хорошо знакомые приятельницы. Вот что Ида Иосифовну рассказала о себе.
   Эту комнату она получила, работая в Москве, на стройке, будучи лимитчицей. У неё сорокалетний женатый сын. Самой Иде Иосифовне – 72 года, и она очень хотела бы иметь внуков, но теперь уже ждать не приходится. Сын со снохой не хотят обременять себя детьми.  «Жизнь даётся один раз, и прожить её надо максимально вкусно, интересно, не отказывая себе ни в чём», – такова их жизненная позиция.
   Такая маленькая деталь: спит Ида Иосифовна обнажённой, каждое утро в том же виде делает зарядку при открытом балконе в любое время года.
   Утром Ида Иосифовна позвонила в ближайший художественный салон, договорилась о встрече с искусствоведом, рассказала, как мне туда добраться. Я попросилась в ванну, чтобы ополоснуться. Но Ида Иосифовна отказала, напомнив о ссоре с соседями, и посоветовала помыть голову в парикмахерской.
   Встретившая меня женщина-искусствовед была доброжелательна, образцы работ, привезённые с собой, были одобрены.  Художественно-оценочная комиссия летом не работает, и искусствовед посоветовала найти москвича, члена Союза художников, и через него сдать работы в салон осенью.  Всё это, конечно, в настоящий момент было неприемлемо. Я тут же поехала на вокзал и купила билет на вечерний поезд. Всё это, спустя время, я пересказала Иде Иосифовне.
    –  А детям-то подарочки московские купила? – спрашивает она.
    –  Какие подарочки, я только купила перекусить в дороге, денег вообще нет. Ида Иосифовна достаёт кошелёк, подаёт мне сорок рублей. 
    – Иди и купи своим девочкам подарки, так нельзя… А на эти деньги я у тебя куплю всё, что ты найдёшь лучшим. Если бы ты задержалась на несколько дней, мы бы распродали привезённые вещи по моим знакомым.           Я тут же поехала в ГУМ и купила Юле курточку под леопарда с башлыком из искусственного меха, а Рите тёплый трикотажный костюмчик небесно-голубого цвета – под глаза. Ида Иосифовна мои покупки одобрила, повздыхала и послала в ближайшую парикмахерскую мыть голову.
   В маленькой парикмахерской на проспекте Мира свободно было одно кресло, где был мастером молодой мужчина примерно моего возраста, очень модно одетый. Я сразу же сказала, что мне надо только помыть голову, стричься я не собираюсь. Мало того, голову я буду мыть сама. Меня ужасно смущало, что мне будет мыть голову мужчина. Я мужу родному не позволила бы мыть себе голову! А тут…
   После долгих перепалок я была вынуждена подчиниться, и голову он мне всё же помыл, профессионально, с массажем и посушил феном. И такая она у меня стала лёгкая, и волосы пышной волной рассыпались по плечам. А мастер как-то меня расположил на разговор, и я рассказала ему о цели приезда в Москву и своих мытарствах. Я уже собралась было идти, как парикмахер неожиданно предложил мне постричься.
    – Нет, – вскрикнула я, – у меня нет денег!
    – Я вас подстригу бесплатно, на память о Москве. Ну, пожалуйста, не отказывайтесь, я вам сделаю модную стрижку «гарсон», у вас прекрасные, подходящие под эту модель, волосы. И я согласилась, только чтобы он от меня отстал.
     Перед уходом он сказал фразу, которую я помню до сих пор дословно:
    – Лучше быть известным художником в провинции, чем неизвестным парикмахером в Москве.
   Ну, а в своём мастерстве он был настоящим художником, – я в этом убедилась позже. Возможно, он сейчас весьма преуспевающий и известный парикмахер. И ещё он сказал, что с удовольствием бы купил у меня корневую скульптуру, но оставить рабочее место не может и, вообще, помог бы распродать привезённое мной среди друзей.
   Открывшая дверь Ида Иосифовна остолбенела: «где, и кто тебя так подстриг, тебя просто не узнать!»
   На вокзал меня провожала Ида Иосифовна.  Из раскрытых чемоданов выбрали четыре понравившиеся ей вещи. Я зашла в вагон. Через несколько минут вошла Ида Иосифовна с сеткой апельсинов для меня. Поезд тронулся.
   Обратная дорога казалась короче, я ехала домой.  В непроходящем бессилье, в полудрёме, в перестуке колёс слышалось: домой-домой-домой, к детям-к детям-к детям,-к мужу,-домой!  Ехала, ни с кем не общаясь, вся в себе, как будто боялась потерять последние силы, выплеснуть, растерять, забыть всё пережитое в Москве, сохранить в памяти лица прекрасных, неравнодушных людей.       
  Женя по приезду сказал, что понял всю бессмысленность поездки, как только за мной закрылась дверь.
   С Идой Иосифовной я переписывалась года два, но постепенно переписка исчерпала себя.
   В Усть-Каменогорске мою новую причёску заметили сразу же и оценили в телестудии, там, как известно, обитают самые красивые, модные и продвинутые женщины города. Ловила взгляды прохожих я и на улице.  «Гарсон» ещё не стригли в провинции, пока не освоили, он был только на слуху. Женя посоветовал мне не запускать, не терять найденную форму, но она потерялась сразу же, при первой стрижке в нашей парикмахерской.
   Ну а пианино мы купили к Новому году, поднапряглись, продали все свои уникальные корневые скульптуры, и в новогодний праздник Женя играл на пианино, и все мы счастливо пели «В лесу родилась ёлочка…».
   С Николаем Долгановым я познакомилась в 1967 году ещё в Бузулуке. Верный, надёжный Женин друг, преданный, идейный бомповец. Он тогда вернулся из армии и первым делом, оставив вещи в родной Екатериновке, что под Куйбышевом, рванул к Жене в Бузулук. Тогда мы все были так молоды, наша семья только состоялась. Коля был предельно внимателен ко мне, я видела, как он наблюдает за нашими отношениями в семье.
   Во второй раз он появился у нас в 1973 году совершенно неожиданно, даже не написав предварительного письма. Тридцатилетний молодой мужчина, худощавый, стройный, с густой чёрной шевелюрой, с яркими неспокойными чёрными глазами. Он производил впечатление женатого человека: модная отглаженная одежда, подстрижен, не было бытовой запущенности. Это был уже состоявшийся человек, с привычками и со своим жизненным опытом. В Кустанае у него остались жена и два сына-погодка: Иван и Владимир. За эти годы Николай многое испытал: был агрономом в плодоовощном совхозе (закончил бузулукский лесной техникум), плавал на рыболовецком судне –  шкерил рыбу, был охотником, – всё это он рассказывал нам, громко прихлёбывая чай, небрежно рисуясь, развалившись в кресле. Рассказывал о нравах портовых городов, о пьянствах в кабаках, о портовых женщинах, поджидающих морячков из плаванья для своего женского промысла. Мне казалось, что Долганов начитался Хемингуэя или Джека Лондона – всё это, я уже, когда-то слышала или где-то читала. Женя слушал безучастно, не задавая вопросов, интересовалась в основном я.
    Мы сначала думали, что он приехал в гости, но через неделю Женя ошарашил меня известием, что Николай ушёл из семьи и приехал в Усть-Каменогорск на постоянное жительство, и через месяц придёт его контейнер с вещами и мебелью.
   Коля не был спокойным гостем, он пришёл в нашу семью «со своим уставом». Вскоре я ощутила к себе его недоброжелательность, он дал мне понять, что в их мужских отношениях мне нет места, я – никто, что моё место на кухне. Ему было невдомёк, что мы с мужем – единомышленники, что в семье могут существовать доверительные, дружеские отношения, а в нашем случае – ещё и партнёрские. Как-то, улучив момент, сузив злобно глаза, он мне так и сказал: «Мы давние друзья, не вставай между нами, иначе ты потеряешь всё». Реакция моя была молниеносной – я тут же отвесила ему пощёчину. Женя наши отношения оставил без внимания, был, как прежде, внимателен и дружелюбен к товарищу. С его помощью Коля устроился на телестудию осветителем в группу оператора Анатолия Лаптева. Работа была малооплачиваемой, Анатолий, ведущий оператор на телестудии, был амбициозен, груб и своенравен, работать с ним было тяжело. Я видела, что Коля не собирается менять жильё, его устраивает проживание в нашей квартире, он не замечает возникающих сложностей в нашей семье. Да и на его зарплату невозможно было снимать отдельную квартиру.
   В это время приехали в Усть-Каменогорск наши бузулукские  Курдаковы: Людмила, с шестилетней Наташей и Леонид с женой Натальей. Приехал мой младший брат Володя. Они приехали на постоянное жительство и для них, к их приезду, мы подыскали большой дом на улице Авроры, где для всех были отдельные комнаты.
  Всё сложилось естественно, само собой: Людмила и Николай стали встречаться. Они были красивой парой: высокие, стройные, у них было много общих интересов, воспоминаний, а также их связывала прошлая творческая жизнь в Бузулуке, во времена «Бомпа», поэтическая романтика молодости. Они были под магнетическим влиянием молодого Курдакова, определившего и давшего направление на всю дальнейшую жизнь.
Когда Люда спросила совета о возможном замужестве у брата, тот её желание не одобрил, не объясняя причины. Николай тоже сообщил другу, что их товарищеские отношения качественно меняются на родственные. Женя был настроен скептически, но не отговаривал их от принятого решения. Вскоре молодые сняли отдельную двухкомнатную квартиру и стали жить семьёй. Коля сменил работу и устроился инженером в ЛПУ-6 (лесопосадочный участок), находящийся в п. Белоусовка, что в 25-ти километрах от города, а Люда – медсестрой в реанимационное отделение городской больницы. Наташу устроили в детский сад.
   К этому времен Николай был уже знаком со всей творческой молодёжью Усть-Каменогорска. Молодую семью не устраивала простая обывательская жизнь, и они стали устраивать в своей квартире литературные встречи и вечера. – Эдакий провинциальный литературный бомонд. Возможно, это был вызов Евгению, погрязшему, в их глазах, в патриархальных семейных отношениях, забывшему высокие духовные идеалы Бомпа.
   Да, Женя к этому времени, конечно, изменился, он вышел на другой уровень жизни. Он был отцом двух маленьких дочерей (младшей три года), да и возраст Христа к чему-то обязывал.  Я-то знала, что он не погряз в семье, что он в курсе всех новейших литературных течений, чувствовала, что в нём идёт внутреннее, не заметное глазу, становление. Он был уже другой, выше, он не был понятен Долганову. А самое главное – настоящая жизненная ситуация самого Курдакова вполне устраивала. Он устал от жизненной неустроенности, от бытовой запущенности.  Ему было комфортно в созданной им самим семье со своими ценностями (с собаками, птицами и цветами… Ангел, бабочка цветок.) и сохранёнными при этом жизненными привычками. Таким его Долганов не знал и упрямо не желал принимать. Так, во всяком случае, видится мне ситуация того времени сейчас.
   На почве непонимания, у меня возникла череда скандалов. Меня не устраивало участие Жени в литературных встречах у Долганова, он от таких вечеров не отказывался. Ему там было интересно и любопытно. Приходил с таких вечеров заполночь, в подпитии, раздражённым, а чаще агрессивным. Для нашей молодой семьи впервые настала пора испытания смутой. Продлилась она не менее двух лет с чередованием перемирия и «военных действий». Меня пугали не сами литературные посиделки, но непременные сопровождающие их выпивки. С самого начала моего замужества я была предупреждена Людмилой (Жениной сестрой) о необузданной агрессии мужчин Курдаковых, о генетической склонности к алкоголизму. Мне всегда стоило больших трудов и уговоров уложить пьяного мужа в постель.      Николай Долганов не был пьющим, он вполне обходился без выпивки, и это было благом для их семьи. Но со временем как-то пришло понимание, и наши отношения наладились. О судьбе и личности Долганове можно говорить много, это слишком большая тема и для другого разговора.
   После увольнения Жени с завода в течение двух лет я неустанно искала варианты обмена наших двух комнат в трёхкомнатной «коммуналке» на отдельную «двушку». Женя считал, что такой размен в принципе невозможен и никак, даже морально, не поддерживал меня в моих поисках. Но вариант обмена всё же нашёлся. Так в апреле 1975 года закончилось наше коммунальное житьё.
               
                1975-1983 г.г.
        Наша первая отдельная квартира, находящаяся на улице Добролюбова, дом 34, квартира 73, отнюдь не была подарком жизни в самом прямом смысле. Это теперь я так считаю. А в то время, в апреле семьдесят пятого года, мы были вполне довольны вновь обретённым отдельным жильём. Старая кирпичная «хрущёвка» – одна из трёх типовых домов, у протекающего вблизи Бражниго ручья, отделяющего наши дома от красной кирпичной ограды Машзавода. «Три тополя на Плющихе» –  городское название этого района. Под окнами – трамвайные рельсы с поворотом на Защиту и трамвайное разворотное кольцо. Эти вечные двигатели работали без выходных и праздничных дней. Вскоре мы обнаружили новые скрытые подвохи квартиры: для нас утро начиналось в 5.30 дребезжанием посуды, тонким позвякиванием стаканов в буфете, тяжелыми вздохами кухонной мебели. Машзавод напоминал о себе тяжёлыми ритмичными ударами молота в кузнечном цехе и постоянными переговорами диспетчерской службы, вечно кого-то разыскивающей и приглашающей зайти в диспетчерскую неведомого Иванова. Но очень скоро мы перестали замечать шумовой фон нашего жилья.
   Странно, в этом, ничем непримечательном месте, собственно, кирпичном бараке напротив шумного трамвайного кольца с гудящим неподалёку заводом прошли лучшие мои и творческие годы Жени (Ангел, бабочка, цветок).
   Квартира была тёплая зимой и прохладная летом, т.к.  окна выходили на теневую сторону.
    Жизнь не просто продолжалась, она била ключом, не давая расслабиться и особо задумываться о мелочах. Новая квартира была на четвёртом этаже с балконом в запущенном состоянии. Ремонт делала бригада ЖЭКа.
 Мы были молоды и умели видеть и ценить даже маленькие удачи, радоваться весне, цветущим тополям под нашим балконом, прилёту скворцов в скворечник на балконе, дальним посвистам иволги, весеннему брачному кваканью лягушек в Бражним ручье, поездкам с детьми за город и многому другому.
   Начался новый период жизни, счастливый период становления семьи. Именно здесь, в этой квартире, в полной мере раскрылся творческий потенциал ЕвгенияКурдакова.  Тридцатипятилетний, жизнелюбивый, наполненный творческой энергией, проявляющейся в любом деле, отвергающий любую суету, рутинную бытовую тягомотину, обретший, наконец, ту, так необходимую ему, свободу. Ценящий месте с тем комфорт, уют и достаток.  К этому времени он окреп физически: тонкий в кости, уже не казался худым и измождённым, каким был когда-то, работая на машзаводе. Сильные, такие умелые руки с небольшими, хорошей формы кистями, не изуродованные тяжёлой заводской работой. Умел, казалось, всё: по молодости шил себе модные узкие брюки с заклёпками, совершенно не зная технологии кроя (носились, правда, они до первой стирки, т.к. необработанные швы расползались). Совершенно не боялся неземной хрупкости новорождённых дочерей: умело пеленал, делал массаж, принимал участие в купаниях. На отдыхе мог за минуты вырезать из дерева недостающую ложку. Эти руки обладали исцеляющей энергетикой: любящими поглаживаниями, утешая, он мог снять у больного ребёнка температуру. Мог устроить, и частенько устраивал дни рождения дочерям, надолго запомнившиеся всем приходящим к нам гостям. Его искренняя непосредственность и ребячество заражали детей, освобождали от робости и природной застенчивости. Дети устраивали импровизированные концерты, где пели, показывали фокусы и пантомимы. И это чудо детского творчества происходило  прямо сейчас, на глазах зрителей.
    Двадцать пять лет семейной жизни, общения, взаимного влияния, из которых мы двенадцать лет занимались одним делом, дающим материальные средства к жизни семьи. Полное взаимопонимание с мужем, растворённость в общей судьбе делало мою жизнь, да и семьи, как я теперь понимаю, органичной и содержательной. Мы все попали под творческое влияние, самобытность яркой личности художника – творца, мужа и отца – Евгения Курдакова.  Психологически я была в полной зависимости от мужа. Я не нуждалась в общении с подругами: у меня их не было, как не было ни времени, ни желания общения. У меня в какое-то время появилось умение восчувствовать его на расстоянии, что позже им подтвердилось.
Наши жизни (моя и дочерей), мировоззрения, характеры, судьбы, сложились благодаря общению с его яркой личностью. Необходимость Жени побыть одному со своими мыслями, творческими задумками осуществлялась благодаря крошечной мастерской-кабинету.
     Сейчас я понимаю, мы много работали, и нам мало платили. Наверное, с обывательской точки зрения вся наша квартира представляла собой мастерскую, за исключением комнаты дочерей. Работали на кухне (по вечерам, открывая форточку, я лакировала готовые изделия), в проходной комнате (моё рабочее место), в кресле, перед телевизором, с подносом на коленях я шлифовала резьбу. Вечная борьба с древесной мельчайшей пылью, норовящей лёгкой взвесью осесть по всей квартире.
   За исключением выходных, поднимались все рано, завтракали, кто-то шёл в школу или в детский сад. Работали допоздна с перерывами на обед, на лежание с книгой на диване с прикорнувшей сбоку Юлечкой, уставшей после школы. Здесь же, за компанию, уютно дремал Малыш.  Нет, это был не изнурительный подневольный труд, это была разнообразная, не повторяющаяся радостная жизнь в непрекращающемся творческом процессе. Здесь же, вместе с нами, крутились соседские дети: Олежка, Серёжа, Вика, забегали друзья дочерей. За порядком и поведением гостей строго следил Малыш. Он по пятам сопровождал детей по квартире, не позволяя что-либо трогать, бегать, кричать, о чём предупреждал рычанием и оскаливанием зубов. Детям нравилось находиться в мастерской, слушать рассказы Жени об инструментах, о живущих в дереве и выходящих с помощью ножей и стамесок лесных персонажах. Они были здесь на виду: лесовички, бабки-ёжки, сидящие на ветках и трутовиках разнообразные птицы и зверюшки. В рассказах участвовала живущая в мастерской скрытная и недоверчивая паучиха Паша, на совести которой был съеденный муж. Дети постоянно интересовались всеми подробностями её непростой жизни.
   Интересна детям была и жизнь в птичьей вольере. Там постоянно что-то происходило: высиживались канарейкой Клавой птенцы, приходило время покидать гнездо слётышам, и потом снова откладывались яйца, а вылупившихся птенцов подкармливали уже подросшие предыдущие птенцы. И всё это под пение красавца кенара Кеши. Жизнь в вольере занимала даже нашу собаку.
   День начинался кормлением птиц. Насвистывая, Женя менял воду, сыпал в кормушку зерно, крошил нарубленное яйцо, огурец, яблоко.  Малыш крутился под ногами, ожидая своей очереди. Его брали на руки, передние лапы он ставил на край вольеры и разглядывал происходящую птичью жизнь. Хозяйственная Клава тут же начинала выдёргивать у него между пальцев тонкий подшерсток для утепления гнезда. Малыш переминался с лапы на лапу, скалил зубки, но какое-то время терпел.
   – Нашёл две старые фотографии своей собаки. Да, вот в такую же зиму 1975 года мы купили за 20 рублей Малыша. Прожил он со мной полных 15 лет, маленький беспородный пёс, который пел под губную гармошку и охранял меня, когда я работал в кабинете или мастерской… Странный всё же симбиоз – собака и человек. Что-то есть неразгаданное в этом… И вспоминаю я Малыша своего, как лучшего друга…
(Дневниковая повесть-эссе «Ангел, бабочка, цветок…»)

Ваши птицы
Если день ещё не начат,
А уж вас томит с утра,
Это значит, это значит
Ваших птиц кормить пора.

Это значит, из темницы,
Из глухой предтишины
Ваши птицы, ваши птицы
Вам пока ещё слышны.

Вот уж только щебетанье
Там, где раньше песнь была…
Не последнее ль прощанье,
Трепыханье в два крыла?

Мир заботами потушен,
Отвернуться и забыть…
Загляните в ваши души,
Не пора ли птиц кормить?

    Дети нашего двора были очень дружны. Объединяла всех общая школа, дворовый клуб, игры во дворе. По утрам в школу, находящуюся по ул. Гоголя, направлялась приличная стайка детей из нашего дома. Однажды подглядела такую картину: возвращаются со школы Юля с Леной из нашего подъезда. Лена старше Юли по возрасту и на голову выше, несёт два портфеля: свой и Юлин. Идёт она странно, перед Юлей, обратившись к ней лицом, и идёт спиной, не видя дороги. Юля что-то рассказывает, Лена слушает со вниманием, открыв рот. Оказалось, Юля пересказывала прочитанную книгу.
   Большой забавой для детей был Бражий ручей, протекающий возле нашего дома. Летом по нему бродили мальчишки и отлавливали лягушек и мальков, что осуждалось правильными девочками. Бывало, что в ноябре, в бесснежье, но с морозом наш ручей замерзал и превращался в длинную ледовую дорожку на радость нашим детям. Катались дотемна, и загнать домой их было проблемой. Осенью после уборки картошки каждый год дети пекли в укромных местах картошку. По этой части были спецы мальчики, они потом угощали девчонок. Хочется сказать, что дворовые мальчишки вели себя с девочками по-джентельменски. Летом часто катали (девочки были распределены по симпатиям) на велосипедах, зимой – на санках.
     Вспоминается забавный случай. Звонок – заходит Юля с ватагой разновозрастных ребятишек нашего двора. Выше всех акселерат Костя, (будущий Юлин сокурсник по филфаку), ему страшно неловко, опустил голову. Юля важно показывает в сторону гостей рукой:
   – Это мои друзья и их надо угостить конфетами!
   Угощаю, надо так надо.
  У Риты была своя компания: одноклассники и соседи по подъезду Вика Юрченко и Олег Клиновицкий. И была наша Рита большой фантазёркой и выдумщицей, не всегда, правда, в толк. Так в первый год учёбы зимой вместо школы они компанией отправились в парк. И, надо сказать, провели время очень даже хорошо. Явились в класс они в середине второго урока. На зависть своих одноклассников, были румяны, вывалены в снегу и веселы. В своих происках Рита не повторялась, и меня в течение учёбы частенько вызывали в школу на разборки её поведения. Ну а в общем-то здоровая, весёлая творческая девочка с музыкальными задатками, с хорошим голосом, с умением рисовать. Рита училась в музыкальной школе и какое-то время была солисткой школьного хора.  Каждодневные уроки в двух школах при её подвижности давались не просто, но училась успешно.
    У нашего Малыша однажды проявились музыкальные задатки, поощряемые в нашей семье. Малыш умел и любил петь, за что имел вторую кличку «маэстро». Талант его обнаружился после прослушивания записи грампластинки – соло на трубе Луи Армстронга.
    Малышу запрещалось петь, когда Рита выполняла уроки по музыке.  Поэтому при первых аккордах на пианино он забивался под кровать. Сначала раздавались громкие вздохи и всхлипывания, затем тихие повизгивания, едва сдерживаемые собачьим приличием, потом стоны: а-а-а-ах, переходящие в торжествующий не сдерживаемый вой.
Бывали у Малыша успешные и публичные выступления в школе на новогодней ёлке под гармошку пьяненького Деда Мороза. Дома же частенько пел под губную гармошку хозяина.
***

Лишь задую в гармошку губную,
Только выведу несколько нот,
Сразу пёс мой подходит, тоскуя,
И, скуля, продолжения ждёт.

И забравшись ко мне на колени,
Новый звук на лету подхватив,
Он заводит высокое пенье,
Самый древний на свете мотив.

Что случилось с собакой невзрачной,
Отчего этот горестный вой?
Это музыка в сердце собачьем
Отозвалась какой-то струной.

Ах, как верно мелодия льётся,
Как звериные чувства сильны!
Сам бы спел, да не очень поётся,
И кому мои песни нужны?

Ведь не так это просто, тоскуя,
Всё простить, что прошло и пройдёт…
Я в гармонику дую и дую,
А собака поёт и поёт.

   Вечный спор-дразнилка между дочерьми и отцом: 
   – Вот какую собаку мама папе подарила на день рожденья!
   Девочки всегда хором:
   – Это не твоя собака, это общая!
   –  Нет, это моя собака!
    Последнее слово всегда за отцом – это его собака! Хозяином своим возможно из мужской солидарности Малыш считал Женю. Девочки были свои, из своей стаи, с ними он был на равных. Их он защищал при всех обстоятельствах: на улице, а случалось и дома. Нам, родителям, не позволялось даже повышать голос на его друзей. Компромисс в таких случаях не допускался даже в отношении хозяина.
    Малыш вставал впереди девочек, злобно рычал и угрожающе лаял на нас. Ни о каком наказании после этого речь не шла – воспитание заканчивалось всеобщим хохотом.
    При отсутствии нашего отца дома, во время рыбалки, значимость хозяина по старшинству временно переходила ко мне: Малыш находился возле и охранял меня. По возвращению спустя неделю Малыш, словно забыв, встречал Женю лаем, как чужого.
   –  Обабился без меня?!
   Малыш сконфуженно убегал под кровать и через несколько минут обычный порядок восстанавливался.
***
    Любимым отдыхом нашего отца, был просмотр хоккейных и футбольных матчей, особенно международных хоккейных встреч с Канадой и Чехословакией. Он был азартным болельщиком. Редкое время приятного времяпрепровождения, оно было свято и для него и для нас. Чаще всего трансляции выпадали на вечернее время. К такому событию припасалось пиво и сушёная рыбка. На середину комнаты выдвигалось кресло с табуреткой, на которую водружалась тарелка с очищенной рыбкой и пивко. Все остальные уходили и занимались своими делами. В комнате оставался охранять хозяина Малыш, дремавший всё это время под креслом. Просмотр матча частенько комментировался громкими восклицаниями Жени:
    – Мазила! Бей!  И с отчаяньем: – Эх, ну что же ты так?!
Одновременно с криками, вдруг, слышим громкий собачий лай и вопли болельщика. Не сговариваясь, все бежим смотреть, что случилось. Картина перед глазами: прыгающий на одной ноге Женя, вторая нога зажата в ладони и растирается, сконфуженный Малыш страдальчески смотрит на хозяина: виноват, обмишурился…
   Придремавший под креслом Малыш, не разобравшись, в чём дело, услышав крики, сходу, не разобравшись, кусает ближайшую ногу, ... которая оказывается ногой любимого хозяина. Матч продолжается…
***
     Росли тополя вдоль Бражниго ручья и под ними в играх и забавах вырастали дети нашего двора. Возникали дружеские отношения, порой на всю жизнь, как у нашей Риты с Викой, которые дружат с пятилетнего возраста. Давно уже обе замужем, имеют детей. И их дети дружат между собой. А Люба и Володя с нашего подъезда, поженились и уже имеют внуков.

Наша стая
Моим дочерям

 Наша стая с утра, поднимаясь, свистит и щебечет,
Сочиняет стихи, распевает, рисует, поёт,
И живёт, как играет в смешную игру чёт – и нечет,
И пока только чёт, слава Богу, только чёт.

Целый день трескотня, шум и гам, карусель, клоунада,
Свистопляска, базар, представленье, спектакль, маскарад,
Все шумят и кричат всё, что надо и всё что не надо,
Но цветами верстак расцветает и просится в сад.

Всё навыверт, наружу, но, в общем, работы не видно,
Не горбом, а добром добывается хлеб и вино,
В толкотне, тесноте, суете – никому не обидно,
И собаки и дети, и птицы –  навек заодно.

О слетайтесь к нам в стаю, шуты, чудаки и чудачки,
Все,кто в долгом полёте от собственной стаи отстал,
В наше шумное празднество, птичье – цветочье – ребячье,
В наш бедлам, тарарам, маскарад, балаган, карнавал!

В нашу стаю всяк будет и принят, и всяк будет понят,
Всякий мокрые крылья обсушит и крышу найдёт,
Добрый сад наш укроет, и птицы из клювов накормят,
И собака споёт вам, о как вам собака споёт!

…И – пока не исчезла навеки, в тумане истая,
И – пока не сомкнулась над нами бесцветная тишь,
Ты кружись и свищи, распевай и взлетай, моя стая,
И лети, и не знай, для чего и куда ты летишь!

   Воскресные дни, как таковые, не соблюдались. Зато несколько дней после сдачи изделий в «Оютас» отдыхали ничегонеделаньем, которое заключалось в походах в кино, библиотеку, запойным чтением книг.

Бузулук.
***
Жизнь ушла, отлетела,
Поневоле спеша,
На лицо и на тело
Проступила душа.

Огорчаться не надо –
Всяк получит своё:
Старость – это награда
Или кара за всё.

Так что слишком и очень
Не сходите с ума,
Если кончилась осень
И настала зима.

Александр Межиров


   26 января 1976 года – дата, навсегда омрачённая смертью нашего отца, Гусева Фёдора Леонтьевича. Он умер в семидесятилетнем возрасте и был отцом восьмерых детей. На похороны из Усть-Каменогорска отправились Володя, Ольга и наша семья, за исключением Риты. Она осталась на попечении моей соседки Галины.  Рита и её сын Олег учились в одном классе.
Летели мы на самолёте до Куйбышева (ныне Самары), дальше местным поездом до Бузулука.
   Хоронили папу в сорокоградусные крещенские морозы. Попрощаться пришли сослуживцы-заводчане, соседи и знакомые. Удивительно, но пришли попрощаться и отдать долг уважения нашему отцу учителя школы, где учились дети Гусевы.
  Судьба нашего отца, родившегося в 1905 году, напрямую связана и является отражением истории молодого Советского государства. Он появился на свет в крестьянской семье в деревне Оренбургской области Бузулукского уезда Самарской губернии. До революции закончил четыре класса церковно-приходской школы, пастушествовал. Революция, гражданская война, разруха. Затем два года учёбы на рабфаке в Куйбышеве. Лучшие годы жизни связаны с учёбой в Куйбышевском государственном педагогическом и учительском институте им. В.В. Куйбышева (списано дословно со студенческого удостоверения отца). Ну, а дальше – 37-й год, 58-я статья – и 7 лет украденной жизни в  Печорских лагерях. Там, в беспросветной и безнадёжной, казалось, жизни встретится ему девушка Горшкова Елизавета Фёдоровна, репрессированная за веру. Наша мама попала в лагеря в девятнадцатилетнем возрасте с тяжелым и, казалось, безнадёжным заболеванием лёгких (с лёгочными кровотечениями в течение многих лет). И будут любовь, семья, и позже родятся восемь детей, которых сохранят, воспитают и дадут им образование.
   Там, в лагерях, не пригодилась папина профессия педагога-историка. И он освоил новую техническую профессию инженера-нормировщика, так и проработав в этой специальности до пенсии. Да и какой может быть педагог с 58-й статьёй. В конце жизни папа в разговоре с моими младшими сёстрами откровенно говорил, что никогда не был расположен к сельской жизни, к работе на земле. Он считал этот труд рутинным, безрадостным, не дающим творческого отдохновения. Думаю, что наш папа был в числе интеллигентов первого поколения молодого Советского государства.  Мама в лагерях работала бухгалтером.      
   Они были такие разные: истовая в вере мама, не скрывающая и после реабилитации (в годы борьбы с религией) своей связи с Церковью, певунья, открытая душа. Она и годы молодости, проведённые в лагерях, не считала загубленными. Рассказывала она нам о снежном, искрящемся морозном безмолвии и цветных радужных всполохах северного сияния. О кратковременном полярном лете с незаходящим солнцем, с расцветающими в этот период, на краткий срок, анемичными жёлтыми маками, о цветных мхах и лишайниках, о полянах белых грибов, о строганине из рыбы и оленины.
   Когда в голодные перестроечные девяностые годы бывшим репрессированным узникам лагерей стали выдавать продовольственные талоны, мама засомневалась, воспользоваться ли ей такими благами. Пострадавшей она себя не считала, т.к. ей выпала редкая участь – пострадать за веру, за Бога.
    Отец был атеистом, нет, не борющимся с Церковью, просто – не верующим в Бога. На протяжении всей их совместной жизни, мама пыталась привести отца в Веру. Она цитировала слова из Священного писания, и отец тут же находил нестыковки в Библии, отчего мама замолкала. Отец не хуже мамы знал Библию.
    Папа был старше мамы на тринадцать лет. Я родилась, когда ему было уже сорок два года. Внешне он напоминал актёра и режиссёра Сергея Бондарчука. Крепко сложенный, среднего роста, с рано поседевшими серебряными волнистыми волосами. На ранних студенческих фотографиях (а других и нет) – модно одетый по тому времени молодой человек, брюнет, с несколько одутловатым лицом, выпуклыми чёрными глазами, красиво очерченными полными губами, высоким лбом. Шапка кудрявых чёрных волос слегка освободила лоб, предполагая в будущем место залысинам.
   У отца была хорошая стать: всегда прямой, без признаков сутулости, красивой формы голова слегка откинута назад, придавая всему облику благородную значимость. Таким он и был и в жизни. Всегда носил и умел носить костюмы, правда, галстуки были только в студенческие годы.
Я не помню отца суетливым, бегущим, спешащим или опаздывающим куда- либо. Всё у него было спланировано, рассчитано во времени и расстоянии. Какое для меня было удовольствие и гордость идти утром с ним в школу, не торопясь, разговаривая по дороге. Рука надёжно и тепло помещалась в его большой ладони. Ежедневный заводской гудок заставал нас в точно определённом месте, давая понять, что мы не опаздываем: он – на работу, а я – в школу.
   Отец был закрытым человеком, много чего мы не узнали, не спросили его по своей молодости. Не спросили, а он не рассказал. А теперь вот гадаем, чем он занимался в такие-то годы? А времена были интересные. Один НЭП чего стоил. Отец в эти годы в Самаре будучи рабфаковцем и студентом отлавливал на рынках и в поездах беспризорников и передавал их в детские дома и коммуны.
   Фёдор Леонтьевич в большей части запомнился спокойным, сдержанным и внешне малоэмоциональным человеком. Плавная, правильная литературная речь образованного, тактичного человека. Никогда никого не обидел грубым словом.  Не разобравшись до конца и не уяснив для себя суть дела, не брался за решение спора или проблемы. Он и с нами, детьми, был строг, но справедлив. Это мама порой не разобравшись до конца в наших детских ссорах, могла наказать и так уже пострадавшего.
     После смерти И.В. Сталина, уже к 1956 году, отца и маму реабилитировали.   Они получили денежную компенсацию (за семь лет лагерей), на которую купили стиральную машину «Сибирь» и справили (так в те времена называли покупки) маме пальто.
   В это же время началось массовое освобождение заключённых из ссыльных мест. Так однажды в нашем доме появилась некая Юлия Сергеевна. Сгорбленная старая женщина в проволочных круглых очках, сцепленных залоснившейся резинкой, в чёрном одеянии с палкой в руке. Оттого, что она много молчала, а нас детей не замечала, глядя как бы сквозь, как будто бы нас и нет, её присутствие в доме было тяжёлым. Она не обласкала нас тёплым взглядом, не сказала ласкового слова. Она будто была мертва и мы, дети, это чувствовали и боялись её. Да и говорила она хриплым шёпотом. А позже выяснилось, что и поёт псалмы она тоже шёпотом. Вернее, поёт мама, а Юлия Сергеевна шепотком ей вторит. Много времени они проводили за молитвами. В эти тяжёлые послевоенные времена, когда хлеба не ели досыта, когда лишний голодный рот накормить проблема, Юлия Сергеевна прожила у нас достаточно долго и исчезла так же внезапно, как и появилась.
   Мама рассказала нам, что Юлия Сергеевна – героическая женщина. Там, в лагерях на Печоре, смертельно заболел её муж. У него на шее образовалась гнойная флегмона, и врачи отказались её вскрывать. Так вот, Юлия Сергеевна, обработав огнём опасную бритву, вскрыла сама страшный нарыв. Но мужа спасти не удалось, чудо не произошло.
   Отец помогал вернувшимся из лагерей репрессированным людям в реабилитации. Будучи юридически грамотным, он знал последовательность подачи документов в разные инстанции и всегда добивался положительных результатов. Лагерное братство не на словах, а в делах, в пожизненной переписке наблюдалось нами, детьми. До конца жизни папа переписывался с бывшим лётчиком Вольфовым Борисом Владимировичем. Семья Бориса Владимировича, кажется, жила в Краснодаре, сам он после освобождения работал директором какого-то завода.
   В моём детстве папа был мне ближе, чем мама. Мамины руки и колени были вечно заняты младенцами. Дети рождались с периодичностью в два года,  вечный мамин недосып, вечно она кого-то баюкала и тетёшкала, пела кому-то колыбельные песни. Так вот, будучи маленькой, я весь день дожидалась прихода папы с работы, прислушивалась к стуку калитки, чтобы кинуться и прижаться, ощутить, такое необходимое родительское тепло, без которого невозможно вырасти самой, а в будущем вырастить и своих детей. Я старалась поскорее забраться на весь вечер на колени, прижаться к его тёплой и надёжной груди, ощутить его заботу и ласку.
   Уже теперь, оглядываясь назад, мне кажется, что жизнь отца могла состояться по другому сценарию, будь с ним другая женщина. Я вижу отца живущего, по меньшей мере, в областном центре, скорее всего в Самаре. Он мог бы работать директором школы, быть отцом хорошо обеспеченной семьи с двумя, от силы, тремя детьми. 
   Но он принял уготованную ему судьбой жизнь с её взлётами и падениями, с невозможностью изменить что-либо, не испортив при этом жизнь своим родным. Прожил честно и достойно свою единственную и неповторимую жизнь, оставив о себе прекрасную память, любовь и уважение детей и внуков.
    Думаю, что он был счастлив итогами своей жизни – детьми. Четверо сыновей и четыре дочери. Счастлив, что сыновья успешны в жизни, получили высшее образование в городе его молодости и надежд – Куйбышеве. Из дочерей Люба получила высшее образование, а остальные и со средним образованием стали специалистами в выбранных профессиях. Все дети получили квартиры и обустроили свои жизни. Родились внуки, много внуков, и род Гусевых с духовными, моральными и семейными ценностями продолжается. 
     Отец ушел из жизни, не узнав горечи потерь и разрушения некоторых семей своих детей, болезней жены и детей. Не узнал развала Советского Союза и последующей перестройки, и это – тоже счастье.
    Он ушёл, а в душе я осталась даже в своём почтенном возрасте всё тем же слабым беззащитным ребёнком. Мне так его не хватает. Мне хочется, чтобы, как в детстве, он укрыл меня с головой полой пиджака, спрятал от невзгод и предательств, от несправедливости житейского мира, чтобы снова ощутить тепло, надёжность и покой.  Почувствовать родной терпкий запах его чистого стариковского тела, успокоиться и утешиться.
    Я радуюсь, когда вижу папу во сне, и не могу с ним наговориться досыта. А утром вспоминаю, что опять забыла о чём-то спросить.
   Иногда на улице я вижу пожилого мужчину в драповой фуражке, медленно крутящего педали велосипеда, и чувствую в нём папу. Я не пытаюсь рассмотреть его лицо – не надо.
   Иногда я ощущаю папино одобрение за мою хорошо сделанную работу, он гордится мной, и я счастлива. Я чувствую, что он любуется мной, когда я в красивой обнове, в туфельках на каблучках…
   Может быть, он где-то рядом, в параллельном мире, просто я не вижу его. Так хочется на это надеяться!
 
Поездка в Катав-Ивановск

   В конце июня-начале июля 1976 года состоялась (наша вторая в этом году) семейная поездка в г. Катав-Ивановск Челябинской области, где жил Василий Филиппович Курдаков, отец Жени. К этому времени у них после многолетнего необщения завязалась мало-мальская переписка. Началу переписки, возможно, способствовала бесполезная поездка Василия Филипповича в Бузулук, когда после смерти Фаины Ефимовны в 1972 году дом был уже продан, а дети уехали в Усть-Каменогорск. Тогда же произошла единственная встреча сватов: Василия Филипповича и моего отца Фёдора Леонтьевича Гусева. Два немолодых отца за бутылочкой вина говорили о судьбах своих детей, общих внуках. Думаю, что эта встреча принесла Василию Филипповичу моральное успокоение за своих детей и желание общаться.
   Я приведу выписки из книги Евгения Курдакова «Дождь золотой», чтобы хоть как-то объяснить драматическую семейную ситуацию его родителей:
    … чем больше сопоставляешь судьбы поколений, тем больше убеждаешься в том, что именно этому поколению, рождённому в начале века, выпало самое страшное, что может вообще случиться с людьми: две лютых войны, голод, репрессии, вечный гнёт надзора, вечное собственное молчание и огромный беспрерывный труд, часто совершенно неблагодарный, полупринудительный, а под конец – полузабвенье страной, которую в очередной раз перевернули и обворовали, в общем-то, исторически всё те же пройдохи и негодяи… Оттого и так много среди этого поколения людей неожиданных, с нелёгкими характерами и непредсказуемыми  судьбами.
… возвращение отца (после войны) оказалось вовсе непраздничным. Нашу семью постигла та драма, которая хорошо знакома всем послевоенным русским семьям: солдаты, вернувшиеся живыми с войны, продолжали воевать, вернее они продолжали и дальше жить по окопным законам, когда важнее была проистекающая минута, ведь следующей могло и не быть. Далеко не все из них смогли сразу перестроиться, спивались, причём очень быстро, и гибли уже в мирной жизни. Они не могли быть просто домашними и семейными мужиками, не понимали этого. По ночам они ходил в атаки, а днём падали наземь у пивных ларьков, без конца дебоширили и разгоняли родных и любимых, едва их дождавшихся жён и детей…
Что-то случилось с ними там, в окопах, под пулями.
Какой-то непоправимый надлом, вернее, переоценка всех ценностей мира, когда сиюминутная жизнь и была жизнью, а всё остальное не существовало, ибо никто не знал, когда это всё оборвётся. Война продолжалась на Руси ещё десятилетие, но скрытно, почти и незаметно, в семьях, а главной жертвой её были мы – дети…
Наша семейная драма усугублялась ещё и военной бездомностью, мы никогда не имели уверенной и постоянной крыши над головой, мебели, все нас окружающие предметы были казёнными, а словарь проживания исчерпывался понятиями: паёк, подъёмные, квартирные…
Мало того, едва мы стали обретать что-то наподобие дома и вещей быта, и появился, как говорят, вкус к семейному устроению, теплу и уюту, как и это неожиданно и жестоко было разрушено, и мы вновь, вся семья наша, к которой добавилась ещё и маленькая сестрёнка, оказались буквально на улице в одном нижнем белье. Это было в Ашхабаде 5 октября 1948 года, когда мы попали под самое страшное на человеческой памяти землетрясение и спаслись только чудом.
…Эта трагедия, кажется, навсегда отбила у отца охоту и желание заниматься бытом, домом, семьёй. Его жизненная инициация (посвящение) в мужа, отца, хозяина окончательно не состоялась, он так и остался до конца дней своих как бы в затянувшейся командировке в эту жизнь, где всё зыбко, эфемерно, случайно и где только для приличия надо было заниматься непривычным для него делом: что-то покупать, строить, обустраивать, обживать, копить и беречь.
…Отец затосковал и начал всё время куда-то уезжать. Его отъезды учащались и удлинялись, между родителями что-то происходило, неведомое нам, детям, пока я не ушёл в армию.
А из армии я вернулся в опустошённый полунищий дом с прикованной к постели маме и с неизвестно где обитающим отцом.
…На этом, собственно, и кончается история семейной жизни отца и матери…
…Я не смею судить отца, родители детям неподсудны. И мне одинаково жаль их, и маму, и отца, равно родных, дорогих, единственных, наказавших себя за что-то прихотью жестокой судьбы, порождённой, наверное, тяжелейшим временем и избыточной силой нелёгких русских характеров.

Евгений Курдаков. Дождь золотой. Бузулук, 2002 г.
***
   В конце июня, находясь в отпуске, мы получили письменное приглашение от Василия Филипповича приехать к нему в гости всей семьёй.
Было горячее время отпусков, купейных и плацкартных билетов в продаже не было, и мы рискнули взять билеты в общий вагон. Отпуск кончался, и времени на ожидание лучших билетов не оставалось. Ехать двое суток с детьми в общем вагоне, как теперь мне кажется, безумная затея, но нам повезло. Мы ехали практически в пустом вагоне. Плацкартные и купейные вагоны были забиты, что называется, под завязку, люди мучились от тесноты и духоты, мы же ехали комфортно.
   Мы любовались проносившимися за окнами уральскими горами, проезжали над бездонными пропастями, сквозь длинный чёрный тоннель (такой длинный, что в вагоне включили свет), вырывались на солнечные цветущие поляны, на светлые берёзовые колки, сменяющиеся сосновыми борами.     Запомнились уральские города Миасс, Златоуст, Юрюзань длительными остановками, когда мы выходили погулять на перроне. Издалека, в обрамлении леса, видели озеро Чебаркуль, где была дача маршала Георгия Константиновича Жукова, недавно сгоревшая при загадочных обстоятельствах. Не доезжая до Челябинска, словно бы спохватившись, наш вагон загрузили так, что сидели на скамьях вплотную.
   На станции Вязовая была пересадка. Был тёплый спокойный вечер с наступающим в полнеба жёлтым закатом. Солнце еще не спряталось за поросшие сосняком горы, всё было загадочно и неизвестно. Впервые увиденная узкоколейка с игрушечными вагончиками и смешным закопченным паровозиком «кукушкой» вызывали детскую радость от предстоящей на нём поездки. Состав был небольшой, из нескольких вагончиков и использовался для перевозки рабочих.
   Внутри вагончик оказался ещё более мал, и всё в нём было сказочно- чистым, уютным и домашним. Было настолько чисто, что мы разулись и ходили в носках. Наверное, мы были одни в вагоне и ужинали вместе с проводницей, милейшей женщиной средних лет, и нам казалось, что мы у неё в гостях. Угощала она нас хлебом домашней выпечки, а мы её своей дорожной едой. Уставших девочек уложили спать, поезд приходил в Катав- Ивановск ночью. Сидели в сумерках, молча глядя в окно, каждый со своими мыслями. Смешной мультяшный паровозик храбро преодолевал горы, и сердце заполошно падало на спусках. Я думала о предстоящей встрече с Василием Филипповичем, как он там сейчас в Катаве на вокзале в ночи ждёт встречи с нами…
   Встречали нас глубокой ночью на вокзале Катав-Ивановска Василий Филиппович с женой Прасковьей Семёновной. До их дома, находившегося в Запрудовке (район Катав-Ивановска), добирались на такси. Прасковья Семёновна была по-женски суетлива, давала какие-то указания, потом взяла Юлю на руки.
   Пробыли мы в Катав-Ивановске неделю. На другой день после приезда встретились с сёстрами Василия Филипповича Клавдией Филипповной – тётей Клавой, младшей сестрой Марией Филипповной – тётей Марусей  и её мужем, звали которого просто Кузьминым.
   Рассматривая наших девочек, тётки дружно покивали головами:
   – Наши, Курдаковы (с ударением на второй слог, так по-уральски произносится наша фамилия, достаточно распространённая в этих местах).
   –  Рита на Людыньку маленькую похожа, – сказал Василий Филиппович.
   Прасковья Семёновна, хозяйка дома, нынешняя жена Василия Филипповича работала в торговле, была полной пятидесятилетней женщиной с мелкой химической завивкой и карими глазами. К нам была предельно внимательна, предупредительна и радушна. Уней была инвалидность по заболеванию бронхиальной астмой.
   Запрудовка, возможно пригород или микрорайон Катав-Ивановска, представляет собой застройку частными домами, сплошь деревянными, украшенными накладной ажурной резьбой. Затейливой резьбой украшены и ворота. Всё крашено масляной краской в несколько цветов, нарядно и радует глаз. Дополняют эту красоту бесконечные лужайки перед домами, густо заросшие птичьим горцем или, как его ещё называют, травкой-муравкой. За сохранностью лужаек тщательно следят, чтобы по ним, не приведи Господи, не проехала машина. В палисадниках и на огородах часто встречаются рябинки. Вдоль оград кое-где проложены щелястые деревянные тротуары. Всё чисто и как-то по-домашнему уютно. Двор у Прасковьи Семёновны застлан некрашеными досками, не просто чист, но вымыт и выскоблен добела. За оградой возле дома лежит толстое закреплённое к земле колышками бревно, на котором мы частенько сидим вместе с Прасковьей Семёновной и девочками. Конец улицы упирается в пруд необыкновенной красоты, с зеркальной поверхностью, отражающей синее небо, ватные белоснежные облака, летнее солнышко.
   Поразили меня здешние многочисленные козы. Эти проказливые рогатые животины способные пролезть через любую щель в огород, обладают особой прыгучестью и способностью к преодолению всяческих препятствий. На шеях у них болтаются сбитые из деревянных планок треугольники, которые мешают им пролезать через штакетины забора и нагло осуществлять   грабительские набеги. Местные козы любят отдыхать лёжа на скамейках возле домов.
   Василий Филиппович к нашему приезду припас ящик «Золотистого портвейна», предварительно опробовав его, отчего ящик уже далеко не полный. Вино пили в основном отец и сын.
   Василий Филиппович 64-летний худощавый, невысокого роста, с военной статью, на вид суровый, редко улыбающийся. Его поведение держит нас на расстоянии. Вот и девочки наши, его внучки, опасливо поглядывают, не решаясь подойти к строгому деду. Да и в отношениях с сыном я не замечаю родственного тепла. Что-то давнее, непрощённое и незабытое временем делает его взгляд недоверчивым и каким-то усталым и недоумённым.
    Всё это время ходим в гости к родственникам. Самое большое хозяйство у Кузьминых. Огород, скотина, покосный луг и любимцы хозяина – конь, собака и козёл. Ну, если конь и собака необходимые в хозяйстве трудяги, то козёл исключительно для души и забавы Кузьмина. Козёл замечателен тем, что бодается, умеет курить и выпрашивать окурки. Бодает он исключительно подло, когда забывшись, повернёшься к нему спиной. Правда, окурки он жуёт. Козёл, на зависть соседям, венчает собой, как памятник, кучу навоза при вывозе его с подворья. При этом рядом с конём бежит собака, норовящая на ходу лизнуть коня в морду, сам же хозяин, пристроившись сбоку саней, совершенно счастливый от такой картины.
   Собака Кузьминых охранная, сидит обычно на цепи и отличается свирепостью, о чём нас заранее предупредили. Прежде чем нам зайти во двор, собаку закрыли в конуре. Сидя за столом за разговором, как-то не заметили исчезновения Риты. А когда кинулись искать, нашли её играющей с собакой. Рита незаметно вышла во двор и выпустила её из конуры. На фотографии, сделанной Женей, Рита сидит на смеющейся счастливой собаке.
   А вот с конём произошла оплошность. Наша непоседливая Рита незаметно прихватила со стола хлеб и решила покормить его. Видимо, она не разжала ладошку, и конь царапнул её зубами. С окровавленными пальцами, с рёвом забежала Рита в дом. Присутствующие женщины кинулись искать бинт, йод и успокаивать плачущую девочку. В суматохе невольно бросился в глаза спокойно-равнодушный взгляд Василия Филипповича. Позже я спросила у Прасковьи Семёновны, помогает ли ей во время её приступов бронхиальной астмы, как врач, её муж?
   – Только вызвать скорую помощь.
    И только однажды в лесу я ощутила дружелюбное внимание Василия Филипповича к нам, его гостям. Это он организовал и сводил нас в бор за ягодой. Густой смешанный лес, заросший папоротником, с редко пробивающимися сквозь крону деревьев лучами солнца, казался мрачным. Поспевшая земляника была мельче нашей алтайской, но несравненно слаще и душистей. Попадалась черника и красные капельки костяники. Мы все разбрелись по лесу. Василий Филиппович был в настроении, добродушно улыбался и подшучивал над Прасковьей Семёновной. Вскоре он стал окликать нас:
   – Катя, кулига? (кулига – ягодное место)
   – Кулига, Василий Филиппович!
   Покричал он и внучкам «ау!» И они радостно откликнулись ему.
Ягоды было не очень много, но мы наелись и с собой принесли.    Обрадованная дружелюбием и вниманием Василия Филипповича, я рассказывала о наших лесах, об алтайских высокогорных лугах, о растущей там кислице (красной смородине), собираемой вёдрами. Я даже поинтересовалась, можно ли сейчас найти грибы, до которых я была большой любительницей. Но попадались нам только маслята, и Василий Филиппович отказывался их брать. Он признавал только рыжики. Я всё же набрала маслят и дома их пожарила. Собранную землянику, залитую молоком, с сахаром ели на десерт.
   Женя, проживший в детстве несколько лет в годы войны с мамой в Запрудовке, сводил нас к разрушенной больничке, в которой когда-то она работала. В общем-то от больнички остался только фундамент, заросший к этому времени чахлым кустарником, вереском и жёсткой травой. Женя был взволнован, бродил среди руин, среди разбросанных кирпичей, что-то поднял и отбросил. Мне показалось, что он хотел найти следы своего пребывания, своего детства, что-то увезти на память. К сожалению, от прожитых здесь лет не осталось ничего.
   Однажды среди обеда заскочил Кузьмин. Опалённый безжалостным июльским солнцем, с белыми незагорелыми морщинами, с как будто накинутой на лицо паучьей паутиной, делающей человека вне возраста, влетел он в дом порывом ветра и с порога:
   – Там гроза надвигается, а у меня сено в валках не убрано! Собирайтесь быстро, поможете сгрести и убрать сено в копну!
   На покос поехали мы с Женей и не очень довольный Василий Филиппович. В телеге Кузьмина мы скорее летели, чем ехали. Подпрыгивали на ухабах деревянные грабли, мы ахали, хватаясь за борта телеги, и Кузьмин, вставая и крутя над головой кнутом, кричал что-то азартно.
   Выкошенный участок Кузьмина предстал перед нами ровными аккуратными валками скошенной подсохшей травы. Светило солнце и в синеву безоблачного неба неприятельским кораблём вдвигалась чёрная грозовая туча. Она шла целенаправленно на покос Кузьмина. Было душно, горячий воздух, настоянный ароматом скошенной травы, пьянил, и хотелось долго вдыхать этот целебный природный настой. Но внезапный лёгкий ветерок принёс влажную предупреждающую прохладу надвигающейся грозы, и мы ускорили работу. Мы с Женей сгребали граблями сено в кучку, Василий Филиппович относил её вилами к Кузьмину, который складывал копну. Работали ладно и азартно, поглядывая на небо, кто кого упредит, под шутки и прибаутки Кузьмина. Укрывал клеёнкой копну сена он уже под первыми крупными, тёплыми каплями дождя. На голубом небе светило по- прежнему горячее солнце.  Шёл слепой дождь и прекрасная радуга ярчайших цветов опоясывала  дугой небосвод, казалось, прямо над нами.
 
Это – дождь – на овсы – таусень, таусень!
Эта радуга, радость язычья!
Нарекается ночь, нарекается день,
А звезда назовётся по-птичьи.

    Возбуждённо переговариваясь, смеясь, ехали мы по тряской дороге обратно, не торопясь, наслаждаясь тёплым дождём. Эта незамысловатая работа сблизила нас общей радостью успеха, сделала как будто родней.   Василий Филиппович в соломенной шляпе на голове тихо и как-то светло улыбался, оглядываясь на нас. А я этот эпизод запомнила на всю жизнь пережитыми минутами счастья. Ведь счастье не всегда объяснимо и узнаваемо. Эти мгновения приходят подчас неожиданно и не забываются, а при воспоминании испытываешь прежнюю, незамутнённую временем радость.
   За день перед отъездом утром мы обнаружили отсутствие Василия Филипповича и Жени, а вместе с ними и остатков «золотистого портвейна». Прасковья Семёновна была огорчена и потихоньку ворчала. Под её ворчанье мы во дворе искупали в корыте девочек. Я видела, с какой нерастраченной женской любовью она моет девочек, обнимает и прижимает их к себе. По возрасту ей давно пора иметь внуков, но единственная дочь Зинаида, моя ровесница, ещё незамужем, живёт в Челябинске. В моём лице Прасковья Семёновна нашла благодарную слушательницу.
   Семейная жизнь с Василием Филипповичем была нелёгкой. Много лет, до смерти Фаины Ефимовны в августе 1972 года, жили они в гражданском браке. Зину, дочь от первого брака, Василий Филиппович так и не принял. Когда та, будучи подростком, назвала его папой, резко отчитал, впредь запретив называть и считать его отцом. С тех пор Зина зовёт его Филиппычем. И между супругами не было душевной близости и родства. Василий Филиппович держался с женой холодно и замкнуто. У него была своя потаённая прошлая жизнь, в которую ей не было входа, как не были туда вхожи и сёстры Клавдия и Мария.
   Вышедший в отставку1957 году, с персональной пенсией в 170 рублей, сорокапятилетний Василий Филиппович никогда уже не работал. Хозяйством не занимался, а если по необходимости случалось, делал абы как, лишь  бы,  не приставали. Всё хозяйство: с домом, огородом, кроликами, заготовкой топлива лежало на Прасковье Семёновне. Так однажды она, договорившись с доставкой, отправила по своему адресу телегу с дровами. Встретивший возницу Василий Филиппович отказался от дров, мол, не заказывали.
   Многие годы их семейной жизни омрачены пьянством – Василий Филиппович редко приносил пенсию домой. Обычно в день пенсии его поджидали на почте друзья, такие же ветераны, с которыми он уезжал в с. Карауловку, где отдыхали, пока не кончались деньги.
 Оказывается, Василий Филиппович дважды собирался посетить своих детей в Усть-Каменогорске. Но доехав до Барнаула, в сомнениях, возвращался обратно.
   Единственной отрадой в семейной жизни Прасковьи Семёновны были майские праздники – пройтись на демонстрации в первом ряду под бархатными флагами Победы, под руку с мужем-полковником на зависть подругам, не знавшим её истинное положение в семье.
   Уезжали из Катав-Ивановска вечером тем же маршрутом. Билеты были взяты до Усть-Каменогорска в плацкартные и купированные вагоны. Провожали Василий Филиппович и Прасковья Семёновна. До Вязовой предстояло ехать по узкоколейке. Помахав на прощанье рукой, я ушла к девочкам в купе, как вдруг услышала взволнованный голос Жени:
   – Папа, папа!
   Он кричал отдаляющемуся с каждой секундой отцу, и столько отчаяния было в его голосе, и что-то детское, недосказанное чувствовалось в его крике. А потом он развернулся и уткнулся лицом в угол тамбура. Плечи его сотрясались от беззвучного плача.
   Я до сих пор не знаю, что это было. Плачущим я видела его на похоронах мамы – Фаины Ефимовны. За всю нашу жизнь он никогда не называл отца папой. Только «отец» – твёрдо и по-мужски. Я никак не могу объяснить этот порыв, как, впрочем, и многое другое в жизни моего мужа.
   Приехали в Усть-Каменогорск в полночь. Такси на перроне не было, и мы поехали на дежурном автобусе. Шли к дому вдоль Бражьего ручья, по короткой дороге. Вдруг внезапно началась гроза, страшнее которой я не видела в своей жизни. Ужасающий гром и ливень обрушились на нас. Белые носочки Риты, светившиеся в темноте, моментально слились с чёрной разжиженной землёй. Молнии с грохотом и белыми всполохами гигантской электросварки ломаными стрелами вонзались в тропинку перед нами и казалось грязевая булькающая жижа вот-вот закипит. Юля на руках отца, охватив и уткнувшись лицом в его шею, замерла.  Я вела за руку Риту и молилась про себя Богу.
   На следующий год к нам приезжали Василий Филиппович и Прасковья Семёновна. Они погостили у всех молодых Курдаковых, познакомились со всеми внучками. Но особой душевной теплоты и родственного доверия к детям и внукам так и не возникло. 
***
Я отца помяну золотистым портвейном,
Ах, отец, мой отец, как ты в нас наследил, 
Этой вечной тоской, наказаньем семейным,
Да стаканом хмельным, чтоб наотмашь пьянил…

Пью и знаю, что смерть за спиной притаилась,
Этот белый февраль нашептал мне её, -
Бесшабашной душе, что и Богу молилась
И точила на жизнь, скрежеща лезвиё…

Ах, отец, мой отец, – в твой Катав на могилку
Мне уже не успеть, – вот сгораю дотла,
В одиночестве злом, тыча мёртвую вилку
В одинокую кильку, что рыбой была.

Рыбой был и Христос, – убиваю, глотая,
Все обиды, всю жизнь, что задаром дана
Мне с тобой, мой отец, чтоб я знал умирая,
Твой бесценный закон: пей, но только до дна…

Как февраль леденит… Ах, дожить до грачей бы,
Чтобы с братом вдвоём посидеть до утра
За портвейном, за трёпом о жизни плачевной, –
Где бы жить – не тужить, да прощаться пора…

   Курдаков Василий Филиппович (24.07.1912, Карауловка, Челябинской области – 1986, Катав -Ивановск Челябинской области), полковник медицинской службы. В Вооружённых силах с 1939 года. Окончил Военный факультет при Саратовском медицинском институте в 1940 году. С июня по ноябрь 1941 года – бригадный врач 6-й Воздушно-десантной бригады Юго-Западного фронта. В последующем – дивизионный врач 124-й стрелковой дивизии (февраль 1942 – февраль 1944 г. г.) в составе Юго-Западного, Сталинградского, Донского и Ленинградского фронтов и до конца войны корпусной врач 1-го стрелкового корпуса 1-го Прибалтийского (до февраля 1945 года) и Ленинградского фронтов. Участвовал в приграничных сражениях в Московской, Сталинградской и Ленинградской битвах, в Белорусской, Прибалтийской и Восточно-Прусской и др. операциях и видах боевых действий войск. Уволен из Вооружённых Сил в 1957 году. Награждён двумя орденами и несколькими медалями.
***
 Жизнь нашей семьи снова пошла своим чередом, по предназначенной судьбой дороге. Где-то примерно в 1976 году в нашей квартире появился Коля Абрамов. Коля был инвалид детства с шестнадцатирублёвой пенсией. Жили они с матерью на Защите в своём доме. Отец-грузчик умер давно от пьянки.  Существовали они на детскую инвалидную Колину и мамину пенсии. Небольшим подспорьем к скромному бюджету были овощи со своего огорода.
   Коля худенький, небольшого роста, скособоченный, в ходьбе припадающий на одну ногу, с разбросанными по сторонам руками, очень стеснительный. Говорил мало и трудно: рот съезжал в сторону и в уголках пенился, морщился лоб, болезненно искажалось лицо, при этом он жестикулировал торчащими прямыми пальцами. Весь он был как бы стянутый, напряжённый, все движения, да и сама жизнь давались ему с большим трудом. Он окончил школу и пришёл работать надомно на завод «Оютас» сборщиком цепочек для кулонов. Цепочки Коля собирал вручную щипчиками. Работа была нудная и плохо оплачиваемая. Женю попросили позаниматься Абрамовым, взять его в ученики, попытаться научить резьбе по дереву.
   Коля обладал небольшими художественными способностями, был старательным учеником, насколько позволяло больное непослушное тело. Женя стал брать его в поездки за корнями. Тяжёлый рюкзак был Коле не по силам, и Женя обычно нёс и его рюкзак. Также он изготовил для него набор инструментов, научил затачивать и следить за его рабочим состоянием. Ученичество продлилось десять лет. Коля проводил много времени в нашем доме в будничные и праздничные дни. Женя приблизил его к себе настолько, что его присутствие в семье было естественным и как бы и не замечалось.
   Коля Абрамов стал прообразом, лирическим героем – Валькой, в эссе «Купина неопалимая»:
    «Валька прикурил и поднёс огонь к купине. Воздух вокруг неё, пропитанный эфирными парами, мгновенно и бесшумно вспыхнул едва видимым синевато-спиртовым пламенем. Это был любимый фокус Вальки, и он подолгу мог вот так ходить, поджигать и смотреть, как горит и не сгорает купина неопалимая.
Я лежал, облокотившись о мешки, а Валька уходил сквозь травы и зажигал один за другим бесшумные фантастические факелы.
Отсюда не было заметно ни его полусогнутых ног, ни вывернутых параличом рук, ни той постоянной горькой гримасы на лице с выражением удивлённой боли и обиды. Просто казалось: плывёт сквозь травы мальчик, и под его руками сами собой вспыхивают лёгкие мгновенные огни, и скоро он сам вспыхнет и улетит, испарившись в этом душном, застойном воздухе».
Валька хорошо рисовал, и странно было наблюдать, как из-под карандаша, судорожно и цепко заклиненного в его левой руке, выбегают лёгкие, прозрачные и точные рисунки.
Ещё мучительнее было смотреть, когда он занимался резьбой. Коленями и правой рукой он стискивал заготовку и такими непривычными движениями вонзал в неё инструмент, что казалось – вот-вот он сейчас что-нибудь отхватит себе или всадит стамеску в руку. Но всё обходилось. Он привык к своему непослушному телу и, насколько это было возможно, приспособился и к вещам и к работе…» Ветер пролёта. – Алма- Ата: «Жалын», 1987 г.
   Всю черновую, грубую резьбу – наброски будущих изделий на протяжении всех лет дружбы обычно делал Женя.  Дома Коля заготовки доводил до конца. У него появились неплохие деньги, а спустя время пересчитали и пенсию. Пенсия в сумме 45 рублей сделала жизнь более свободной, и Коля стал меньше работать, а случалось, и выпивать.
Многолетнее общение Николая Абрамова с учителем и наставником Евгением Курдаковым не изменило человеческой и духовной сущности ученика. Он, по большому счёту, состоялся не более чем ремесленник. Возможно, это можно объяснить тяжёлым хроническим недугом.
    К концу 80-х годов Женя активно занимался литературной  деятельностью и работа художника-резчика была лишь материальным подспорьем к заметно отощавшему семейному кошельку. Он реже стал ездить на Ульбу, и в какой-то момент запас корней иссяк.  Женя забрал у Коли неиспользованный запас корней, который уже шёл на растопку, и заплатил за них деньгами…
   Последний раз КолюАбрамова я видела летом 1989 года. Наверное, ему было за тридцать.  Коля сильно изменился внешне: было заметно, что он пьющий, мимические морщины прочно залегли и состарили его лицо. Мы встретились глазами, поздоровались.  Он ответил кивком головы и, резко повернувшись, пошёл прочь. И руки, раскинутые в стороны, и подгибающиеся ноги, раскачивающие худое тело, делали его похожим на рано состарившегося подранка, уже не мечтающего взлететь в небо.
   Спустя короткое время я узнала, что Николай Абрамов трагически погиб в пьяной ссоре с братом. Старший брат, недавно освободившейся из тюрьмы, в бытовом споре ударил его ножом.
***
   Юля пошла в школу в 1978 году, почти в 8 лет. Мне удалось через ВКК добиться отсрочки от школы на один год. Это позволило ей ещё год находиться, недавно открывшемся в специализированном глазном садике. К тому же Юля была мала ростом, прямо Дюймовочка.
   – А вы уверены, что она у вас вырастет за этот год? – спросил председательствующий пожилой врач.
   – То-то и оно, никто этого не знает. Но раз мать говорит, что ещё мала, значит, так оно и есть, мать знает лучше.
   За год Юля немного подросла, но всё равно школьную форму ей невозможно было купить в магазине, не было таких размеров. И форму я сшила ей сама по её меркам.  В вышитом белом фартучке с оборками, в очках, с красным портфелем до земли наша девочка казалась героиней сказочного мультфильма.
   Попала Юля в класс Фаины Ивановны Завьяловой, у которой до этого училась Рита. Все хорошо знали друг друга, так как Юля частенько до этого бывала на классных мероприятиях у Риты. Девочки наши учились хорошо, были прилежны и особых хлопот нам не доставляли. К концу года стало ясно, что наша Юля чистейший гуманитарий. Математика ею не воспринималась, как мы ни старались ей помочь. И математику пустили на самотёк, будьчто будет.
   Однажды нам, молодыми родителям, на родительском собрании была прочитана лекция о вреде накопительства денег в детском возрасте. Это теперь раннее предпринимательство поощряется, а тогда считалось издержками капитализма. Выслушав мой рассказ, Женя сделал всё с точностью наоборот. Он вообще был любитель действа «вопреки» общепринятому и частенько оказывался прав.
    На сей раз, он объявил Юле, что будет давать ей деньги за хорошие отметки: за «отлично» – 50 копеек, за «хорошо» – 40, за тройку – ничего, за двойку – минус 50 копеек.  Так как Юля училась в общем-то неплохо, скоро её кармашки были полны денег. Деньги он ей давал исключительно мелочью – медью. Интерес к деньгам и подсчёту их возник незамедлительно. Каждые десять минут Юля пересчитывала свои накопления. Иногда денежки терялись – поднимался рёв, и все бросались искать закатившиеся монетки. В результате постоянного подсчёта денег Юля успешно освоила счёт в уме и хорошо продвинулась в арифметике. Ну а детской алчности и накопительства как-то не возникло. Накопив рубль, Юля отдала его мне, потеряв интерес к деньгам и накопительству как таковому.
   Фаина Ивановна посмеялась над нашим экспериментом, она вообще была смешлива и добродушна.
***
   В первых числах января 1977 года мы отметили наш первый юбилей: десятилетие семейной жизни. Это была маленькая свадьба: с фатой, с праздничным столом и гостями, свадебными тостами, с криками «горько». Присутствовала вся наша многочисленная родня: Лёня и Люда Курдаковы, Коля Долганов, Оля – моя сестра с мужем, Володя – брат, все уже семейные, с детьми. Было много друзей, среди которых Саша Романов и оперный певец Володя Приходько с женой. Из его репертуара запомнилась ария Одарки, которую исполнял он несколько раз по просьбе гостей. Я, невеста с десятилетним стажем семейной жизни, была одета скромно – тёмная юбка, новая белая блузка с кружевами и фата. На Жене – новый костюм с белым цветком в верхнем кармашке – чем не жених! За «молодыми» наблюдали и, хохоча, комментировали событие подросшие дочери. Из многочисленных подарков самым ценным и нужным был пылесос «Ракета» со «знаком качества», служивший нашей семье долго, верный помощник в непрекращающейся войне с древесной пылью в квартире-мастерской. Пылесос в то время купить было непросто – дефицит. Наши гости ушли заполночь с подарками от хозяев: для всех Женя приготовил изящные подсвечники из корней с инкрустацией из начищенной медной проволоки.
***
   Десять лет тому назад в Бузулуке в конце декабря 1966 года, в канун Нового года, старомодно говоря, Женя пришёл к моим родителям официально просить «моей руки». Об этом я родителей не предупредила, и его приход восприняли как обычное посещение.  Но шло время, уже поужинали, уже отослали спать последнего ползавшего и виснувшего на Жене шестилетнего брата Юрку, мама ушла в спальню.  Шёл 12-й час ночи,  Женя молчал. Возникло тягостное усталое состояние. Улучив момент, папа шепнул, что завтра рабочий день...
   – Он пришёл делать предложение, просить моей руки.
   Папа заволновался, пришла мама, и Женя как-то очень просто объявил о нашей помолвке. По этому случаю пили вишнёвый компот из фужеров, вина дома не оказалось. К такому ходу событий мои родители были готовы: Женя к этому времени стал своим человеком в нашей семье. Ни о какой свадьбе речь не зашла, даже случайная мысль не возникла. Материальное положение обеих семей не позволяло даже мечтать о свадьбе, да и мы были равнодушны к этому мероприятию.  За полгода наших встреч Женю полюбили, особенно мои младшие сестрёнки, за лёгкий юмор, облегчающий в какой-либо непростой жизненной ситуации, за искреннюю доброжелательность и душевную щедрость. Частенько он дарил им свои художественные работы в виде глиняных раскрашенных фигурок или написанные маслом на белых кафельных квадратиках букетики цветов. С моими братьями-подростками нашлись общие интересы к «Битлам» и к Высоцкому.
   11-го января 1967 года сразу после новогодних праздничных дней мы подали в ЗАГС заявление. Было тепло и облачно, падал реденький снежок, на душе было легко и радостно. Женя пинал перед собой застывшие «конские яблоки» как вдруг, предложил погадать, будет ли наш брак счастливым. Если чётное число – будет счастливым, нечётное – нет. Мы насчитали тринадцать, посмотрели друг на друга и кинулись искать ещё один. Небольшой застывший комочек лошадиных отходов сделал нашу семейную жизнь довольно счастливой.
   Вечером того же дня за круглым столом у Курдаковых отмечали создание новой семьи. Я была первой из восьмерых детей Гусевых, покинувших родную семью – второй по рождению и старшей сестрой всем детям. И была я по-настоящему старшей любящей и заботливой сестрой.  Хотя я жила поблизости и ко мне можно было приходить в гости, мои маленькие сёстры ещё долго ощущали моё отсутствие дома и тосковали.
   Во главе праздничного стола усадили Фаину Ефимовну в роскошном зелёном халате с шалевым чёрным воротником, с кручёным поясом с кистями. Сидеть ей было тяжело. Непослушное парализованное тело сползало со стула куда-то в сторону, голова тяжело опускалась к столу и скоро она попросилась обратно в постель. Оттуда, из спальни, она прислушивалась и участвовала в общем разговоре. Вокруг стола сидели мои родители с большим количеством «гусят» в возрасте от 6-ти до 16-ти лет (старший двадцатилетний брат Саша, учившийся в институте в Самаре, не приехал) и все Курдаковы.
   Гвоздём угощения были знаменитые гусевские беляши размером с хорошее блюдце, пышные и сочные. Было вино и что-то ещё из зимних дачных заготовок. Застолье прервал папа:
   – Катя, а что-то у меня вино горькое!
   – Не может быть, дай попробовать.
   – Да нет, папа, тебе кажется!
   Женя-то давно понял, к чему клонится разговор, и посмеивался над моей наивностью. И кричали нам «горько» ещё не раз, и мы смущённо целовались под наблюдательными взглядами наших разновозрастных гостей, и были счастливы. Были подарки, из которых запомнились две тарелки и две ложки, подаренные нам двенадцатилетней Олей и тринадцатилетним Сергеем. Тарелки из тонкого белого фарфора, светящиеся на просвет, одна декорирована по краям изящным монохромным рисунком, составленным из повторяющихся веточек и зонтиков укропа, другая – веточками сирени. Одна из них цела до сих пор.
   Свадьба упоминается в четверостишии стихотворения «Словно белый рассвет»:
Сквозь прощанья, вокзалы, сквозь бедную ту полусвадьбу
С беляшами и тестем за нищенски щедрым столом,
Сквозь блужданья вдвоём, сквозь забытую богом усадьбу,
Сквозь дожди на Покров, сквозь дождями пронизанный дом.

   Спустя время к моему двадцатилетию Фаина Ефимовна подарила мне своё обручальное кольцо, изначально предназначенное снохе старшего сына, с напутствием, что оно должно быть фамильным и перейти так же жене нашего старшего сына. Тяжёлое золотоё кольцо я не снимала ни при каких обстоятельствах и ношу до сих пор. У нас родились только дочери и внучки. Девочки родились также у Людмилы и у Лёни, мальчиков Бог не дал никому из Курдаковых.
   Не знаю, в какой момент, возможно, после регистрации но, и это связано со сменой фамилии, во мне произошла какая-то внутренняя неосознанная перемена: я перестала чувствовать себя Гусевой, я стала Курдаковой. Теперь в своём почтенном возрасте мне кажется, что смена фамилии – это перемена в судьбе, а сохранённое имя несёт в неприкосновенности душу в дальнейшей жизни.
   Я стала жить проблемами и бедами новой семьи, была предана душой всем членам семьи и старалась помочь на протяжении всей жизни. И уже нет Жени, и Курдаковы живут в далёком далеке, но мы всё равно встречаемся и общаемся по мере возможности. Конечно, за длинную прожитую жизнь случались ссоры, возникали обиды, всякое бывало…   
И спустя двадцать лет мы также принимали сватов, приехавших сватать нашу Риту. Традиции возникают не просто так, потому они живы и важны в семейной жизни, и нам долго сохранять их.
***
        «Здесь, в доме на Добролюбова, спустя десять лет молчания, я начну писать стихи уже по-новому, с окончательным пониманием задачи творчества», – писал Евгений в дневниковой повести «Ангел, бабочка, цветок…».
 
Первый снег

Снег задержался в этот раз на десять дней
(Сей факт отметила печать как опозданье),
Его отметила печать, и вместе с ней
Меня отметила печаль и состраданье.

Не оттого, что снова снег нарушил срок,
Что для него все эти поздно или рано!
Он опоздал на десять дней и всё же лёг,
Я опоздал на десять лет и всё не встану.

Уже метель (её отметила печать)
Несётся вскользь по льду дорог в небесном глянце,
Я начинаю эту зиму зимовать,
Как той листвы на клёнах бледные останцы.

Сорвёт ли ветер в занесённый водосток,
Иль до весны на ветках маяться и биться,
Чтоб напоследок развернуться на восток,
Навстречу первому дождю и первой птице?

Останец грустный, не чужой ли ты весны,
Чей праздник в прошлом растранжирен весь и прожит?..
А снег, отмеченный печатью новизны,
Уже по-новому печалит и тревожит!

Тревожат дни, как бы подвинутые вспять,
И оттого они вдвойне горьки и сладки!
Судьба грешит, как опечатками печать,
Но жизнь своё берёт навек и без оглядки.

И стылый дух, и хладный пар, и белый дым, –
Весь мир вокруг как бы откупорен и начат!
И снова хочется быть злым и молодым,
И опозданья ничего ещё не значат!

   Это стихотворение было написано в начале нового жизненного этапа Евгения Курдакова – в начале 80-х годов и вошло в первую поэтическую книгу «Сад мой живой», Алма- Ата: Жалын, 1984
    – Я опоздал на десять лет! – не раз он повторит в течение жизни с разными оттенками и смыслом. Иногда в эти слова он вкладывал горечь действительно прошедших лет не в литературе, но зачастую и лукавил, как бы кокетничая. Да, ему было 38, возраст зрелости и творческих возможностей. За эти десять лет поэтического молчания он состоялся, как художник и как такового, бессмысленного прозябания и опоздания вовсе не было: неустанно шёл процесс накопления впрок художественного мастерства, жизненного опыта, видения и мироощущения земного, сущего. За эти десять лет он, открыл для себя, соприкоснулся вживую и полюбил заповедные уголки Алтая с урочищами, курганами, с остатками древних поселений, с галереями уникальных наскальных рисунков, всё что в дальнейшей жизни воплотится в стихи, научные изыскания, философские размышления и, конечно, в книги.
   О своём появлении как поэта Евгений Курдаков заявил стихотворением «Клубника»,  («Рудный Алтай», в июнь 1978 г.).  Вскоре после этой публикации в газете, Женя посылает подборку стихов поэту Александру Петровичу Межирову, чьё творчество и личные качества были ему особенно близки и значимы. Жене хотелось получить предельно верную оценку своему началу, своим возможностям. Ответ пришёл быстро:
Письмо А. Межирова от 13.12.78 г:
   «Уважаемый Евгений Васильевич,
сперва я написал Вам, можно сказать, восторженное письмо, и оно было уже
в заклеенном конверте, и адрес написан. Но что-то мешало бросить в почтовый ящик. Всё перечитывал стихи и, в конце концов, решил написать по-другому. Конечно, Вы одарены и мастерство лучших строк – врождённое.
И размах, дыханье длинное. Но перечитываешь, и из-под этой силы проступает иное. Иногда излишнее своеволье. Иногда пламенение по инерции (как в поэмах и стихах М. Цветаевой после первого издания замечательных «Вёрст»).
И всё же стихи Ваши порой так хороши! Два начала противоборствуют в них: излишне обнажённая эмоциональность (с эффектом только психологическим) и стремление к лаконизму. Там, где это и то соразмеряется, стих благороден и красив в высоком смысле.
Впрочем, в «разборе» Ваши стихи не нуждаются. Если бы существовала литературная среда!
Пришлите мне, пожайлуста, ещё… И как можно подробней напишите о себе.
Почтительно А. Межиров. 13.12.78г.»
Первая публикация не прошла незамеченной читателями, вскоре в нашем доме появился спецкор газеты «Ленинская Смена» Адриан Сергеевич Розанов. 
   Встреча эта была естественна, но могла состояться гораздо раньше. Адриан Сергеевич будучи страстным любителем и знатоком поэзии, конечно, заметил публикацию и новое имя в Усть-Каменогорске. Стихотворение, как говорил Адриан Сергеевич, поразило его зрелостью и мастерством автора, возникшего как бы ниоткуда.
    На момент знакомства Адриану Сергеевичу исполнилось 55 лет. Высокий, кажущийся ещё более высоким в нашей тесной хрущёвке, по-мальчишески худощавый и непоседливый, с высоким круглым лбом, и поседевшими лёгкими волнистыми волосами, благородством и породистостью бросался в глаза при первом же знакомстве. Привлекало внимание его продолговатое с правильными чертами красивое, очень загорелое лицо. Журналист по призванию, легко идущий на контакт, с большими связями во многих отраслях, он не мог долго сидеть, вскакивал и начинал ходить, жестикулируя руками. Рассказывал о смешном артистично, закатываясь в смехе. Держался строго, не допуская фамильярности, обращался только «на вы».
Вместе с ним к нам часто приходила его жена Надежда Петровна. В общении она была проще и у нас как-то сразу сложились доверительные отношения. По возрасту я годилась ей в дочери и потому старалась воспользоваться её житейскими советами и опытом. Дружба с Розановыми растянулась без малого на 20 лет.
    Адриан Сергеевич запомнился не только как знаток литературы, цитирующий стихи наизусть, но и как театрал, с мнением которого считались и дорожили многие специалисты областного управления культуры. Его всегда приглашали на открытие театрального сезона в областной драмтеатр, после чего появлялась рецензия в местной газете.
   «Бывали сыновья полков», а я был сыном Московского театра для детей, который находился на Тверской, 61, в помещении бывшего кинематографа «Арс». Полвека прошло, но всякий раз, проходя нынешней многолюдной улицей Горького мимо того здания, я чувствую себя девятилетним мальчишкой. Я был вхож за кулисы, в оркестровую яму и гримуборные. И каждый спектакль мог смотреть, сколько захочу».
Первороссийские мальчишки. – Алма-Ата: Жалын, 1988 г.
   Сын Натальи Ильиничны Сац и Сергея Григорьевичи Розанова, вырос в Москве в музыкально-литературно-театральной семье, где бывали С. Прокофьев и Д. Кабалевский, где запросто проводил время Аркадий Гайдар – друг отца и многие другие известные люди того времени. 
  Девятнадцатилетний юноша с Нижне-Кисловского переулка на Арбате, он в 1942 году попал на войну, был связистом артиллерии и пережил все ужасы войны. Порой ему казалось, что все самолёты летят, чтобы сбросить бомбы именно на него (по его рассказам).
После войны Адриан Сергеевич какое-то время жил в Алма-Ате и работал в детском музыкальном театре либреттистом. Здесь же началась его журналистская деятельность, ставшая профессией на всю жизнь.
   Адриан Сергеевич много времени проводил в командировках по Восточному Казахстану. По возвращении, даже не переодевшись, он бежал к нам, чтобы поделиться, рассказать об увиденном: о встречах с интересными людьми, о проблемах и недостатках, обо всем, что удивило или изумило его в поездке.  Желание поделиться, выговориться, возможно, влекло его в наше семейное общество.   Обладая феноменальной памятью, он частенько возвращался в места проживания любимых героев своих очерков, как бы отслеживая дальнейшую их судьбу. Так мы заочно познакомились с Кумашем Нургалиевым, директором школы в селе Буран. Ветеран войны, он после школы попал в жестокую мясорубку войны, потерял обе ноги и руку. Поразительная судьба, достойная не только уважения, но и поклонения… Получив после войны высшее педагогическое образование, он возглавил педагогический коллектив сельской школы, сумел оборудовать кабинеты на высоком техническом уровне, не всегда доступном большинству областных школ. Результаты его деятельности воплотились в реальность: многие выпускники бурановской школы получили высшее образование, вернулись в Буран на преподавательскую работу. И судьбы его пятерых детей связаны  также с педагогической деятельностью.
   Много писал Адриан Сергеевич о  Рудольфе Ансовиче Дреймане, первом  советском директоре Риддерских рудников начала 20-х годов прошлого века. Позже все очерки о драматических событиях того времени, будут использованы в документальной повести «Своей работой доказать…», которая войдёт в сборник повестей «Первороссийские мальчишки». – Алма –Ата: Жалын, 1988 г.
   Кстати, о внешнем облике Адриана Сергеевича, Надежда Петровна очень любила одевать «своего Адриашу». Он выглядел он настоящим московским франтом: отутюженный, в белоснежной рубашке с красными святящимися пуговками на погончиках и кармашках. Он и вёл себя в таких случаях как-то иначе: по-столичному строг и недоступен, велеречив, строго посматривал на жену. Надежда Петровна, видя своего мужа в таком великолепии (что случалось нечасто), была возбуждена и встревала в разговор, забываясь и перебивая его.
   – Надечка, помолчи! – очень строго и довольно резко останавливал её муж.               Вскоре выяснилось, что Адриана Сергеевича и Женю связывает не только литература, но и рыбачья страсть, что естественным образом слилось в «КурРоРТ» – Курдаковско-Розановский Рыбный трест, – литературный междусобойчик. Два творческих человека, оригинально мыслящие, не закомплексованные, бывало, даже жёстко, бескомпромисно подтрунивали над собственными слабостями и возникающими проблемами в жизни друг друга.

Желание
(Из цикла 99 посвящений Артемону Фиалкову)

Если б был я журналистом,
       Я бы вёл себя не так,
Не храпел бы с диким свистом,
      Не сморкался бы в кулак,
        Не носил бы на макушке этой кепочки блатной,
Не пугал бы простодушных
        Грязной книжкой записной.
Я писал бы, как машина,
       Зашибал бы крупный рубль,
Стал солидным бы мужчиной,
       Весь дороден, лыс и кругл,
От рыбалки бы отвык бы,
       На коньяк бы нажимал,
И в строку бы всяко лыко,
       Всё тянул бы из мочал.
Гнал бы очерки со свистом,
       За листом летел бы лист…
Если б был я журналистом, –
       Ох, и был бы журналист!

Евгений Курдаков, ноябрь 1979 г.
   Авторы «КурРоРТа» имели свои литературные маски: у Курдакова: Х. Кислозвёздов – провинциальный поэт, сомневающийся в значимости своего творчества, прямодушный малый, постоянно спорящий с классиками и с собой; Мешок Кешокович Налимов, – поэт, пишущий на курчумском языке.
Рыбинспектор Крокодилов – глубоко несчастный человек, страдающий из-за своей патологической честности, – просто человек в своей должности, без маски.
   Адриану Сергеевичу после долгих перепитий был присвоен псевдоним Артемон Фиалков, в котором обыгрывались его имя и фамилия. Поле его деятельности было широким, но иногда (как в проекте прижизненного памятника) проскальзывала информация о том, что Артемон Фиалков – сценарист-либреттист.
   Присутствие Адриана Сергеевича Розанова в жизни и творчестве Курдакова, явно сыграло большую роль. Своими статьями и очерками о творчестве друга, и просто моральной поддержкой он сократил ему  тернистую дорогу в большую литературу, способствуя расцвету  творческого потенциала Курдака. Розанов, часто бывая в Москве, успешно пропагандировал и публиковал стихи Курдакова в известных литературных журналах. Он был литературным вестником, глашатаем: там, в глубокой провинции великой страны, появился новый Поэт. И уже в 1979 году.
 в журнале «Молодая гвардия» были опубликованы первые Женины стихи. Адриан Сергеевич всё время подталкивая Евгения:
   – Женя, сделав шаг, не сомневайтесь, не останавливайтесь, шагайте выше!
 ***
А.С. Розанову

Этой сказки уж, видно, не будет,
Успокойся в каморке своей,
Пусть кого-то другого разбудит
Дальний звон золочёных ключей.

Успокойся без горечи в сердце,
И под пледом на зябких плечах
Позабудь о неведомой дверце,
В нарисованный глядя очаг.

Чтоб сверчка обязательный лепет
Всё журчал бы, стихая во сне…
Ах, не вы ль там стучитесь, Джузеппе?
Не полено ли тащите мне?
 
Это бывшее «куррортовское» стихотворение вошло в первый сборник «Сад мой живой».
Журналистская деятельность, жизненные позиции А.С. Розанова, укоренённые с молодости и навеянные тем же временем, вызывали далеко не лёгкие насмешки Курдакова.
 ***
Повеет ли от леса прелью сладкой,
Пчела ли пролетит, чертя простор,
Всё дошлый журналист железной хваткой
Прихватит как убьёт. И сдаст в набор.
И вот уже ни горестей, ни болей,
Вокруг никто не глуп, никто не пьян;
Эрзац-пчела над суррогатом поля
Летит упорно выполняя план.
Разбитый на абзацы мир убогий
Вперёд шагает, песнями звеня…
О журналист, оставь меня, не трогай,
Я жить хочу, не убивай меня.

 Стихотворение, датированное 1 сентября 1979 года, с которого начался наш поэтический междусобойчик «КурРоРТ», ставший впоследствии пухлым журналом и оставивший довольно заметный след в нашей жизни. Это был редкий случай и способ наглядной литературной «антиучёбы», где незаметно фиксировались ложные «литературные» методы, проявления амбиций, мод, течений, характеров и пр.
   Самое любопытное, что жертвой пародий были именно учителя, вернее, те кто неосмотрительно ставил себя в эту роль, в т.ч. сам Адриан Сергеевич Розанов.Он, кстати, понимал, что стал почти обязательной мишенью моего сарказма на страницах «КуРРоРТа». Это вызывало у него досаду, а иногда едва уловимую ненависть, которая крылась уже в самом генотипе его, что было для меня не меньшей неожиданностью и уроком…
   Однако я его по-своему любил, м.б. оттого, что даже относясь ко мне высокомерно, а иногда и презрительно, он по-настоящему восхищался моими стихами, которые, по его мнению, возникали у меня вопреки всему: неощутимому таланту, судьбе, образованию, интеллекту и пр. Характерным для него выражением после прочтения какого-либо моего нового стихотворения было:
  – Ну, Женька! Ну, сволочь! Да как ты написал это?..
   Самое интересное, что и себе самому я едва ли бы смог тогда ответить.
   Сейчас смогу. Но уже некому, да и не хочется…
                Дневниковая повесть-эссе Ангел, бабочка, цветок…
Под рубрикой

Я рубриками мыслить не умею,
И трезво сознавая сей порок,
Пред слогом странным мерзко цепенея,
Бросаюсь в океан газетных строк.
Там в рубрики железно сведено
Всей жизни бестолковое круженье.
И вот уже без всяких «но»
Беру себе их на вооруженье.
Умолк внутрикипящий шум и гам,
Всё стало просто, как горшок со щами:
Под рубрикой «Нам пишут» – пишут нам,
Под грифом «Отвечаем» – отвечаем.
«Клуб молодой семьи» – моя семья,
«Внимание, подросток!» – отпрыск старший,
Дни, кроме воскресенья, – «Будни наши»,
«Тень прошлого» – конечно, это я.
В «Высоком темпе», «Наши достиженья»
Вломились вдруг расхристанной ордой:
Жена мне объявила «Пьянству – бой!»
А я в ответ ей «Новые свершенья!»
От грохота «Ударных жатв и битв»
Бегу, но «За кулисами событий»
Под рубрикою «Радостных открытий»
«Наукой управлять» я был добит.
В рубцах от рубрикаций, в страхе весь,
На части разнесён и перемешан
Кому-то всё шепчу, полупомешан:
«Наш комментарий», «Коротко» и «Смесь».
Я в лес бегу, но там «Зелёный друг»,
«Ударный фронт» и «Золотая осень»,
«Осина-77», «Дуб-78».
«Щедроты сентября» и «Ваш досуг»!
«О, люди, годы, жизнь!»  О, белый свет!
«Герои наших будней», помогите!
«Высокие свершения», спасите
От рубрики! «Безумным планам –  нет!»

Декабрь 1979 г.

    Розанов-журналист, человек старше Курдакова не только по возрасту, но и по мировосприятию, постоянно восхищался творчеством поэта-рабочего, не скрывая этого. Женя же, отметает все ограничительные рамки, мог проявить свой характер.
   Разбитый на абзацы мир убогий
   Вперёд шагает песнями звеня,
   О, журналист! Оставь меня, не трогай!
   Я жить хочу, не убивай меня!
   КуРоРТ». Мольба.
    .
   Время дружбы с Розановыми вспоминаются случаями розыгрышей, юмора, смешными историями на рыбалке.

«Отчёт о проделанной рыбалке»

Сказал Курдаков:
–  Нема дураков.
На Чёрный Иртыш
Не летит Курдаков.
И счастье своё рыбачье
Ищу я один в Бескурдачье.

На лес облетевший дочиста
Надет небосвод седой,
И светлое одиночество
Над тёмной иртышской водой.

А я ведь не тихий инок,
Что смирно глядит в окрест –
Сейчас мой заветный спиннинг
Взмахнёт, чтоб гремел оркестр.

Всю снасть, что в мешке имеется,
Разом пускаю в ход,
В одном лице я – и мельница,
И – Дон-Кихот.

Во все омута и плёсы
Скорей заглянуть спешу,
Я фейерверком блёсен
Салютую Иртышу.

Живцов, задыхаясь, закидываю,
Нанизываю червяков…
Ах, как мне сейчас завидует
Застенчивый Курдаков!

Но нет сегодня удачи,
Я страстью бесплодной томим,
Уснули в немом Бескурдачье
И щука, и язь, и налим.

Здесь нельмы не появляются,
Не плещут хвосты судаков…
Ах, как сейчас ухмыляется
Язвительный Курдаков!

Мой лес, облетевший дочиста,
Сдавил небосвод седой,
О, жалкое одиночество
Над очень холодной водой!

Я в спешке все силы истратил,
Сдурел, ошалел, окосел.
Вдруг вижу: внимательный дятел
На ствол тополёвый присел.

В шершавые извилины
Глядит он сквозь стёкла очков…
Послушайте: это же вылитый –
                Е.В. Курдаков!

За дело привычно берётся,
Движенья точны и быстры.
Каких-то забавных уродцев
Он ищет в распадках коры.

Выстукивает невпопад,
Что Маяковский – психопат,
Заслуженно попавший в ад,
И нет ему пути назад…

Не думайте, что я спятил,
Что птицу увидел в бреду…
Спасибо, настойчивый дятел,
Я снова рыбачить иду.

На лес, облетевший дочиста,
Надет небосвод седой,
Нет больше одиночества
Над доброй иртышской водой.

Вдвоём с рюкзаком на спинах
Пойдём вдоль знакомых мест.
Маши мой заветный спиннинг,
Играй мой беззвучный оркестр!
    А. Розанов, октябрь-ноябрь 1979 г.

   Адриан Сергеевич частенько страдал от своей рассеянности, с ним случались забавные истории: то щука его искусает, то при забрасывании спиннинга, крючок зацепится за корягу и, спасая любимую блесну друга, Женя лезет в ледяную воду, то невзначай сядет на крючок…  Он часто путал кружки и, вынимая на ночь челюсть, клал её в кружку Евгения, к утру она вмерзала, что вызывало негодование хозяина кружки; норовил побриться в чужой кружке. После того как Адриан Сергеевич разлил бутылку растительного масла в палатке, залив все вещи, к приготовлениям еды Женя и вовсе не допускал.
Вечная «зубная тема», общечеловеческая, поднятая и озвученная «КурРоРТом»:

Последнему зубу мудрости Арт. Фиалкова  посвящается

Опорный зуб, последний друг упорный,
Зуб мудрости, зуб сдержанных страстей,
Стоишь скалою пред стихией вздорной,
Стихией из бифштексов и костей.

Всё позади, затихли жизни споры:
Уж не стучать, не лязгать, не жевать.
И друга уже рядом нет, с которым
Ты мог бы по душам поскрежетать.

Друзья давно в неравной битве пали
Под злобными ударами щипцов
Но – бормашины вой и рокот стали
Ты всё перетерпел, в конце концов!

…А нынче средь искусственного сброда,
Бездушною пластмассой окружён,
С презреньем видишь, как не зная брода,
Младое племя лезет на рожон…

Гордец и стоик! Сократи им путь
Познания! Наставником им будь!
                Х. Кислозвёздов

Через десять лет Х, Кислозвёздов возвратится к этой болезненной теме таким шедевром:

Мадригал

Когда во рту жужжит сверло стальное,
И – сплюньте! говорит садист-дантист,
Плюёшь в железный тазик пред собою,
И он звенит, заплёван и нечист.

И вновь, разинув рот, следишь с волненьем,
Как страшный механизм влезает в рот,
И вот – ни божества, ни вдохновенья,
Ни веры, ни мечты…Наоборот!

Дымит сверло. В мозгу опять знакомо
Космический растёт протяжный свист, -
И мнится тяжкий рокот космодрома…
И сплюньте! – говорит опять дантист.

Я поднимаюсь с кресла кособоко,
И говорю дантисту чуть живой:
Я был сверлим так злобно, так жестоко,
Как дай вам Бог, сверлимым быть не мной…

Июнь, понедельник. Погода мерзопакостнейшая.

Болезненная тема винопития кратко отражена в «КурРоРТе» А. Розановым:

   О, Курдаков! Не лезь в бутылку снова,
   Не омрачай сияющего дня.
   Чем быть похожим на меня дурного,
   Ты будь похож на мудрого меня!

   В начале общения, мы не были знакомы с Сергеем Розановым, сыном Адриана Сергеевича, служившим тогда  в армии. Надежда Петровна, тяжело вздыхая, упоминала о сложных отношениях сына с отцом. Сергей ушёл в армию с третьего курса архитектурного факультета СДИ, разочарованный в выбранной профессии. Он неплохо рисовал, что-то писал в рифму и даже пытался поступить в театральное училище. Его знаменитая бабушка никак и ничем не посодействовала, не разглядев в нём своего внука, не почувствовала свою кровь, чем больно ранила всю семью Розановых. После армии Сергей Розанов успешно закончил факультет иностранных языков педагогического института.   
   Впервые увидели Сергея зимой 1980 года. Он больше был похож на мать – невысокий ростом и не по-розановски коренаст. Он всё время пытался, что-то изобразить, произвести лучшее впечатление. Адриан Сергеевич морщился и разговор сына не поддерживал. Серёжа внешне напоминал популярного в то время киноактёра и певца Адриано Челентано. Знакомясь, шутя, представлялся этим именем. Выучил его песни и, подыгрывая на гитаре, частенько забавлял друзей.
   Трудно было представить Адриана Сергеевича пьяным, хотя он не скрывал своего пристрастия к алкоголю и говорил об этом охотно и вкусно. Видимо, зависимость, как у многих прошедших войну, возникла и осталась с тех пор. Очень долго, эта зависимость не проявлялась. Лучше бы, конечно, никогда не видеть его в таком состоянии.
   Но, однажды, уехав в командировку, Адриан Сергеевич значительно задержался, можно сказать, пропал. Надежда Петровна волновалась, куда-то звонила. Появился он внезапно и не в лучшем виде. К сожалению, мы неоднократно были свидетелями его запоев, вынужденного лечения и кратких периодов трезвой жизни.
***
Вы уходите в запой,
Как солдат на смертный бой…

С поля Вашего сраженья
Донесётся вдруг до нас
Голос злого непрощенья
И стыда хрипящий глас.

Там, в сверкании гранёном,
Обозначившим рубеж
Длится бой с наговорённым
Вами раньше –  и допрежь.


Бой со всем, что не сумели,
Что объехали, скользя,
С тем, что знали, да не смели,
С тем, что нужно б, да нельзя.

С затаённо-приглушённой
Жизнью, ставшей уж судьбой,
Беспощадный, долгий, тёмный
Тяжкий бой с самим собой.

Смертный бой до рукопашной,
Где никто не будет цел…
И чужой осколок страшный
Над душою пролетел.
      К середине восьмидесятых годов в семье Розановых сложилась непростая ситуация: семья постепенно начала распадаться.  Адриан Сергеевич вернулся в Москву, для ухода за престарелой мачехой Александрой Иосифовной Розановой. Уже прописанный в Москве, Адриан Сергеевич ещё часто возвращался в Восточный Казахстан, крепкими узами держала прожитая жизнь на этой благословенной земле, друзья, Иртыш… 
    Сергей к этому времен женился, у них родилась Света, а спустя время –Илья.
    Адриан Сергеевич в конце восьмидесятых годов в шестидесятилетнем возрасте как-то скоропалительно женился на жительнице Усть- Каменогорска двадцативосьмилетней Наталье Меньшиковой. Молодые уехали в Москву.
    Началась перестройка и все ужасы того периода. Из Москвы приходили не совсем приятные вести: молодая жена любила себя и свою молодую жизнь, как хозяйка и жена не проявляла житейских способностей Адриан Сергеевич пьёт…
   Однажды, прилетев в Усть- Каменогорск, Адриан Сергеевич позвонил мне (Женя тогда уже был в Алма-Ате) и сказал, что забежит ко мне: 
    – Сварите мне хороший мясной борщ, красный и наваристый!
Появившийся Адриан Сергеевич поверг меня в ужас: грязный, небритый, запущенный внешний вид со следами запоя
   Пока он ел постаралась привести его в божеский вид, Адриан Сергеевич говорил о перестроечной Москве, на жену не жаловался. Сказал, что научился готовить сам, как во время войны…
    Мы пошли прогуляться на берег Иртыша. Прошли по тропе, засаженной вдоль высоченными тополями. С правой стороны большой массив, плотно засаженный деревьями разных пород. Гуляющих было мало. Адриан Сергеевич приободрился, рассказал о том, что когда-то принимал участие в посадке этих деревьев, вспомнил о своей жизни в тот период. И я на какой- то момент забыла о настоящем, всё было как в те времена, когда мы были все дружны и счастливы. 
Это была наша последняя встреча. Следующая встреча, уже виртуальная
 окажется фантастической в своей неожиданности. Этот привет с того света мы получили из журнала «Дружба народов», где в шестом номере за 2000-й год был опубликован роман Ильи Фаликова «Ливерпуль»:
    «Умер Гершензон. Кто-то, не помню кто, мне сказал, что он сын великой театральной женщины Н.Ц. Ещё не старик, высокий и прямой, с серебряной головой, Андрон Витальевич прохаживался по переулку с молодой супругой. Она едва доставала ему до плеча большой, какой-то странной чёрной шляпой, по-видимому, домодельной. Её нельзя было счесть его дочерью по той причине, что пара эта была случайным сочетанием совершенно разных пород. Она выглядела пожизненно приезжей, тогда как он был с головы до ног московским, а хвост его корней при общем их продвижении сопровождал только его. Одевалась она ярко, на крике, постоянно отставая от дорожающих времён.
    Он жил этажом выше меня.
Чем он занимался? Как-то в своём почтовом ящике я обнаружил письмо на его имя, подписанное детской рукой с обратным адресом чуть ли «Артека». Так пишут писателям.
     Я поднялся на свой этаж, нагруженный через плечо кожаной коричневой сумкой, когда-то купленной в поездке по БАМу. В сумке грохотало штук десять бутылок пива. Лифт у нас крохотный, почти портативный, его можно носить на себе, – я заполнил его дыханием вчерашнего банкета. Открыв дверь, я наткнулся на Гершензона. Оправдывая смущение, наиграл бодрость и добрососедство:
    – В магазинчике на Огарёва дают пиво.
     Гершензон добродушно отозвался:
    – Спасибо, я свою цистерну уже опростал.
Мы сыгрались, у нас получилось. Но жили мы несколько лет на дистанции уличного поклона.
Расстояние сократил он. Дверной звонок у меня пугающе громкий и резкий, и, когда Гершензон посетил меня, сердце моё ходило ходуном и после его ухода – так сильно он нажал на звонок. Он был у меня не слишком долго. У него отключили телефон, а ему нужно позвонить. Я оставил его в своём пенале наедине с белым аппаратом.
      – Мама! – поставленным баритоном кричал мой посетитель в расчёте на                меня. – Как твоё здоровье?
        Он интересовался её творческими планами, делился своими, и я узнал, что в этом году он сделал три либретто. Поскольку он разговаривал, в сущности, со мной, сидевшим на кухне за кружкой чая, я понял, что дело у него не к матери, а ко мне.
Шаркая шлёпанцами на длинных сухих ногах, уже в прихожей он с безразличной интонацией попросил у меня трёшку до пятницы.
        Была пятница.
        Должок он вернул вечером, и это меня удивило: к вечеру человек осознал, в какое время он живёт.
         Свои следующие визиты, все одноцелевые, он уже не дополнял телефонным самопредставлением. Однако в последний раз ему действительно понадобился телефон.
         Он кричал в трубку:
         – Жить с этой стервой не могу, она омерзительна, я задыхаюсь, я к тебе сейчас зайду!
          К той поре знаменательная столетняя мать безвозвратно покинула сына и всех нас, а я обнищал, несколько раз отказал ему, и просьбы ко мне не последовало.
         Через пару дней, зимним вечером, я вышел в наш подъезд – навстречу мне спускалась чета Гершензонов. Она была в высоких ботинках на роликах, он вёл её под руку, они слитно улыбались.
         Гершензон был синеглаз.
         В отрезке времени между нашей пивной, встречей у лифта и тем его последним визитом отчаяния произошло многое. Развалился СССР, я обрёл достойное меня социальное положение, Гершензон стал стариком. С него снесло серебряные кудри, тёмное лицо окостенело. Наметилась сутулость. Временами он бегал по этажам на босу ногу и в орденах на клетчатой домашней рубашке навыпуск. Он оказался фронтовиком, весьма увенчанным.
    Входная дверь его квартиры поменялась: это была белая дверь, а не коричневая, как у всех нас. Старую Гершензон выломал, потому что его в очередной раз не пускали домой. Бывало, на месяц-другой он исчезал из дома. Его супругу я встречал на летнем солнечном новом Арбате под руку с молодым атлетом. Вся она кричала.
     Оба они, Гершензоны, кричали.
     … Умер Гершензон на руках многолетней дамы сердца, к которой и сбегал из дома время от времени. Слава Богу, не в метро и не на улице.
          Вижу, вижу улицу – наш переулок: лето, утро, свежесть, субботнее безлюдье – и бегущий в ужасно коротких штанцах и полуботинках на босу ногу высокий старик с развевающимся белым пухом на висках. В руке у него бутылка водки. Во всём переулке двое – он и я.
         Он видит меня.
         …Кто был Гершензон? Он был Розанов, но это всё равно…»
Адриан Сергеевич Розанов скончался в возрасте семидесяти трёх лет, летом 1996 года.
   За два месяца до смерти отца добровольно ушёл из жизни его сын, Сергей Адрианович Розанов. Хоронили Серёжу из дома (тогда, видимо, ещё не было ритуальных залов) тёплым солнечным днём. В строгом чёрном костюме, в галстуке, красивый и торжественный, спокойный – таким он запомнился в тот скорбный день присутствующим родственникам и друзьям. Родителей не было. Была старшая сестра Аля Рябинина (дочь Надежды Петровны от первого брака), прилетевшая из Ленинграда на похороны. Надежда Петровна за три дня до трагедии улетела в Ленинград к дочери на постоянное жительство и по состоянию здоровья уже не смогла вернуться на проводы сына. Она прилетит позже, и медицинскими справками добьётся церковного отпевания сына (самоубийцам отказано в отпевании). Тогда же мы увидимся в последний раз и простимся уже навсегда.
     Последний год жизни Серёжи был особенно мучительным. Он потерял постоянную работу, и вынужден был продавать всякую мелочь, купленную на оптовке
    Позже, при встрече, его жена Лена расскажет мне, что Сергей оставил ей посмертную записку, смысл которой был: «…без меня тебе легче будет жить». При разборе бумаг мужа среди стихов найдётся стихотворение, дающее осмысление жизни Сергея Розанова, его комплексов, приведших его к преждевременному уходу из жизни. Стихотворение, в котором не один раз повторяются фразы: «я нелюбимый сын…, нелюбимый внук…, не состоявшийся отец и т.д.».    
   Надежда Петровна прожила в Ленинграде (ныне С.- Петербурге) долгую и спокойную жизнь под присмотром дочери Али и умерла в возрасте, далеко за восемьдесят.
***
    Повесть «Ветер пролёта» была написана с благословления Адриана Сергеевича, вернее, по его настойчивой рекомендации в конце 70-х годов. Ему импонировало определение «фрезеровщик-писатель.
Рабочие будни заводской бригады, внутренние, не всегда простые отношения молодых ребят и станочников предпенсионного возраста – таково краткое содержание повести «Ветер пролёта». Некоторая романтика этого каждодневного тяжелейшего труда в виде овевающего тёплого ветра пролёта, насыщенного запахами металла, машинного масла, подсвеченного вспышками электросварки – рефреном повторяется через всю повесть, оптимистически оживляет повествование. Повесть писалась легко и быстро, персонажи узнаваемы –  свои ребята из одной бригады.
   Первая публикация повести была в нескольких номерах республиканской газеты «Ленинская смена». Позже, в 1987 году повесть «Ветер пролёта» войдёт в сборник очерковых повестей с одноимённым названием книги.  Именно в этот сборник войдёт удачная, любимая многими читателями «Купина неопалимая».
     В это время остро стоял вопрос о пишущей машинке.  Рукописные главы повести я носила печатать машинисткам на телестудию. Приходилось долго ждать, что конечно было неудобно. Пишущие машинки были дефицитны.
Первую портатиую «Москву» выписали по почтовому каталогу «Товары почтой» из Москвы. Корявая, с тяжёлой скрежещущей кареткой, с западающими буквами, она больше раздражала Женю, чем печатала. Не помогала ни смазка, ни постоянный уход
   Где-то через год неожиданно я увидела в магазине очаровательную югославскую «Юнис». В белом пластмассовом чехле, алая, с панелями, отделанными белыми планками по краям, с белой клавиатурой, легко двигающейся кареткой, чётким оттиском букв при лёгком касании клавиш. – мечта моего мужа. Стоимость соответствовала её качеству. Она была последней в магазине, и отложили её для меня на час. Не заезжая домой, бегая по знакомым, в течение часа, я собрала нужную сумму.
«Юнис» верно служила хозяину до последних его дней. Сейчас она находится у Людмилы Васильевны Курдаковой в Старой Руссе.
***
         Вторая половина 70-х годов предельно насыщена событиями и литературными успехами Евгения Васильевича.
   В октябрь 1979 года «Молодая гвардия», представляет новое имя в поэзии:
«Евгений Курдаков живёт в Усть-Каменогорске, центре Восточно-Казахстанской области, называемой ещё Рудным Алтаем. Много лет Е. Курдаков работал на машиностроительном заводе и даже завоевал звание чемпиона области среди фрезеровщиков. В настоящее время он работает художником на опытном заводе. Публикуемые стихи – первое выступление Е. Курдакова в центральной печати».
Так мог представить автора только Адриан Сергеевич.
Название цикла – «Мастерская». Представлены стихи: «Резьба по дереву», «Клубника», «Кате»


***
Из кедровой доски несказанной текстуры,
Из взволнованной свили слоёв смоляных
Мне забрезжат однажды скупые фигуры
Дорогих и ушедших, любимых моих.

И тогда в эту тяжкую пласть древесины,
В эту белую заболонь с тёмным ядром
Мне врезаться и резать, и жить рядом с ними,
Истязая, терзая себя день за днём.

Из-под синих резцов, из-под жал закалённых
Чьё лицо дорогое возникнет сперва?
Это мама моя, там вдали, среди клёнов,
Вся в сентябрьской листве, вся светла, как листва.

Всё волною резной оплетётся в два круга,
Чтоб в сумятице линий увидеть не вдруг
Две неясных фигуры – подруги и друга
С горькой пластикой губ и опущенных рук.

Всё излишнее стружкой слетит в подверстачье,
Словно беглых случайностей сколотый лёд, 
Только старого мастера профиль прозрачный
Из листвы для меня невзначай промелькнёт.

Как из сердца теперь, и в янтарный, и в бурый,
В прорезной листопад вовлечённые вдруг,
Из кедровой доски несказанной фактуры
Смотрят мама и мастер, подруга и друг.

   Так началось стремительное восхождение на поэтический Олимп. Публикации последовали одна за другой в самых различных московских издательствах.
    А жизнь продолжалась. Каждодневная работа в мастерской, днём – для хлеба насущного, вечером – литературная, для души. И становилось очевидным, что работа литератора со временем станет основной в жизни Евгения Курдакова.
   Мастерская, – то самое место для творческого единения с самим собой, рождения новых планов, идей, с сомнениями, томлением души, надеждами…
   Здесь, в тишине были задуманы и позже написаны многие произведения Евгения Васильевича.

Когда во сне я вздрагиваю вдруг
В предчувствии неведомой разлуки,
Меня твои охватывают руки,
И мне знаком их горестный испуг.

И снова, возвращённый к прежним снам,
Я знаю, в них не мрак уже, не пустошь
Ты рядом, ты со мной, и ты не пустишь
Меня туда, где плохо будет нам…

Два слабых тела, загнанные в сны,
Плывём с тобой сквозь жизнь, храня друг друга
От муки, от неверья, от испуга,
Друг другом от невзгод ограждены…

И пусть никто не ведает о том –
О вечном одиночестве вдвоём.

     Муж плохо переносил холод, зимние морозы, с нетерпением ждал весенние дни, сулящие поездки на Ульбу, рыбалки и прочие удовольствия.
***
Ах, белый иней, ты на окнах – белым садом,
И ночь от белого темнее и темней,
И ничего уже давно уже не надо…
А до весны ещё сто дней…
Из дневниковых записей:
      «Всё чаще тянет вон из мастерской, на улицу. Хочется хоть в малом, хоть в намёке почувствовать приближение весны. И уже зародилось какое-то предчувствие в воздухе и всё чаще мечется погода от метелей к оттепелям, – и что-то должно в конце концов произойти!..»
Из письма А.С. Розанову, 27.03.198 г. (День рождения Е. Курдакова).
«Руки болят от стамесок, а уже пора в лес, – грачи наискось перелетают через город в те места, где я уже должен бродить в резиновых сапогах, умиляясь первым подснежникам – кандыкам и анемонам, собирать свои корешки и радоваться жизни».
…Сейчас сижу, вырезаю, оклеиваю фольгой, крашу и лакирую воблеры «ныряющие деревянные блёсны, финского изобретения». Испытал в ванной, вроде бы ныряет правильно, т.е., когда тянешь, воблер плывёт на дно, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный, а тянуть перестаёшь, – всплывает. Не знаю, как воспримут бухтарминские судаки, но мне самому нравится. Мне вспоминается, Вы были близки к изобретению воблера, когда заказывали мне сделать из медной шины болтающуюся на петлях блесну, помните, ту, черноиртышскую, за которой Вы так отважно лазали в омут, когда она зацепилась.
…В Аюде в тот раз я наблюдал оригинального старичка-рыбачка. Седенький, интеллигентный, в аккуратных шортиках на помочах и панамке, с противогазной сумкой на боку и с прекрасным телескопическим удилищем, он ловил совершенно невероятное количество чебачка. Каждую рыбку (а ловил он её взаброд) он торжественно выносил на берег и отдавал своей супруге, которая терпеливо часами простаивала около своего мужа с бидончиком в руке и громко называла, какую по счёту он отдавал ей рыбку. Так и слышалось над заливом важное и размеренное:  Сто четвёртая… Сто пятая.
Когда я буду стареньким, я буду тоже ловить по счёту чебачка и отдавать его стоящей на берегу Кате».
     Он торопил весну как мог. Так, в середине февраля (ежегодно) на письменном столе Жени ставилась вазочка со срезанными тополевыми ветками. И мы ежедневно наблюдали за таинством преждевременного пробуждения от зимнего сна уснувших веточек.
Зимняя ветка
Эта ветка в стакане на зимнем окне
Золочёным листком потянулась ко мне.

Тополёвой камедью, горчащей, живой,
Вдруг запахло вокруг, словно, давней весной.

И в ответ, как всегда, обмануться спеша,
Задохнулась в своём, загорчила душа…

Тополёвый листок, золотая камедь,
Обречённый порыв без надежды успеть

Ты не сам для себя, твоя тайна в ином:
Стать живей хоть на миг тех снегов за окном.

Что свистит, обрекая порыв твой на смерть, – 
Тополёвый листок, золотая камедь.

***
Снег над тополем и вязом
Сыплет грустно и давно.
Сизый голубь алым глазом
Заглянул в моё окно.

Что ты там увидел, голубь,
В вековом моём окне.
Золотого света прорубь
Или ту же мглу на дне?

Я и сам душой уставший,
Всё никак не разберу:
Что там, вечер ли вчерашний
Или сумрак поутру?

Кружит тусклое, слепое,
Заметает белый свет,
И пророчит в непокое,
Что ни мглы, ни света нет.

***
От верстака оторвись на немного:
То не тебя ли влекут и зовут
Горы твои, твоя жизнь и дорога?
Мастер, художник, там птицы поют!

Там купины несгораемый пламень
Сказочный свой совершает обряд,
Там прорастает корнями сквозь камень,
Кедры твои о тебе говорят!

Там, поднимаясь, дрожит на восходе
Шелестом крыл налетающих стай
Всё синегорье твоё, беловодье,
Золото, злато, алатырь, Алтай!

Каждою веткой и каждою птицей,
Ветром и плеском ручья на мели,
Мастер, художник, то мир твой искрится
Неистребимою сказкой земли!

.    «У меня на лето такие планы грандиозные, столько хочется увидеть, давно мечтаю пожить в Балгыньском ущелье, нужно навестить каповую рощу в районе Феклистовки и единственную в мире рощицу уникальной берёзы Северцева в устье Мякотихи. Хочется пройтись по речушке Смолянке, что за Огнёвкой, –  там Формозов описал наскальную роспись охрой солнечной ладьи, в точности такой, какие находят на территории Швеции, на Аппенинах, Кавказе и на Амуре. Хочу на свой Залив, конечно, и есть желание пройтись по Чибунде (около Шибындыкуля), – там тов. Калицкий нашёл чёрный нуклеус, не подозревая, что это признак близкой палеолитической стоянки или мастерской…
Очень необходимо полазать в районе Палатц и Песчанки, там по моим предположениям есть ещё один астрокомплекс андроновцев, мечтаю побывать в районе Чёрного Узла (Холзун), откуда Козловский привёз фотографии удивительных скал, которые величественнее и интереснее пресловутых Красноярских столбов. Очень хочется попасть на загадочный и легендарный Теремок, что на Убе, в верховьях. Хочется…» – писал А.С. Розанову 3 апреля 1985 года Курдаков.

       Жизнь семьи шла своим чередом – работа, школа, увлечения детей, сопровождаемые радостями удач, болезнями домочадцев и пр. …
Всё свободное время в мастерской рядом с отцом, пристроившись на угол верстака, находилась Юля. Готовила домашние задания по арифметике с его помощью – папа с интересом решал школьные задачки. Пачка серой для черновиков бумаги была всегда под рукой. Юля рисовала под постоянный неспешный разговор. Темы разговоров были разные, но всегда серьёзные, зачастую о литературе. Было видно, что такое общение доставляет удовольствие обоим. Рядом под ногами в стружках уютно лежал Малыш, охраняя свою косточку. Косточку позволялось трогать только Юле.
 Рисунки Юли уже имели иллюстративное направление по теме разговора с отцом.
    Где-то, в классе третьем, когда мы поняли всю бесполезность и невозможность добиться каких-либо успехов в математике, Юлю оставили в покое. Уроки она готовила самостоятельно. Юля ничего не забывала, к учёбе относилась серьёзно и кроме математики, имела отличные оценки.
Юля была ласковым ребёнком – подойдёт, обнимет отца за шею и целует. А он, вздрагивая от щекотки, посылает её ко мне:
   – Дочурочка, иди поцелуй лучше маму, я грубый мужик.
 Она очень долго оставалась маленькой ростом и слабенькой. Я наблюдала за её физическим состоянием и постоянно держала под контролем.
   Дверной косяк в мастерской был в многолетних отметках Юлиного роста – черта с соответствующей датой измерения. Его даже не красили при ремонтах. Какая же была радость, когда в конце лета, замечали скачок роста. В последний ремонт, съезжая в новую квартиру на Виноградова, я с болью закрасила дверной косяк навсегда, со светлой надеждой заглядывая в будущее нашей младшей дочери.
   После смерти нашего отца, Фёдора Леонтьевича, мама на какое-то время осталась одна в пустом доме. Дети разъехались, кто-то уехал работать по направлению в другой город, кто-то – на полугодовую производственную практику. Мама затосковала и вызвала меня в Бузулук отчаянной телеграммой.
    Был февраль, учебное время, поездка была так некстати. Я наготовила на запас еды и поехала на поезде к маме. В Бузулуке пробыла дня четыре.  Зная, как трудно мужу с двумя детьми, разрываемая отчаянной жалостью к маме, поехала обратно домой. Все мои мысли были о семье, о детях, их учёбе.
Подъезжая к дому из окна трамвая замечаю странное нагромождение каких-то зелёных панелей на балконе. Вбегаю по лестнице на четвёртый этаж в свою квартиру: все дома.
     –  А почему Юля не в школе?
     –  А она уже три дня не ходит в школу, сегодня четвёртый, – отвечает Рита.
     –  Она болеет? – с ужасом спрашиваю я.
     –  Нет, она просто не хочет. Ей папа разрешил не ходить в школу, раз не хочется.
   – А ну-ка быстро одевайся и бегом в школу, ещё успеешь!
   Тут замечаю, что наш диван-кровать преобразился, заметно уменьшился в размерах. Диван превратился в тахту. И те панели на балконе были его фрагментами: подлокотники и спинка.
   Выяснилось, что вскоре после моего отъезда, в квартире появились клопы – нередкое явление того времени.
Тахта, вроде бы даже удобней стала.
Стала разбираться с пропусками Юли.   Оказывается, по отношению к школе папа с дочкой были единодушны:
    – Пап, что-то так в школу не хочется!
    – А ты не ходи. Я никогда не ходил в школу, если не хотелось. Такой диалог повторялся каждый день, вплоть до моего приезда, и Юля прекрасно проводила время дома, общаясь  с отцом.
Наверное, в маленькой дочке он увидел себя, бузулукского школьника, систематически прогуливавшего уроки и увлечённо читающего в это время книгу на скамейке в парке.
    Стремление к свободе, внутренней независимости ни от кого и не отчего – просто потребность для творческой составляющей художника.
Обет
Усредненье, безликость, равненье,
Очерёдности строгая нить,
Прибылых осторожное рвенье,
Перестарков игривая прыть…

Бормотанье, жеванье резины,
Пламенение без огня
С характерным для всякой рутины
Утвержденьем вчерашнего дня,

Придыхания краснобая,
Перетруска белья на весу…
Крест обетный в лесу вырубаю,
Зарубаю себе на носу.
***
От вечной тоски, что расписан, как вздёрнут,
Прописан по месту и в списки внесён,
Что чуть не с пелёнок учтён, как спелёнут,
Что вечно в долгу перед всеми и всем.

Что в светлой наивности этих провинций,
В повинности вечной работать и жить
Излишне ещё запрягаться в повинность
Кого-то жалеть, понимать и любить.
 
Из письма 1988 года Евгения Васильевича (Рите, уехавшей работать в Барнаул после окончания индустриального техникума):

«Здравствуй, дочурка! Мама рассказала о твоём жить-бытье, о твоих планах и т.д. Ну, что ж…  В общем-то всё, как говорится, идёт нормально и не хуже, чем у людей. Но меня не покидает ощущение, что не всё так хорошо, как кажется.
Чувствую, что и тебе не совсем по душе твоё нынешнее положение, которого ты и не скрываешь, хотя с наигранной убеждённостью твердишь «надо» – чушь собачья! Кому «надо»? Зачем «надо»? Ведь человеку на самом деле надо лишь то, что ему по душе, это и есть истинное НАДО. Зачем ломать природу, желания, привязанности и терпеть ради какого-то неведомого «надо»? Глупости.
Судьба – это душа, и нельзя противоборствовать ей. Сам я всю жизнь пребываю в глубокой уверенности, что природа жизни – души мудрее всех мудрецов и рассчитывать перемудрить её – напрасный труд. Прислушайся-ка к себе и доверься тому, что подсказывает душа, ничего не делай против неё, ни в чём, ни в отношении друзей, ни в отношении собственной жизни…»
***
    Была ещё летняя поездка в Бузулук к маме, чтобы помочь по хозяйству. Рита была в пионерском лагере. Юлю я взяла с собой. Я ехала к маме, чтобы помочь сделать побелку в доме. Через несколько дней получила телеграмму от мужа: немедленно выезжай. Через два часа я выехала обратно, не зная, что меня ожидает дома.Дома я застала Женю в постели с признаками сердечных  приступов. Через много лет у него обнаружатся рубцы, характерные для микроинфаркта.
   Оказалось, что он поехал с Николаем Абрамовым навестить Риту в пионерском лагере в Горной Ульбинке. Вместе с гостинцем Рите взял бутылку водки.
В тот очень жаркий день, от выпитого ему стало плохо. Абрамов с большим трудом смог его перенести в тень под дерево, где Женя пролежал до вечерней прохлады.
– Никогда не оставляй меня одного – сказал он мне тогда.
***
   Знакомство с Николаем Алексеевичем Зайцевым состоялось в 1979 году через Адриана Сергеевича, писавшего очерк об уникальном явлении, – музее в кержацком селе Бутаково, находившегося в долине реки Ульбы в окружении гор, заросших пихтачом и соснами.
Знакомство это оказалось долговременным и, в какой-то мере, судьбоносным для нашей семьи.
   Музей возник из школьного исторического кружка и прошёл много этапов становления. Теперь это единственный в республике архитектурно-этнографический и природно-ландшафтный музей-заповедник. Музею на сегодняшний день 46 лет, в его коллективе более шестисот человек с различными специальностями и должностями.  Само название музея, говорит о направленности и многопрофильности его деятельности.
   Николай Алексеевич, 32- летний молодой человек, худощавый, высокого роста, модно одетый, – с большими серыми глазами, пухлыми губами произвёл приятное впечатление.
Исходящая от него природная доброта вызывала доверие, что подтвердилось нашим многолетним знакомством. Он был мечтатель и романтик, мог зажечь своим энтузиазмом, планами, чистыми помыслами. Николай Алексеевич обладал уникальной способностью находить, узнавать и привлекать к себе единомышленников, что вкупе с его организаторскими способностями всегда гарантировало успех задуманного.
   Я – ровесница Николая Алексеевича, а Женя, естественно, постарше, но отношения между всеми всегда, только «на Вы», и по имени-отчеству.
 Во время беседы Николая Алексеевича с Женей, тут же рождались идеи и разрабатывались проекты совместной деятельности, которые непременно воплощались в жизнь. Этому человеку удавалось всё.
В конце 1979 года в Лениногорске состоялась первая персональная выставка корневой скульптуры. Устроителем выставки был музей Н. Зайцева, в то время филиал Лениногорского краеведческого музея. Оформлял выставку талантливый дизайнер Пётр Лопатин, с которым до сегодняшнего дня поддерживаются добрые приятельские отношения.
В эти годы музей комплектовал уникальную коллекцию корневой скульптуры Евгения Курдакова. Многие резные скульптуры малых форм тогда не попали на магазинный прилавок, а были закуплены музеем и стали экспонатами областного этнографического музея. В их числе декоративные подсвечники, грибы-трутовики с резными лесными зверушками, лесовички, большая коллекция «чертей озера Шабындыкуль.
   Много лекций и выставок-передвижек по прикладному искусству, резьбе по корню пропутешествовали по области, на пограничных заставах, в школах, в отдалённых посёлках.
   В 1980 году начали работать над проектом «Сад корней». Название как бы повторяет японский «Сад камней»
При бутаковской школе, где находился в то время музей, был небольшой (около гектара) сосновый парк с достаточно большими разросшимися деревьями. Его и парком-то трудно назвать – непримечательная посадка елей, сосен, пихты. Когда в окрестные леса приходила золотая осень со всем её буйным многоцветьем, парк оставался зелёным и его острые вершины зубцами вписывали зелёную цветовую гамму в палитру осенних лесов, окружающих Бутаково.
   Парк была устлан толстым ковром опавшей хвои, сухими шишками, мягко пружиня под ногами. Здесь то и был задуман «Сад корней», с резными ростовыми скульптурами из стволов и комлей вывороченных деревьев, коих много по реке Ульбе, в предгорьях и в окрестностях села Бутаково. 
   К работе Женя приступил ранней весной. За зиму он приготовил инструмент для работы с крупной скульптурой: стамески разного размера, в основном с большой режущей частью, деревянные киянки, удобный небольшой кованый топорик, всевозможные ножовки и пилы.
   Во дворе музея было оборудовано рабочее место – грубо сколоченный крепкий стол, подведено электричество. К работе с ростовой скульптурой, Женя приступал впервые, но уверенностью мастера. Для предстоящей работы Николай Алексеевич собрал хорошую команду и соответствующую технику. Кроме музейных сотрудников к работе (как шефская помощь) были привлечены солдаты из ближней воинской части.  Были выделены вездеходы, для доставки отобранного материала с поймы реки  и с горных возвышенностей на рабочую площадку. 
  Начинал работу Евгений Васильевич с рассветом, с первыми лучами солнца.
  За полтора летних месяца были изготовлены более двадцати крупных корневых резных скульптур. Женя работал до позднего вечера, продлевая его электрическим освещением. Кроме корневой скульптуры были резные объёмные предметы и строения, изготовленные по эскизам Жени. Их изготавливали местные плотники под контролем мастера Курдакова. Это избушка Бабы-яги с забитым в щели мхом, сохраняющая сказочность и мрачную загадочность неведомого мира, со ступою и метлой. Окованный металлом, резной сундук Кощея, подвешенный высоко на цепях, колдовской магией заставлял посетителей задирать головы. Глядя на изящную деревянную ветряную мельницу на бревенчатом срубе, казалось, что при малейшем дуновении ветра её крылья-лопасти закрутятся и зашумят. Была резная туфля великана, свалившаяся с его ноги, когда тот убегал под утро из Сада корней, да так и осталась на дорожке сказочного сада. В туфлю любили забираться дети, чувствуя себя как в кабине самолёта.
  Уникальная ростовая скульптура «Змеевлас» из тополиного кряжа, называемая ещё «Медузой-Горгоной», завораживала необычностью сюжета. Она просуществовала на открытом воздухе около двадцати лет, постепенно теряя подгнивающие фрагменты. К сожалению, даже ежегодная глубокая пропитка олифой не спасла уникальные художественные произведения от естественного гниения, возникающего от сезонных температурных перепадов и осадков. Из скульптур «Сада корней» сохранился в целости только кедровый «Князь рыб», благодаря естественной природной пропитке кедровой смолой. Работа посвящена Иртышу, славящемуся обилием рыбы. Скульптуре, ныне 35 лет, находится под навесом в экспозиции прикладного искусства усть-Каменогорского музея.
   От удачно размещенных скульптур в небольшом парке, создаётся впечатление, большей площади. Тропинки-аллеи расположены, как бы по спирали, за каждым поворотом возникают экспозиции, привлекая внимание посетителей. Так была разрешена проблема малого пространства. За одним из поворотов крохотное зеркальце-озерцо с перекинутым через него настоящим горбатым мостиком из круглых брёвен. К мостику прикреплены белые кривоватые берёзовые стойки с перилами. В крохотном искусственном водоёме жили рыбки, соседствуя с деревянной резной Лебедью. За другим поворотом – величественный «Князь рыб» с резными руками – потоками воды, в которых резвятся стайки рыб.
   Ещё не закончился учебный год, и я металась между домом и селом Бутаково. Привозила продукты, сменное бельё. На выходные дни приезжала с дочерьми. Женя сильно уставал, работая без выходных с утренней зари до вечерних звёзд. Николай Алексеевич ничего не замечал, он был в упоении от возникающей чудесной экспозиции. Завершив все работы Курдаков, собрал инструменты и уехал в Усть-Каменогорск. Оставалось только убрать территорию и подготовить площадки со скульптурами к открытию «Сада корней». Я приехала забрать оставшиеся вещи мужа, выслушала жалобные упрёки и извинения Николая Алексеевича. На открытие были приглашены областная администрация и представители партийных органов. Открытие прошло великолепно, но без присутствия Евгения Курдакова.   
   …Сотрудничество Евгения Курдакова и Николая Алексеевича Зайцева продлилось более 10-ти лет, и ещё были размолвки и примирения, людей талантливых, увлеченных каждый своим делом. Со временем пути их кардинально, разошлись.
    Бутаково, с его «Садом корней» сразу вошло в туристический маршрут   Восточного Казахстана и приобрело определённую известность. «Сад корней» посещали не только жители области, но и приезжающие туристы из России и зарубежья.

 Прощание с садом
Вот и сад опустел, весь запет и обсказан,
Разнесён по рукам, по ветрам, по годам,
По траве и цветам, по годам, по берёзам и вязам,
По стихающим снам и забытым стихам.

Прокричала желна в сосняке за рекою,
И – обрушился мост, и в кустах у пруда
Пень столетний истлел, истекая трухою,
И под ним зацвела голубая вода.

Этот ветреный праздник, он был или не был?
Отшумел, отмелькал в танцах тёмных корней,
Деревянный театр, лесовщина и небыль,
Сказка летнего леса и поймы моей.

Над пустым верстаком и дремотно, и снуло
Ворох жёлтой листвы встрепенулся, горя,
Словно горним дымком от небес потянуло,
Сквозняком октября, ноября, декабря.

Может быть, ничего уже больше не надо,
Пусть вдали прокричит, как во сне,
Эта вещая птица забытого Сада
В паутинной, осенней своей тишине.

Прокричит о глухом, погружённом в бесстрастье,
Странном Саде, чьё время уж мхом поросло,
Где его постаревший садовник и мастер
На пеньке позабыл золотое тесло.

   Вскоре в 1981 году бутаковский музей, имевщий статус филиала Лениногорского краеведческого музея стал областным этнографическим музеем. И только в 1983 году, переехав в город,  получил своё первое скромное здание. Ещё чрез небольшой промежуток времени разместился в трёх старинных зданиях в центре города.
После эакрытия завода «Оютас», где я с мужем проработала 12 лет, мы вынуждены будем искать работу, и пришли в музей.
    Здесь я работаю до сих пор –  уже более 30-ти лет, здесь мой второй дом, здесь я стала специалистом и нашла себя в работе.
   Работая реставратором, а затем научным сотрудником, Женя соприкоснулся с уникальными историческими памятниками, что дало импульс новому направлению в его деятельности – научной. Его научные исследования и открытия в археологии, языковедении, фольклоре, анализ и расшифровка древних рукописей, толкование значений узоров древней вышивки, надеюсь, ещё станут объектом дальнейших научных разработок. Пряха
Памяти бабушки Домны

Пряха за прялкой сидит у окна,
Топится печь, и темнеет оконце,
Веретено всё скребётся о донце,
С лопасти солнце горит дотемна.

Заметена под застреху изба,
Зиму прядут вековые метели,
Тащится ветхая нить из кудели
Ровно и медленно, словно судьба. 

Спас позабыто темнеет в углу,
Пряха прядёт, словно молится Богу,
Древнему Солнцу, Яриле, Сворогу,
Свету, глядящему с прялки во мглу.

И семипалой короною пласть,
В лунные четверти век отмеряя,
Благословляет её, помогая
Прясть эту пряжу, как жизнь перепрясть.

Где это было, в каком полусне,
Ты из какого восстала напева,
Мокошь, праматерь, волхва, параскева,
Воспоминанье о давней родне?

Кадь
«Бочка по морю плывёт…»
                А.С. Пушкин

Плоских досок хоровод
Тёсан, скоблен и приструган,
Склёпан в лад и сомкнут кругом
И сведён в единый свод.

Дно в упорах на распор
Норовит раздвинуть клёпку,
Но сомкнул в глухую стопку
Обруч бочку на запор.

Кадка, кладка, колыбель,
Складень, лад, сосуд, посуда,
Кто придумал это чудо,
Домовину и купель?

Деревянный небосвод,
Взлёт лучей над солнцем донца,
Мир замкнут, копи и полнся,
И плыви по воли вод!
    Работая в Бутаково, Евгений Васильевич познакомился и приобрёл новых друзей, близких ему по интересам. Это профессиональный писатель Михаил Немцев; Володя Тихомиров – шахтёр, увлекающийся современной музыкой и поэзией, пишущий сам; художник-резчик Володя Акулов; дизайнер, знаток современной музыки, фотохудожник, любитель поэзии Пётр Лопатин. Было ещё много замечательных ребят ,.. Пётр Лопатин живёт в Усть-Каменогорске. Человек из общей нашей молодости.
   Ежегодно – в конце декабря Пётр приходит ко тмне и мы вспоминаем Женю – дорогого нам человека. Глубоко благодарна судьбе за то, что у нас были настоящие друзья.
    В ноябре 1981 года Женя получил от Лениногорского     Полиметаллического комбината заказ на оформление музея Д.М. Кунаева: на резные деревянные панно на производственные темы, в том числе с портретом Героя Советского Союза Тулегена Тохтарова. В подготовительный период, просматривая документы, Женя впервые столкнётся с темой войны. И эта тема возникнет вновь, спустя 20 лет на Новгородчине, где он найдёт могилу героя-казахстанца  Т.Тохтарова.  В 2000 году Курдаков привезёт в Усть-Каменогорск священную землю с его могилы, и она будет в торжественной обстановке возложена к памятнику героя.
   На оформление музея в Лениногорске ушло почти два месяца. Работа с друзьями – Владимиром Акуловым, Петром Лопатиным с наездами друзей из Усть-Каменогорска несколько отвлекала на шутки, розыгрыши, весёлые посиделки. Последнее панно Женя доделывал дома, ни на что не отвлекаясь, т.к. сроки уже поджимали. За эти месяцы работы без предварительного аванса семь ощущала трудности с финансами. За выполненную работу предполагалась достаточно серьёзная выплата. Мы с нетерпением ждали этих денег
Женя приехал вечерним автобусом. Из дорожной сумки торжественно достал, изящные наручные часики дочерям, колесо сыра – килограммов на пять, конфеты и другие сладости. Затем высыпал на стол ворох денежных купюр, разного достоинства. А дальше начал доставать из всех карманов мятые купюры и мелочь. Зрелище было, конечно, презабавное. Наш папа стоял гордо и красиво, переполненный радостью от произведённого эффекта
   В начале 80-х годов Женя подготовил к изданию первый поэтический сборник «Сад мой живой», включивший сорок стихотворений и балладу «Кара-буран». Сборник вышел в свет в 1984 году Алма-Атинским издательством «Жалын». Книга иллюстрирована фотоколлажами Петра Лопатина, составленными из снимков резных работ Жени и отличались своей оригинальностью.

***
Мой берег вечный, река без края, волна и ветер!
Как мало надо, чтоб быть счастливым на белом свете!

На белом свете, под этим небом, на этих пашнях –
Простим заблудших, претерпим властных, поднимем падших!

Нагих оденем, обуем босых, напоим жаждых,
Накормим алчных, проводим мёртвых и тихо скажем:

Мой берег вечный, река без края, волна и ветер,
Что ещё надо, чтоб быть счастливым на белом свете? 

***
Только спиннингом лёгким блесну золотую метну,
Только первой волною плеснёт мой забытый залив,
Сразу, словно б очнувшись, войду в этот мир, как в волну,
И пойму до конца, что я снова и счастлив, и жив.

Что – не просто, прибой сокрушает обрывы, плеща,
Что – не ветра свистанье, не чаек сорвавшийся крик,
Это – жизнь, золотою блесною летит, трепеща,
Золотою искрой, встрепенувшейся только на миг.

Песенка мастера

Бью баклуши, бью баклуши, бью баклуши,
Бью с размаху топором по чурбаку,
Всю-то липу, всю-то белую порушу,
И баклуши развалю по верстаку.

Будет пахнуть летом, мёдом и мочалой,
Русским духом, душным летом и травой.
Бить баклуши – развесёлое начало
Главной мастерской работы резьбовой!

И к груди прижав холодные баклуши,
Обегаю их ножом со всех сторон,
Чтоб игрушек замурованные души
Вылетали б из-под заболони вон!

Вырезаю, вырубаю, бью баклуши,
Сколько глаз уж одарил и сколько душ!
А свою-то, а свою-то, мастер, душу
Уберёг ли под завалами баклуш?

Бью баклуши, бью баклуши, бью баклуши,
Только гул от топора по мастерской!..
Вырубаю замурованные души,
Уходите и не стойте над душой!

         В эти годы Женя, активно работал с творческой молодёжью. Он создавал всевозможные студии, литобъединения. Работа с талантливыми зарождающимися поэтами всецело захватила его. Он почувствовал азарт, прилив сил, хотя и тратил много времени, правил и редактировал их стихи. Помогал молодым авторам публиковать их произведения в местных и в                республиканских газетах, журнале «Простор».
Такая творческая активность положительно сказывалась на всех: молодёжь набиралась опыта, а творчество Мастера обретало новые грани.   
***
   Повесть «Купина неопалимая» – проза художника-поэта уже опытного, состоявшегося, могущего во весь глас сказать об увиденном вокруг, о наболевшем, что трогает его душу как человека растворённого в природе и видящего, какой губительный вред наносит человек своей непрдуманной деятельностью. «Купина» свистит и звенит птицами и насекомыми, журчит ручьём, бегущим в траве, цветёт последним Адонисом. Плачет распаханными предгорьями, когда-то пламеневими алтайскими жарками, чёрными, долго незарастающими ранами кострищ, осколками бутылок.
Повесть пронизана глубокими философскими размышлениями автора, трогающими до глубины души строчками стихов, естественно входящих в прозаический текст повествования, о природе творчества, и жизни человека в живой природе.
   Ещё с зимы Женя мечтал о рыбалке на озере Зайсан или в Куйгане: ходил в магазин, подбирал различную снасть, из нержавеющих ложек делал особо удачливые в ловле рыбы блёсна. Любимым местом на озере Зайсан был Залив.      
   «Он был полон тайн, мой Залив. Не имея ничего, кроме воды, неба и голых полынных берегов, он притягивал к себе неудержимо. Иногда зимой в городе в самую рабочую глушь, в стремительно набежавшей усталости от суеты, говорильни, бестолковщины достаточно было просто запереться в мастерской и, бросившись на топчан, полежать с час, вспоминая простой балаган деда, жёлтый каньон, выходящий к воде, кучи плавника на берегу, окутанные водорослями, старыми сетями, мокрый песок у самой кромки воды, плотный, с чёткими бороздами перловиц, достаточно было вспомнить хотя бы это, что бы как-то успокоиться, но, может быть, просто устыдиться временной потери разницы между суетой и вечностью…
А лучше было не только представить Залив, но и услышать его в себе, его прибой, птиц, и даже редкую тишину по утрам. Когда ещё темно, но звёзды уже померкли, и слышно только, как позвякивают живцы в ведре, неугомонные живучие семидырки, выловленные в ручье каньона»
(Е. Курдаков. Озеро.)
        Собирался к таким поездкам муж основательно. Кроме рыболовного снаряжения, палатки и спальника, всегда при себе были записная книжка и ручка. Иногда ездил с попутчиками, но чаще один. С Адрианом Сергеевичем, в основном, рыбачили на Чёрном Иртыше. Улов всегда был удачным. В летнее время судаки и щуки были выпотрошены там, на берегу, слегка подсолёны и брюшки набиты крапивой. Привозил и засоленную, уже подвяленную рыбу. С порога объявлял:
   – Катюш, там в листах лопуха судаки и щуки, я их утром поймал, они слегка подсолены. А подвяленную рыбу развесь на балконе, досуши.
   Рыбы хватало и соседям.
    Вечером, в день его приезда с рыбалки мы высматривали, с балкона шедшие с Защиты освещённые внутри трамваи. Точно так же, и он из трамвайного окна высматривал нас на балконе, ждущих его. Заметив в окне трамвая нашего отца, выпускали навстречу радостного Малыша, который буквально летел по воздуху, хлопая ушами, едва касаясь лапками земли. Радостный лай, восторженные собачьи вопли сопровождали хозяина до квартиры.
     Квартира наполнялась запахом солёной рыбы. Лицо Жени, багровое, заросшее щетиной, обветрено и обожжено летним солнцем.
   Во все поездки в рюкзаке всегда были букеты цветов, даже осенью –жёлто-красной калины, чёрноголовой кровохлёбки и серого ежеголовника в сочетании с ветками осенней яркой листвы и ветками калины с жёлто-красными гроздьями ягоды.
     Помятые в рюкзаке полевые цветы, в вазах на глазах расправлялись, словно передавали привет с любимого, неведомого нам Залива на Зайсане.
***
Небесные лучи меж тёмных туч,
Они возникнут в трепетном сиянье,
Опущенные вдруг с высоких круч
Бесплотною опорой мирозданья.

Хрустальный храм из солнечных колонн
Восстанет над поверженным заливом,
Весь до предела светом напоён,
Весь до конца в неведенье счастливом.

Вот облака содвинутся толпой,
Последний луч падёт, подрезан птицей…
Минутный храм над зыбкою водой
Исчезнет, чтоб уже не возродиться.

Но чтоб потом, когда прихлынет стон,
Забрезжить вдруг в задёрнутом сознанье
Виденьем дивным солнечных колонн,
Опорою души и мирозданья.

***
В мареве горячем и туманном
На исходе ветреного дня
Потянулись гуси над Зайсаном,
На ходу устало гомоня.

Потянули чибисы и чайки
Вслед туда, где в розовый закат
Торопливо выпорхнули стайки
Первых звёзд, мерцающих вразлад.

К ночи ветер стихнет понемногу,
И высокой млечной полосой
Звёздную гусиную дорогу
Ночь отметит в бездне вековой.

И опять сомкнутся до слиянья
Ширь воды и берега вдали,
Где хранятся, как предначертанья,
Знаки неба в памяти земли.

***
Под вечер станет уплывать куда-то в бесконечность
Палатки выгоревший верх в мозаике заплат…
Что нужно ветреной душе? – Два сухаря и вечность,
Да всякий раз встречать рассвет и провожать закат.

Я всё забыл, мне триста лет, я никому не нужен.
Кряхтя, в костёр свой вековой ещё подброшу дров,
И потихонечку куря, сварю себе на ужин
В кастрюльке чёрной каурдак из щучьих потрохов.

Взлетит густая мошкара, предчувствуя погоду,
И, исполняя всякий раз привычный свой каприз,
Я мелко рыбы накрошу и чайкам брошу в воду, –
И закипит закат от крыл, пикирующих вниз.

И загудит большой залив от крика вечных чаек,
И триста чаячьих детей взлетят на этот крик…
Ах, стоит ли так жадно рвать и так кричать, отчаясь,
Когда залив вокруг и щедр, и празднично велик? 

… А позже сумрак прекратит и шум, и гвалт, и драку,
И берег будет кораблём, плывущим в никуда.
И парус рван, и шкипер пьян, – и стоит жить, однако,
Пока вдали в кромешной тьме горит одна звезда.

    
      В марте 1980 года отмечали Женино 40-летие. Были все наши родственники и семья Розановых с сыном Сергеем Розановым. Розановы принесли невиданного по размерам судака – более метра в длину. Судак запечатлён на фотографии в руках у смеющегося Адриана Сергеевича, окружённого девчонками: Ритой и Юлей.      
Сам юбиляр сидел за столом со сломанной ногой – накануне вечером неудачно упал на трамвайной остановке. Для ходьбы по квартире изготовил трость, украшенную резной головкой бородатого старичка.
  «КурРоРТ» не оставил без внимания факт поломки ноги, и отозвался следующим: 

 Частушки к одру Е.В. Курдакова

                Хорошо тому живётся,
                У кого одна нога.
                Народное

Все прославленные йоги
Дважды в год ломают ноги,
Потому что без ноги
Просветляются мозги.

Англичанин Байрон Жора,
Всей поэзии опора,
В детстве с лестницы упал
И надолго захромал.

Но зато поэту Жоре
По колено было море.
Вдохновением палим
Жорка плавал, как налим.

У поэта Курдакова
В детстве не было такого,
Заимел он взрослым ту
Неземную хромоту.

Он во тьме ночной ушибся
И лежит, бедняга, в гипсе,
Но в лежании обрёл
Философский ореол.

Стал мозгами изобилен,
У него семьсот извилин,
И из них шестьсот одна
Для поэзии нужна.

Он здоровую конечность
Устремляет прямо в вечность,
Он не сломленной ногой
Пишет, как никто другой.

Что там хилый Байрон Жора,
Перегоним Пифагора:
Пифагоровы штаны
Во все стороны равны!

А у нас одна штанина
Для поэта-гражданина,
А в другой, –  сказал поэт,
Вовсе надобности нет.

Всей поэзии движенье
Направлять способен Женя.
У него одна нога,
Но великая мозга!

Ой, вы музы, вы подружки,
Я кончаю петь частушки.
Остальной поток стихов
Пусть извергнет Курдаков.
              Адр. Розанов. У одра.

                В «КурроРТ»

Костыльное
Опус 1
Весь налево скособочен,
В ощущенье новизны,
Я борюсь с утра до ночи
С детским креном левизны.

Костыли стучат хореем,
И повергнутый в хорей,
Костыляю старым хреном
Между окон и дверей.

В злой фортуне разуверяясь,
Всё пришёптываю в такт:
Лук, чеснок-горчица-перец,
Что за странный каурдак.

Но один собкор известный
Скажет: Что фортуну крыть?
Это даже интересно 
В шкуре Байрона побыть!

Преходящи все дефекты,
Это – тоже не дефект,
Все печальные перфекты
Перейдут в плюсквамперфект…
          Евг. Курдаков.1980 г.

Опус 2
Нет, я не Байрон, я другой…
И даже, заведя протезы,
Увы, в поэзию не влезу
Я ни единою ногой.

Средь моря книжек и стихов,
Реестр имён перебирая,
С трудом хромых припоминаю:
Хромал когда-то Гумилёв,
Сейчас хромает Соколов,
(Хромает головой Исаев…)
Нет, хромота не потрясает
Сейчас парнасовских основ!
Теперь невыгодно хромать,
Сейчас престижней быть заикой,
И в куртке хромовой и дикой
По телевиденью вещать…

Я как-нибудь приду к хирургу
Уже с разбитой головой,
И прошепчу ему, как другу:
 –  Нн-н-е-ет, я-а нне Байрон, я-а дд-другой …
(Кстати, нога у Жени успешно срослась, без особых последствий в будущем).
   И ещё одно «куррортовское» стихотворение сороколетнего юбиляра, которое вышло из рамок «Куррорта» и вошло в последующие поэтические сборники.

Катилася торба с высокого горба
По кочкам надежд, как по грудам камней,
И в латаной торбе бренчали недобро
Жестянки давно опорожненных дней.

Там звякали склянки минувших застолий
Сквозь дрязг коммунальный и кухонный звон,
И боем посуды, и мусором соли,
Рассыпанной к ссорам, посверкивал склон.

В сквозные прорехи сумы обветшалой
Валились наружу тряпьё и хламьё,
И срок четыре заплаты, пожалуй,
Уже не скрывали дырявость её.

Поблажки, натяжки, бумажки, тетрадки
Шнурки и ошкурки ползли, шелестя,
И шкурное радостно путались сзади
В предметах досуга, еды и питья.

О писаной торбе мечтая вначале,
А после устало о том и о сём,
Какие-то вирши из хлама кричали
На весь окаянный глухой окоём.

И вот уж багаж сквозняком рассекречен,
И старенькой штопки потерян клубок,
И горькое что-то пробилось, и нечем
Латать этот вдруг опустевший мешок…

Убогая торба, бурдюк бестолковый,
Авоська, приблудный турсук без затей,
Раздёрган по нитке, промотан до слова,
Не ты ли, дырявый, был жизнью моей?

И стоило ль в гору тащить, чертыхаясь,
В знобящую эту, в сквозящую высь,
Чтоб – с плеч тебя, прочь тебя.
                Злясь и не каясь, –
Дырявая торба, пошла – и катись!
 
***
            В 1981году, у нас дома появилась книга М. Ауэзова «Путь Абая». С большим интересом знакомился Женя с творчеством основателя казахской литературы Абая Кунанбаева. Источником изучения поэтического наследия великого поэта-классика были переводы московских литераторов, несколько устаревшие и непонятные современному читателю.
***
Из письма Адриану Сергеевичу Розанову: (без даты).
«На днях уговаривал П.И. Бортника (директора областной телестудии –Е.К.) съездить по абаевским местам (Усть-Каменогорск – Семипалатинск – Абай (Жидебай) – Аягуз) – страстно захотелось посмотреть эту степь, подышать воздухом Чингизских гор, чтобы зимой, переводя Абая, слышать запах емшана и овечьей шерсти. Абая я начал понимать из глубины души: невероятно сложная, тяжёлая, запутанная, трагическая личность. Попробовал для себя сделать обратный перевод абаевского перевода песни Татьяны (по Пушкину) – эту глупость до меня ещё никто не делал – и стало многое понятно в самом Абае, в его духовном настрое, в его миропонимании. В этой песне узнавание пушкинской Татьяны – какое-то затуманенное, как сквозь сон: и она, и не она, – по сюжету вроде Татьяна, а по сути – оскорблённая женщина-казашка. И это необыкновенно здорово, что Абай не стал эстетствовать и литературничать, он писал для своего народа и прекрасно знал, как это нужно делать.
         У меня ещё задача на будущее, – косвенно, точными переводами, разоблачить Абая от аузовского мусора. Ауэзовский Абай кощунственно противоречит не только Абаю – исторической личности, но и самому его творчеству, – мятущемуся, оскорблённому, порой смертельно-отчаянному, и всегда человечески понятному».
 
«Положение становилось двусмысленным: признанный основоположник современной казахской литературы по-русски не звучал и вызывал недоверие у всех, кто пытался ознакомиться с Абаем через слабые, устаревшие переводы.
Переводить Абая трудно. И не только потому, что он уже и для современников был загадкой, как отмечал сам поэт, и не потому, что он как новатор перенасыщал лексику, широко применял непривычные размеры и метры. Трудности усугублялись ещё и тем, что казахский язык с его агглютинативной структурой компактнее русского. И без некоторых купюр в переводах попросту не обойтись».
             Евгений Курдаков.  Избранное. 2014 г. От переводчика.
    Вот тогда-то и появилось желание перевести великого Абая по-новому, с учётом нового времени, современности.
Курдаков очень рисковал, задумывая эту работу: переступить через авторитет в своё время принявших переводы академиков означало бросить вызов литературной элите, утверждённой государственной идеологией в казахской литературе.
  Женя к переводам готовился тщательно. В нашей квартире появились пластинки с записями казахских песен, кюев и айтысов
 известных акынов.  Как музыкант Женя вслушивался в звучание казахской речи, угадывая непривычные размеры стихосложения. Было забавно наблюдать как он, не зная языка, декламирует стихи Абая. 
   Спустя время Жене необходимо было сделать подстрочники на русском языке для к нескольким стихотворениям Абая.
У нас в подъезде жила учительница начальных классов по имени Гуля. Вот к ней я и обратилась с просьбой Жени сделать подстрочники к нескольким стихотворениям Абая. (К сожалению, я не помню фамилию этой милой женщины, матери двух детей, соседки по подъезду со второго этажа). Когда я к ней обратилась с просьбой, лицо Гули озадачилось:
Через неделю Гуля вернула тетрадку, почти полностью заполненную подстрочниками. Я впервые увидела, что такое подстрочники.
   На одно казахское слово Гуля находила адекватные варианты десяти и более русских слов. Её работой Женя остался доволен.
   Новые переводы были опубликованы в «Просторе» и вызвали неоднозначную реакцию. Возникла литературная полемика, что естественно, для всего нового. После длительных дебатов и отрицаний все как бы пришли к единому мнению – принять!
    Первым своё несогласие выразил Елтай Котпанович Турлыбаев:
   – Ты кто такой? Кто тебе позволил искажать классические переводы, принятые и утверждённые Академией наук?
Через некоторое время Елтай Котпанович с предложением уже свои подстрочники. Сверив предложенные подстрочники, с имеющимся казахско-русским словарём Женя убедился в их неточности и не воспользовался ими.
Пройдёт более десяти лет, Курдаков встретится с Турлыбаевым дружески, как истинные знатоки и любители поэзии Абая.
   Позже, в 90-е годы, в Алма-Ате, делая сборник переводов Абая, Курдаков использовал подстрочники из «банка подстрочников», утверждённых Академией наук, и сверял их со словарём. И, как говорил он, подстрочники порой были слабые, со смысловыми искажениями, недостоверными.
С благодарностью вспоминал он нашу соседку Гулю, утверждая, что самые лучшие подстрочники были её. И не зная, не помня её фамилию, останется она в этой истории как Гуля из Бестерека, – посёлка, расположенного по Самарской трассе.
***
Перевожу поэта… Полыхая,
Горит зима пылающим костром,
И даль, переметённая до края,
Сгорая, истекает за окном.
Снег падает. Ещё беззвучны строки,
Безжизненно чужое далеко,
В том горном вековом потоке,
Как этот снег, слетающий легко.
Но там, среди немого опаденья,
В холодном истекании снегов
Уж зародилось слабое дыханье
И шелест нарастающих стихов.
Чтоб позже все из той же снежной сечи,
Крепчая, накаляясь и звеня,
Силлабикой густой и крепкой речи
Возникнуть враз и хлынуть на меня,
Чтоб в гуле породнённого звучанья.
Не противостоя, не снисходя,
Переводить дыханье на дыханье,
Как жить, дыханье не переводя.
    Евгений Курдаков.  Баллада перевода.

***
Подснежник ранний, ветреный и нежный,
Ему ещё не ведом путь земной:
Пустился в рост в надежде безмятежной
Перерасти деревья над собой…
А приняла осенняя земля
Сухую плеть – не выше ковыля…

Я тоже был исполнен нетерпенья
Достичь того, что виделось вдали
Но пыл иссяк, погасло наважденье,
Морщины сплошь чело пересекли.

Осень

Ползёт ненастье. Зябко и уныло
Сырая зависает мгла с утра.
Играют кони в поле, ржут кобылы,
И уж двухлеток взнуздывать пора.

В работе и заботах день недолог:
Выделывают шкуры, кожи мнут,
Плетут ремни, латают дряхлый полог,
Просушивают скарб и шерсть прядут.

Ни радостного возгласа, ни крика,
Ни яркого пятна средь жухлых трав.
По-нищенски печально и безлико
Деревья мёрзнут, листья растеряв.

И только отлетающие стаи,
Спешащие к теплу иной страны,
Аулам остающимся бросают
Гортанный клик прощанья до весны.

Вздыхают старики. И зябнут дети…
И, коротая долгие часы,
Я по холмам брожу, где веет ветер,
Где бегают некормленые псы.

Откуда виден весь наш быт убогий
В осенней мгле темнеющего дня,
Потёртый войлок юрт, тоска дороги,
И степи – без единого огня.

***
Затихла ночь, взошла луна,
В дрожащих промелькнув волнах.
Здесь за аулом так шумна
Река в высоких берегах.

Здесь тихим шелестом листвы
Деревья шепчутся со мглой,
И буйной зеленью травы
Прикрыта пыль тщеты земной.

Здесь эхо вторит лаю псов
Вдали у ночи на краю,
Здесь ты когда-то был готов
Всю ночь ждать милую свою.

И не она ли, не она ль,
То холодея, то дрожа,
Скрывая нежность и печаль,
Себе уж не принадлежа, –

Не в силах слова произнесть,
Дыханье сдерживая чуть,
Прильнув к тебе, стояла здесь,
Лицом в твою уткнувшись в грудь?..

***
Если смолоду честь не терял,
Если щедро прожил для людей,
Если враг твою доблесть познал,
Если верен был дружбе своей,
Если доброе имя берёг,
Если все доверяли тебе,
Если ты не плутал средь дорог,
Если сам не перечил судьбе,
Если жил, согревая сердца,
Если полной влюблялся душой,
Если что отдавал – до конца,
Если брал, возвращая с лихвой,
Если смело прошёл перевал,
Если жить не осталось уж сил,
Если смерть свою не умолял,
Значит, ты человеком прожил!

Из письма Надежде Черновой. 17 октября 19 85 г.
  Вот задумал поплотнее заняться Абаем этой зимой, многое уже переоценил, внутренне собрался, перестроился, а главное, отыскал прекрасный источник уверенных подстрочников, дело за малым – за временем, которого нет и не предвидится. Очень хочется почитать Ваши переводы восьмистиший, о которых Вы писали, это, по-моему, самое трудное у Абая (в версификационнм плане). Посмотрел недавно накопленные заметки о переводах Абая и вижу, что могла бы получиться большая статья, ведь надо в конце концов ответить оппонентам, утвердить свою убеждённость, что Абай для русского читателя лишь тогда возник как классик, когда он заговорит музыкальным и чистым русским стихом, а это для Абая возможно лишь путём тонкой аранжировки, где важнее точность перевода духа, но не педантичное следование тексту…

   Однажды летним днём в 1981 года, во двор нашего дома въехала роскошная чёрная Волга.  На таких машинах в те времена могли ездить только высокопоставленные городские и областные чиновники. Сидевщие на скамейках дворовые старушонки взволновались не на шутку. Такое явление случилось впервые в их жизни и в нашем доме. Из машины вышла и поднялась в нашу квартиру Кондратьева Изида Андреевна, председатель горисполкома. После посещения «Сада корней» в Бутаково, поразившего её, лично хотела познакомиться с художником-автором, посмотреть условия жизни талантливого человека.
   Изида Андреевна, полная дама среднего возраста, держала себя просто, не чванясь своей занимаемой высокой должностью. Пили чай за столом, она делилась впечатлениями от увиденного «Сада корней», рассматривала нашу квартиру.
Посмотрела каморку-мастерскую художника, двухэтажную кровать дочерей. Окончательно очаровал её Малыш, спевший от всей собачьей души, под аккомпанемент на пианино Жени. Уходя, Изида Андреевна пригласила меня прийти к ней на приём с заявлением на расширение квартиры.
Не откладывая визит надолго, я посетила кабинет Изиды Андреевны и оставила заявление.               
   Женя всё больше времени отдавал литературной деятельности, успешно писал, много печатался. Много времени проводил в общении с литературной братией. Семья как бы отходила на задний план, теряла свою значимость. Всё чаще приходила мне в голову мысль о богемном образе жизни мужа, не совместимом с семейной жизнью.
 Впервые я почувствовала материальную нужду – элементарную нехватку денег на самое необходимое. Поэтическое творчество не обеспечивало нормальной жизни семьи, взрослеющих дочерей, жизнь усложнялась.
    Рита, будучи в подростковом возрасте, частенько в плохом настроении, нервная, требовала особого внимания. Я не понимала её, не видела и не чувствовала причин такого её состояния, считала капризом. Я была слишком загружена, меня физически на всё не хватало. Уже взрослой, замужем, не единожды Рита упрекнёт меня, что в семейной жизни я больше была жена, нежели мать.   
    После двух лет ожидания, в конце апреля 1983 года, наша семья получила ордер на 3-х комнатную квартиру на улице Виноградова, 25-37 . Квартира была в панельном доме на четвёртом этаже, с балконом. Три раздельные комнаты, большая прихожая, кладовка и встроенный шкаф. Дети радостно бегали по гулкой, пустой квартире.
   Уезжали с квартиры на Добролюбова с лёгким сердцем, радостно, не задумываясь ни о чём…
Сюда мы будем возвращаться во снах, в надежде найти утраченные покой и уверенность, ослабшие от утрат, от собственных ошибок, потерявшие друг друга.
Наши сны
Женя:
   Сон, что вышел из больницы (летом), сел в трамвай и вернулся в Усть-Каменогорск. Квартира была пустая, все – где-то. В вольере пели птицы, и я, забыв о больной руке, играл что-то на пианино… Хочу домой...
31 декабря. 1997 года. Новгород. Ангел, бабочка, цветок.
Мои сны:
   Возвращаемся вчетвером откуда-то. Подойдя к двери, Женя, пошарив в кармане, говорит, что потерял ключи от квартиры.
  – Ломай дверь, – говорю я.
  – Нельзя – говорит. – Потом дверь не восстановим.
***
   Бегу домой, держа за руки Риту и Юлю. Они в подростковом возрасте. Я в полной растерянности и отчаянии от случившегося горя. Знаю точно, что успокоюсь и решу, как жить дальше, только дома. Захожу в квартиру – она пуста и мертва. Открываю дверь на балкон и отшатываюсь, меня отбрасывает назад – балкон без ограды. Открыт четырёхэтажный проём, словно приглашающий навсегда избавиться от муки…
***
Бегу одна домой, знаю, только там я обрету покой и силы, найду выход из непростой ситуации. Обнаруживаю, что входной двери в подъезд нет совсем. Дом с окнами есть, а входной двери нет. Ищу приставную лестницу, чтобы добраться до четвёртого этажа через окно. Лестницы нет…
***
Это мой недавний сон: приехал Женя, насовсем. Выглядит так, как в 2002 году: ужасающая худоба, но настроен оптимистично, достаточно бодр духом.
 – Катюш, так хочется корнями заняться, соскучился по резьбе. Да вот инструмента нет, да и что со сбытом? Как жить будем?
  – А ничего, сейчас инструмента в магазинах много, дрель, топорик и ножовки я сохранила. А со сбытом ещё проще: откроем сувенирный ларёк, я буду продавать наши изделия...
***
Сон Жени:
Недавно снилась квартира на Добролюбова, такой хороший светлый сон, странно, почему-то всегда снится та квартира...
Великий Новгород, 15 ноября 2000 г.
***
Юле
… Проснуться вдруг, ещё не понимая,
Что ты проснулся там, в минувшем сне:
Светло, открыт балкон, и солнце мая
Узор листвы качает на стене.

Из мастерской кедровый терпкий запах
Взывает к верстаку… И верный пёс
Давно уже стоит на задних лапах,
К хозяину приблизив чуткий нос…

На тумбочке лежит открытый Пушкин,
С подчёркнутым «с порядком дружен ум» …
По комнатам разбросаны игрушки,
И слышен из окна трамвайный шум.

В вольере встрепенулся кенар… Скоро
Дом зажурчит, пронизанный насквозь
Высокой трелью… Шевельнулись шторы
И детский голос – Па-па! – произнёс.

Пора вставать…
                Ах, только б на мгновенье
Продлить тот сон, пока блуждает мысль
Вдали от горькой правды пробужденья…
Забудь, не просыпайся, обманись…


Жизнь семьи в новой квартире на Виноградова. 1983 г.

        Переезжали в новую квартиру в последние дни апреля. День выдался яркий, солнечный, сухой. Птичье ликующее многоголосье из соседнего парка сделало этот день незабываемым. Многие жильцы в тот день в едином порыве вышли на благоустройство двора. Сажали саженцы сирени, тополей, каких-то кустов. Наше пианино стояло возле подъезда среди коробок и узлов, дожидаясь своей очереди подъёма в квартиру. Вдруг Рита подставила стул, откинула крышку пианино и стала играть какую-то пьесу. Торжественная музыка смешалась с пением скворцов, с солнечным необыкновенным светом весны, стала апофеозом надежды и радостных перемен в жизни, поднялась и лёгким ветерком понеслась куда-то вверх, в сторону...  В раскрытых окнах появились слушатели –  наши будущие соседи.
     Мы заселялись в дом в числе последних (нам задержали ордер), а в основном люди заселились ещё зимой. В большей части это были жильцы района «Гавани», чьи дома пошли под снос. Они были знакомы между собой по старому месту жительства. В нашем подъезде подобрались   добросовестные, хозяйственные люди. Несмотря на то, что дом был новый, ему необходим был косметический ремонт в квартирах и в подъезде. Дом сдавали в конце года и брака, как бывает в таких случаях, было много.
Оконные и дверные косяки были изготовлены из сырого дерева и, высыхая, образовали щели. Сквозняки гуляли по квартире, хлопали комнатные двери, подвывали щели в окнах, лопались и обвисали обои. Все квартиры обладали особой слышимостью, пока не повесили шторы и ковры, не разостлали дорожки.
    Дом стоял на выровненной насыпной площадке, как бы на бугре. Недалеко был Иртыш, и вся местность была пронизана его протоками. Торцом дом выходил на окраину запущенного парка «Металлург», и наш двор как бы вклинивался в его территорию.
Как-то, обидевшись на что-то, я убежала в парк. Сижу на брёвнышке, роняю слёзы. Вдруг недалеко от себя замечаю череду бугорков, напоминающих грибницу. Слёзы мои, как и обида, моментально пропали. Не сходя с места, я собрала килограмма два валуёв. Когда я появилась в квартире со своей добычей, дочери меня встретили словами:
   – Ты что же, ходила за грибами, а нас почему не позвала?
 Позже, в перестройку, парк стал коммерческим, его оградили от нашего дома высокой железобетонной оградой.
   На территории парка большая протока «Бирюковка», запущенная, никогда начищенная, заросшая тиной, в обрамлении старых ив и вязов.  В чёрной застойной воде, заваленной сучьями и гниющими поваленными стволами деревьев, мирно живут лягушки, хотя раньше, как говорили старожилы, здесь неплохо рыбачили. Весной старые ивы оживают, молодеют, прихорашиваются жёлто-зелёными серёжками и глядят в оттаявшую воду на своё отражение. На верхушках громадных деревьев вьют гнёзда вороны и скрытные жёлто-серые иволги, ежегодно долгим и нежным свистом объявляющие о начале лета. Золотой осенью чёрная вода сказочно украшена желто-красной опавшей листвой, и первые предзимние заморозки превращают её в блестящий необыкновенной красоты ковёр.
Иволга

Где-то вдали или в юности где-то,
Там, где живая томится душа,
Иволга тихо окликнула лето,
Май отозвался, дождями шурша.

Где это, что это, как не забылось,
Как удалось, затаившись сберечь
Этих дождей моросящую сырость,
Этой реки хлопотливую речь?

Как удалось не утратить надежду,
Вновь и навеки вернуться душой
К дальней тропе, пробредающей между
Явью и снами в пыли золотой? –

К миру, где дождь шелестит, пролетая,
Вереск цветёт, и в тумане речном
В дальней дали, не смолкая взывая,
Иволга тихо свистит о былом.

   В самой маленькой светлой комнате Женя оборудовал кабинет-мастерскую, где были небольшой верстак, письменный стол, стеллаж с книгами, стояла узенькая деревянная кровать для дневного отдыха.
   20 июня 1983 года я поступила на работу в этнографический музей. Женя начал работать над книгой «Лес и мастерская» и моя зарплата была гарантированным минимальным средством для существования семьи. Договор на книгу, заключённый с издательством «Кайнар», был крайне невыгодным. Это издательство в основном, занималось изданием учебников пособий и платило мизерные гонорары. Женя этого не знал по своей неопытности, и год работы над книгой, оказался для семьи особенно тяжелым материально.
   «Вместе с мастером-флористом вы вглядываетесь в окружающий мир глубоко, пристально. Учитесь видеть скрытые фантазии самой природы в силуэтах веток и камней, рисунках листвы и коры. Художник делится своими знаниями об искусстве преображения и одухотворения обыденного. И оживает береста, корни, сучки, капы…» –  из аннотации к книге «Лес и мастерская». 
      «Лес и мастерская» – своеобразная энциклопедия для мастеров-любителей резьбы по дереву. Женя писал книгу год, не работая нигде
   Книга написана в доходчивой форме, проиллюстрирована рисунками и фотографиями. Автор передал свой уникальный, накопленный десятилетиями опыт обработки дерева. В книге даны чертежи инструментов для работы в домашних условиях: ножей, стамесок, клюкарз, киянок и др. подручных приспособлений, которые не купишь в магазине. В издании этой книги приняли участие Женины друзья: художник Владимир Иванович Ляпунов и фотохудожник Владимир Яковлевич Медведев.
Во время работы над книгой Женя пытался забросить рукопись, но повязанный договором доставал рукопись и продолжал работу.
Из письма Е.Курдакова А.С. Розанову:
       «Превращаюсь в литературного негра, безвылазно сижу в мастерской, гоню строчки, главы своих бесконечных «Леса и мастерской» … Спасибо за приглашение в Москву, но эти двое нерусских: тов. Кайнар (издательство) и тов. Оютас (завод художественных изделий), а вернее, один – Кайрат Оютасович, так крепко прижали меня к верстаку, что мне не то что в Москву, но и в сортир порой выбежать некогда. Самое грустное то, что я, видимо, и отказаться не смогу от этой работы. Слишком быстро и охотно пошёл «Кайнар» на договор, чтобы мне, не избалованному вниманием, вдруг капризно отмахнуться» ...
 Эта единственная книга технического содержания, но облагороженная и смягчённая поэтическим видением, созданная Евгением Курдаковым. 
Книга вышла в свет в 1986 году и была представлена издательством на Книжной ярмарке в Москве. Хорошо изданная, с многочисленными цветными фотоиллюстрациями и рисунками, она привлекла внимание и была закуплена для переиздания в Болгарии и Германии представителями этих стран.
     Написав «Лес и мастерскую», автор навсегда уйдёт из профессиональной флористики, кормившей семью около 15-ти лет. В трудные перестроечные времена инструмент и навыки резчика пригодятся ему и помогут пережить сложное время. Но это будет временно и не в том объёме.
«Лес и мастерская» – книга, обозначившая определённый рубеж в жизни Евгения Курдакова и всей его семьи.
    К середине восьмидесятых годов Евгений Курдаков был признанным поэтом не только в Казахстане, но и в России. К этому времени из всех его творческих увлечений главенствующей становится писательская деятельность. Всё остальное, что уводит, отвлекает, мешает достижению его высшей цели, жёстко отвергается.   
  Однажды он решил полностью избавиться от мастерской: с балкона он выбрсил в яростном исступлении весь резьбовой материал: доски, куски авиационной качественной фанеры, заготовки резьбы и пр.         
     Из письма Е.Курдакова В.Лапшину, Галич, кон. 80-х г.
«Верстак благодушен и миролюбив, хотя оглупляет по-своему: возникает явление наивной кверопупии, избыточного превозношения т.н. Работы – Хлеба – Истины, близкое к чванству раба, с обязательными жалобами на судьбину. Ну, а если без шуток, то верстак от безысходности. Жить нечем…
***
     Женя полностью освободил себя от домашней работы:
   – Я не мужик, я – Поэт – заявил мне однажды.
С тех пор я познакомилась с сантехниками, электриками и плотниками. Теперь домашнюю мужскую работу он делал только по настроению.
   В 1983 году Рита закончила 8-й класс, интереса продолжать учёбу в школе не было. Без особого интереса она сдала экзамены и поступила в                энергетический техникум, вместе с верной подругой Викой. Рита была гуманитарий и учёба вначале давалась с трудом. Позже втянулась, как-то приспособилась, полюбила черчение, механику и др. технические предметы. До сих пор не пойму, как мы, родители, не настояли на десятилетнем образовании, позволили сделать девочке случайный выбор профессии.
     В конце марте 1984 года серьёзно заболел Женя: что-то с почками. Скорая помощь несколько раз доставляла в стационар городской больницы корчащегося от болей мужа с предварительным диагнозом «пиелонефрит», а обратно увозила я его на такси с диагнозом «почечные колики. Я видела, как худел и темнел лицом муж, как ему худо.
     Моя сестра Оля, работающая в ведомственной больнице почтового завода, смогла договориться и положить Женю в стационар на обследование. Результат был удручающий: болезнь значительно прогрессировала из-за потери времени. Предстояло длительное лечение. Вроде бы вылечили, выписали, но спустя недели две опять те же симптомы и опять лечение в стационаре.
   Там, в больничной палате, в глубоких сумерках, в освещенном луной окне Женя увидел фантастическое по своей красоте зрелище: замерзание оконного стекла. Влага начала замерзать снизу, и быстро подниматься вверх, рисуя пальмовые ветви, разные узоры и цветы. Вся эта красота просвечивалась и сверкала, подсвечиваемая полной луной.

 Морозные узоры

Окно, замерзая, тонуло во мгле,
И блёстки, как звёзды, зажглись на стекле.

Сплетая узоров прозрачную вязь,
Кристаллы ростками тянулись, теснясь.

Казалось, живое рождалось из льда,
И формы живого лепила вода.

Ночного окна ледяной негатив
Безумствовал, время назад обратив.

Где в странном движенье оживших теней
Торжественно шествовал долгий архей, 

И слизь первожизни всплывала со дна
Залива – стекла, океана – окна.
Пронзали хвощи серебристую чернь,
Клубилась и дыбилась хвойная пермь,

В которой неспешно по глади стекла
Стекала, в копалы смерзаясь, смола.

И лист сердцелистного гинго застыл
Сухим отпечатком распластанных крыл.

Юра осыпалась и медленный мел,
Бесшумно вдали птеродактиль взлетел, 

И в полночь осевший густой конденсат
Взрастил кайнозоя запущенный сад.

И сад облетел, и вздымался прибой
Замёрзшими клочьями пены морской.

Где медленно высветил проблеск утра
Блистающий очерк груди и бедра.

И – солнце взошло, заливая огнём
Законченных форм драгоценный объём.

И тлел предо мной не морозный узор,
Но тёмной природы скупой приговор:

Мы иней и снег испарившихся эр,
Мы – правнуки пеннорождённых венер,

В нас красной, подкрашенной солнцем водой
Бунтует архейского моря прибой.

Бунтует, чтоб даже и в створе окна
Была нам не бездна, но вечность видна.

     Я навещала Женю в больнице каждый день после работы. В передаче обязательными были папиросы. С ним в палате лежал молодой солдатик срочной службы, который работал в охране режимного завода. Парня никто не навещал, и Женя опекал его всячески. Передачи я носила на двоих.
    В те времена много шутили, смеялись…
 
Кислозвёздов.
Из цикла «Перипетии»
«Простим угрюмство, разве это
Сокрытый двигатель его?..»
                А.Блок.

Когда тебе с буфета где-то
Графин на голову падёт,
Прости графину и буфету,
И всё до свадьбы заживёт.

Когда тебе случайно с тылу
Кобыла сивая лягнёт, 
Прости безумную кобылу,
Она всего лишь глупый скот

Но если ты, не вняв урокам,
Порывам мщения объят,
Лягнёшь кобылу ненароком,
Тебе угрюмство не простят.

И потому – держи везде
Сокрытый двигатель в узде. 

Осень, сыро, падают листья.
*** 
Кислозвёздов
Из цикла «Перепетии»

«Случайно на ноже карманном
Найди пылинку дальних стран…»
                А. Блок.

В пыли суровой придорожной
Найди случайно финский нож,
И так пахнёт тоской острожной,
Что вмиг судьбу свою прочтёшь:

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Причин связующая нить.
И – остановишь человека,
И – тихо спросишь закурить…

Тюрьма…Мечты ушедшей шёпот,
Переплетенье злобных сил…
Нет, лучше шёл себе и шёл бы, 
И – ничего б не находил!

В четверг, после дождя.
***               
Осёл и козёл
Басня
Осёл однажды зелени нажрался,
Да импортной притом,
Хватился животом,
           И – расхворался.

На ту беду тут врач Козёл случился:
Потрогал лоб Ослу и в глотку заглянул,
Сказал, мол, жидкий стул,
Дал порошков и скрылся…

Осёл, придя в себя
                После визита,
Потрогал каждый стул,
Подёргал, покачал его, погнул,
И простучал копытом…

И в разуме козлином усомнясь,
Пошёл в клозет, от хохота трясясь.

Читатель мой, мораль едина тут,
И строки двух других не допускают:
Плохую ещё мебель выпускают,
А стулья – те воистину текут.
                1985-1988 г. г.
       В июне 1985 года состоялась наша совместная с Женей служебная командировка в музей города Загорска (Сергиев Посад) по вопросам реставрации музейных предметов. Что и говорить, не командировка, а мечта. Летели до Москвы самолётом, а дальше –  пригородным поездом.
    Для нас, неизбалованных частыми посещениями столицы провинциалов, приезд в Москву – истинный праздник, подарок судьбы. Это непокидающее приподнятое настроение, чувство гордости за прекрасную столицу Родины. Глазами охватываешь хорошо одетых москвичей, спокойных, ничему не удивляющихся, привыкших к удобствам, красоте парков, архитектуре города и спешащих с набитыми сумками, с тревожным блеском в глазах (чего бы ни забыть прикупить впрок) людей ближайшего Подмосковья, приехавших за продуктами. С громадными сумками, рюкзаками, баулами они опустошали продуктовые прилавки столицы. В стране начиналась новая незнакомая эпоха – перестройка. В эти годы страна узнала в деле существование спекулянтов, фарцовщиков и прочего сброда, пользующихся нехваткой модных и качественных товаров. Самое наглое и подлое явление того времени – когда тебе в искусственно созданной суматохе могли всучить за большие деньги красиво упакованные разрезанные напополам модные джинсы или половинку кофточки. Мне предстояло купить Рите фирменныеджинсы и зимние сапожки и я была настороже.
   Сутки мы пробыли в квартире Адриана Сергеевича Розанова, находящейся в старинном особнячке в Нижне-Кисловском переулке на Арбате. Квартира принадлежала мачехе Адриана Сергеевича – Александре Иосифовне Розановой. Адриан Сергеевич к этому времени вернулся на постоянное жительство в Москву, прописался в квартире, изначально принадлежащей его отцу – писателю Сергею Григорьевичу Розанову.
     Судьба не единожды давала мне возможность останавливаться в этой квартире, приезжая в командировки в Москву. Старинная квартира, по сути, сохранила дух начала ХХ века, предметы ушедших в иной мир жильцов –вещи и мебель того времени. Александра Иосифовна свято хранила память о любимых, не позволяя что-либо передвинуть или, не приведи Господи, избавиться от ненужного хлама.  Здесь всё было свято. Похоже, что в квартире никогда не делали даже косметический ремонт.
Открывая высокую коричневую дверь, оказываешься в коридоре-трубе (с загибом, типа самоварной) в абсолютной темноте и, только приглядевшись, замечаешь из-за поворота коридора пробивающуюся полоску света. По ней можно найти выключатель и осветить коридор. С правой стороны коридор по всей длине заставлен одинаковыми, строгими в своей простоте, застеклёнными шкафами со старинными журналами и книгами. Под ногами поскрипывает, а кое-где шевелятся плашки паркета. Пахнет пылью, стариной, иной жизнью.
     Кабинет Адриана Сергеевича светлый жизнерадостный, в сравнении с другими комнатами. Большую часть его занимает старинный потёртый рояль. У стены – редкой красоты резная кровать, покрытая масляным лаком вишнёвого цвета. На ней (по рассказам Адриана Сергеевича) спал частенько гостивший у Розановых, друг отца, Аркадий Гайдар. Кровать была коротковата для него и под ноги ему ставили табуретку. Отсюда юноша Адриан 21 августа1941 года на рассвете, навсегда проводил на войну писателя Аркадия Гайдара.
    Над изголовьем кровати в простенькой рамочке портрет Натальи Ильиничны Сац с трёхлетним Адрианом на коленях. Фотография-дагерротип невероятной красоты и нежности молодой женщины – Мадонны. В углу кабинета книжный шкафчик, за стёклами я замечаю Юлины рисунки, увезённые Розановым из Усть-Каменогорска. Перед ним письменный рабочий стол.
      В этот день в кабинете Женя встретился с московским поэтом Дмитрием Сухаревым и критиком Юрием Леонардовичем Болдыревым. Ожидали прихода известного поэта и барда Сергея Никитина, но он, сославшись на занятость, не пришёл.
Всё это время я общалась с Александрой Иосифовной в её комнате. Запомнилась она мне худенькой, скромно одетой старушкой с ясными глазами, очень открытой, располагающей к откровенной беседе. В её комнате на столе, стульях, на диване разложены стопки толстых литературных журналов, газет «Литературная Россия», книг-новинок известных писателей. Всё свободное время она проводила в просторном кресле за чтением. По возрастной слабости она частенько днём засыпала под бормотанье не выключающегося небольшого телевизора напротив кресла. Могла остаться в кресле до утра. Она забывала время обеда, и если Адриан Сергеевич задерживался, то спокойно обходилась и без еды. На Адрина Сергеевича смотрела с нескрываемым обожанием и любовью. Он был сыном любимого человека – единственный, кто остался рядом с ней из прошедшей жизни, напоминавший о незабываемой, единственной её любви. Я видела, с какой любовью она готовит обед из полуфабрикатов, принесённых Адрианом Сергеевичем из магазина-кулинарии, и с каким нескрываемым отвращением в крохотной кухне щёточкой моет посуду в резиновых перчатках. Кухня была странной трапециевидной планировки, и из её окна поверх серых московских крыш алели далёкие кремлёвские звёзды.
    Александра Иосифовна была преданной подругой Натальи Ильиничны Сац. Они вместе после революции работали над созданием первого детского музыкального театра в Москве. Александра Иосифовна занималась литературной подготовкой, а Наталья Ильинична во все времена организатор, режиссёр и бессменный директор.
   Первый муж Н.И. Сац – Сергей Григорьевич Розанов, также работал в детском театре, писал пьесы, занимался их постановками. Александра Иосифовна тайно была влюблена в него и тщательно это скрывала. И когда Наталья Ильинична полюбила другого, она за руку привела подругу к бывшему мужу со словами: лучшей жены тебе не найти. И Александра Иосифовна стала женой Сергея Григорьевича, преданно любящей и верной на всю жизнь. У них родилась дочь, которая окончив отлично школу, поступила в институт и получила нужную стране профессию химика. Она обладала лёгким характером и лидерскими способностями. Квартира в эти годы часто посещалась шумными, весёлыми друзьями-студентами. Они заходили в комнату Сергея Григорьевича, иногда приносили запрещенное врачами вино, и их приход был долгожданным и радостным событием для всех.
   В память о том времени остались рисунки на застеклённой двери комнаты Александры Иосифовны. Стёкла были закрашены белой краской и по ней прочерчены химические формулы и какие-то молекулярные построения.         Дочь вышла замуж, осчастливив родителей внуком. Сергей Григорьевич успел увидеть внука, но вскоре умер. Мальчик, окончив школу, поступил также в химический институт. Мать и её девятнадцатилетний сын умерли, почти одновременно, кажется, от лейкемии, оставив Александру Иосифовну в полном одиночестве на долгие годы. Александра Иосифовна рассказывала об этом с сухими глазами, с притерпевшейся болью.
   Осматривая обстановку квартиры, состоявшую целиком из антикварных вещей, я наткнулась на любопытную картинку на стене. Я стояла в                недоумении, соображая, что мне она напоминает. Александра Иосифовна, смеясь, объяснила мне, что это икона «Господь-Вседержитель», перемалёванная студентами-химиками в Карла Маркса. Взяв икону в руки, я осмотрела её взглядом музейщика, хранителя коллекции икон. Наличие соединительных поперечных шпонок по углам, подсказывало, что икона концa XIX – началаXXв. в.
         Для ночлега нам выделили «гайдаровскую» кровать. Несмотря на её уникальность, спать на ней было как-то неудобно. Мучимая бессонницей, я вслушивалась в ночные шорохи старого дома.
   Утром на электричке мы уехали в Загорск (Сергиев Посад) где пробыли счастливые три дня, наслаждаясь красотой, архитектурой и духовностью центра православной веры и христианства. Приложились мы и к мощам Преподобного Сергия. Всё это время жили в скромном гостиничном номере.
     На обратном пути остановились у Розановых. Билет у нас был на вечерний самолёт. Выстояв многочасовую очередь в магазине «Военторг» на Арбате, я купила Рите фирменнные джинсы и замшевые высокие сапожки на «манке» (белой синтетической платформе), финского производства.
   Девочки наши прекрасно похозяйничали без нас. Для Риты это был первый опыт как бы семейной жизни, много было смешных рассказов о распределении домашних ежедневных дел между сёстрами. Рита в течение этого времени успешно сдала сессию и перешла на 3-й курс.
Летом 1986 года она поехала в Алма-Ату на преддипломную производственную практику с неизменной подругой Викой и двумя парнями-однокурсниками. Там они работали в трамвайном парке. Это прекрасное беззаботное время молодости в красивейшем столичном городе, навсегда осталось в их памяти. Рита приехала повзрослевшей, какое-то новое понимание жизни сделало её жизнерадостной, более открытой и готовой к взрослой самостоятельной жизни.
    Летом того же года Жене с другом Анатолием Бердюгиным удалось попасть в таёжный посёлок Карагужиха, куда добраться можно было только в летнее время на вертолёте или лесовозе. Красота и дремучесть этих мест заворожили его, сюда он приезжал не единожды. Интересно, окрестности этого посёлка были усеяны отработанными ступенями космических ракет, что совсем не удивляло местных жителей. Они использовали фрагменты ракет в домашнем хозяйстве: накрывали крыши домов, сараев, использовали в качестве ограды и пр. Результатом поездок и знакомства с директором местной школы А.Е. Старченко, общения с карагужихинскими школьниками стали «Очерки о Карагужихе», о проблемах сельских школ, отдалённых от городских благ цивилизации.
Была ещё августовская поездка Жени в Карагужиху, уже с Юлей.  Тогда там были вырублены начерно три скульптуры из комлей и стволов тополей Позже эти скульптуры вывезли в Усть-Каменогорск. Две работы находятся в музейном парке, а одна из скульптур «Старик с бурундуками» до сих пор стоит в нашей квартире. Ей около 30-ти лет, она пережила много переездов с квартиры на квартиру, высохла – стала достаточно лёгкой и приросла к моему земному существованию. Много находилось желающих купить скульптуру, но я была непреклонной собственницей уникальной скульптуры.
1986 год   примечателен выходом поэтического сборника «Мой берег вечный», (Алма-Ата, изд-во «Жалын» и  книги «Лес и мастерская»
В ноябре в этнографическом музее состоялась первая персональная выставка Юлиных рисунков. Успех этой выставки дал возможность побывать нашей дочери в Артеке.
И весь летний сезон – поездки Евгения по области, пристальное внимание к ландшафту местности и, как результат, – археологические открытия.
Из письма Е. Курдакова А. Розанову:
       «Видимо, предчувствуя наше будущее путешествие, я сделал недавно беглый вояж на свой Залив(тот самый, где небесные столбы), – и, что бы Вы думали? – нашёл андроновскую обсерваторию (3 тыс. лет до н.э).  Это не только обсерватория, это целый культовый комплекс андроновских жрецов или шаманов с каким-то, пока неизвестными символами-кругами, треугольниками и линиями, выложенными на земле из камней. Всё это заросло травой, кустами пустынной акации, и почти погребено в земле. Мне осталось только споткнуться в нужное время и на нужном месте.
Четыре дня вместо рыбалки я ходил по этой удивительной площадке, вымерял шагами кольца, треугольники и веерообразные выкладки, – и не верил своим глазам. Поверил только, когда поймал в сдвоенный каменный визир с цепью уходящих на восток каменных «прицелов» – восход солнца (как раз 22 июня – солнцестояние) – всё совпало».
         1987 год особо насыщен радостными событиями: это заочное письменное знакомство с известным московским литературоведом Вадимом Валерьяновичем Кожиновым; престижная, знаковая публикация в 14-м номере «Огонька»; вступление в Союз писателей.

Письмо В. Кожинова. Е. Курдакову. Москва 5.02.87 г.
 Глубокоуважаемый и дорогой Евгений Васильевич!
Хотя у меня есть некоторые существенные пожелания Вам (о них напишу как-нибудь потом), не могу не сказать сразу же, что Вы – совершенно замечательный поэт. Конечно, Вы и сами это понимаете, но когда ещё кто-то понимает – наверное, немаловажно.
     Впрочем, буду хвалить Вас не словом, а делом (это мне привычнее). Я пишу сейчас для «дискуссионного» сб. статей в «Сов. Писатель» обзор сегодняшней поэзии и считаю теперь после прочтения Вашей книги, необходимым сказать там о Вас. Во-вторых, я составляю для массового издания сборник стихотворений лучших современных поэтов (примерно 10 имён) и должен поместить в эту антологию и Ваши стихи. В- третьих, хочу опубликовать солидную подборку Ваших стихотворений в журнал или альманах.
       Пожалуйста, не откажитесь сделать следующее (прошу, потому что знаю – Вы не из тех, кто бодро рвётся на такого рода предложения):
1) Пришлите как можно больше стихотворений – именно как можно больше (даже можете прислать несколько сот).
2) Хотел бы получить и «Сад мой живой».
3) Обязательно сообщите подробные сведения о себе (включая «анкетные»).
4) На случай публикации в журнале (есть такой вариант) пришлите фотографию.
5) Напишите, кого из современных поэтов Вы цените (и м.б. поэтов ХХ века вообще).
              Ради Бога не воспринимайте моё письмо как нечто подобное псам Актеона – я другой человек.
       Поскольку я Вас читаю и буду читать, хотелось бы, чтобы Вы в свою очередь, прочитали мою статью в журнале «Наш современник» №11 за 1981 год (в областной б-ке Усть-Каменогорска наверняка найдётся этот номер).
И напишите мне о Вашем восприятии этого опуса.
        Стихами Вашими в Москве восхищаются уже десятки людей, хотя я получил книгу только три дня назад (Вы послали её по старому адресу – новый смотрите на конверте – и она долго добиралась до меня).
         От души – всего Вам самого доброго, не откладывайте ответ, т.к я уже должен скоро сдавать свою статью в изд-во.
                Вадим Кожинов.
           В архиве Е. Курдакова имеется 7 писем переписки с В. Кожиновым.
   Адриан Сергеевич по просьбе Жени несколько раз встречался с Кожиновым в Москве.
Из письма Розанова Е. Курдакову. Москва (без даты):
        «Вадима Валерьяновича Кожинова я разыскал в тот же день. Он живёт в 3-х мин. ходьбы от Н. Кисловского. Очкастый, всёзнающий, несколько непререкаемо-хвастливый, а в целом интересный дядька. За два часа разговора, кроме Курдакова, обсуждались также судьбы философа М. Бахтина, жившего в Кустанае (одно время); причины разгрома немцев под Москвой в 1941 году, своеобразие архиепископа Питирима, рекомендовавшего верующим сборник советской поэзии, сост. В. Кожиновым и выпущенный «Детской литературой» в 1983 году…
Всего было затронуто 37 или 39 тем…
…он (В.В. Кожинов) получает в неделю 2-3 поэтических сборничка со всего Союза (книжечки и рукописи). Читает все, отвечает очень редко, т.к. не о чем говорить. Вам ответил сразу. Как выражались графья-охотники «сделал стойку», а разнюхав текст, причислил Вас к лику достойных. Обещает при составлении сборника избранных совр. поэтов вставить туда и Вас. Поддерживает Вадим Валерьянович и издание сборника в Москве (всё, что мог, я ему оставил в Москве для чтения, в т.ч. и некоторые опусы «Куррорта» – не обязательно для печати, но для определённого душевного диапозона).
***
«Кожинов – человек далеко неприятный, сойтись с ним близко – вряд ли можно. Самоуверен, обладатель истины в последней инстанции, безаппеляционен. Знает много интересного – да. Но плохо слушает, плохо слышит. И – поэт Курдаков ему в принципе – до фени. Ни мяса, ни сыру с этого провинциала. Но вот поди ж ты… Зажал «Мой берег вечный» подмышку, бегает задыхаясь, читает своим знакомым. Значит, подуло незнакомым ветерком с Иртыша…
19.03.1987 года.
     В конце 80-х годов всё чаще встаёт вопрос о переезде семьи из Усть-Каменогорска. Город изжил себя, Е. Курдакову становится тесно, хочется перемен… Всё чаще он посещает Алма-Ату, и эти встречи становятся нужными и интересными не только для него, но и столичных друзей-поэтов.
Из письма Е.Курдакова Надежде Черновой. Усть-Каменогоск. 17.10.85г.
    Ну, а насчёт Алма-Аты… Когда я сообщил это семье, мои три женщины-девушки тихонько заверещали от восторга: им вдруг забрезжила вдали возможность хоть каких-то перемен, дорога дальняя, Белый Город, праздник и обновление. Мы тоже радовались им вслед, я и старый мудрый пёс, единственные мужчины в доме, – мы с ним готовы всем жертвовать ради любимых, а уж Сад Корней нам ничего не стоит сделать в Алма-Ате, не говоря об андроновцах, которых можно отыскать и под Каскеленом, было бы желание… Хм, хм…
Из письма Е. Курдакова А.С. Розанову. Усть-Каменогорск. 1103. 87г.
Алма-Ата была великолепна: весна, дрозды, размагниченная взбудораженность от происходящей где-то на небесах перестройки, много водки и пива, коих мешать не следует, в чём лишний раз мог убедиться весьма наглядно… С Ю. Гертом – милейшим и мрачнейшим, побеседовать не удалось и в этот раз, он не вполне доверял мне и шарахался от постоянного моего хихиканья, вызываемого Вашими стишками о Марабу (из КурРорта), которые Вы мне посылаете уже четвёртый раз, и поэтому я заучил их наизусть. Вот что значит предварять знакомство с куррортовской характеристикой.
    Вышла книжечка (пока сигнал) «Ветер пролёта» – дрянно изданная брошюрка (цена 15 коп.) – вся сплошь купированная, даже «Купину» не пощадили. Пока её редактировали (5,5 лет) – вышло десяток постановлений и каждое выбивало из текста соответствующую крамолу, по паре абзацев. Постановление о нетрудовых доходах – вышибло размышление о кустарях-одиночках; антиалкогольное – всё, где пахло спиртным и т.д. Если бы рукопись пролежала ещё лет пять, то она стала бы стерильной, как клозетная бумага и была бы годна только для своего прямого назначения…
Что ещё? Ну, я писал вроде бы, что приняли в СП (Союз писателей), книжку «Мой берег вечный» двинули на премию года, книжку «Лес и мастерская» – на премию об-ва «Знание», сдал заявку на книгу «Золотое перо иволги» (проза поэта) на 89-й  год, записался на радио, сдал подборку в «Каз. правду» – по их просьбе, чему был несказанно удивлён: они стихов сроду не печатали. Предлагали мне работу в секретариате СП на место уходящего Шмидта и обещали помочь с обменом квартиры (Толмачёв и Кривощёков) Но в Алма-Ату я не собираюсь, куда мне от родного Иртыша, андроновцев, Калбы и поймы?... «Не уйти от берега родного, от павлиньей радужной воды…»
     Из музея убежал, буду работать по договору: резьба, немного корень, – полторы сотни в месяц для поддержки штанов, просто необходимы. Вот поеду в Лениногорск за резьбовым кедром, который мне обещали тамошние друзья мои, и засяду за работу, соскучился по ремеслу своему, да и инструмент уже ржаветь стал…
Всего доброго, привет от нашей стаи, начавшей редеть потихоньку, (Рита получила направление в Барнаул).
Женя.
Да, полторы сотни в месяц, планируемые мужем, для поддержки его собственных штанов, не всегда получались. Семья испытывала материальные трудности. Я уже давно сама шила на дочерей, да и на остальное необходимое едва хватало моей зарплаты.
Из письма Е. Курдакова
Борису Сиротину. Куйбышев, 28.09.87 г.
  Зовут в Алма-Ату в журнал «Простор», там чехорда с кадрами, «перестройка», освободилось место в отделе критики, но что-то нет особого желания ломать жизнь. Да и какая критика в региональном журнале, её сроду там не было, да и не дадут ей быть. В Алма-Ате есть группа неплохих поэтов: Слава Киктенко, Саша Соловьёв, Надя Чернова, Саша Шмидт – ребята талантливые, но они настолько самоудовлетворены своим кругом, своей, надо сказать, нетрудной жизнью (в два года книга!) – что как бы заведомо обречены на гнездовую самодостаточность. Попасть в их круг – почти наверняка похерить себя, как поэта…»
.
Из письма Виктора Лапшина. Галич. 26.11.87 г.
«Евгений Васильевич, здравствуйте!
На днях позвонил мне Борис Сиротин. Он сейчас в Москве с коротким деловым визитом. Сообщил, что отправил Вам письмо с предложением перебраться к нему в Куйбышев, а ответа от Вас нет, и он волнуется».
       Через год вопрос о переезде будет решён окончательно, со многими переменами в нашей семье.
В марте 1987 года Рита успешно защитила диплом. По случаю окончания техникума удалось выкупить туристическую путёвку и организовать поездку в Одессу.
     Летом Рита с верной подругой Викой, получив направление на работу в Барнаул, ушла в самостоятельную жизнь. Наша дочь болезненно отрывалась от семьи. Первые полгода она еженедельно приезжала домой: в пятницу вечерним поездом из Барнаула – утром встречаем на Защите, и в воскресенье вечерним поездом, со слезами, провожаем обратно в Барнаул. Так продолжалось, пока Рита ни познакомилась с Олегом, будущим мужем.
***
   В июне 1987 года была поездка Жени в Брянск, с посещением Овстуга, на «Тютчевские чтения». Поездка состоялась благодаря В.В. Кожинова, который был организатором мероприятия. Здесь произошло их первое очное знакомство, на годы перешедшее в дружеские отношения.
    Несколько предельно насыщенных июньских дней Тютчевских чтений завершились в Москве. Последний вечер Евгений Васильевич провёл в квартире Вадима Валерьяновича. Позже, уже в Усть-Каменогорске, в интервью журналисту А. Кратенко Женя рассказывал: «Побывав на Тютчевском празднике, я вдохнул русский воздух, напоенный русской поэзией. Я остро почувствовал, как русский человек нуждается в Родине …  Как ищешь чистый воздух, чистую воду, так мне необходима близкая среда, наиболее благоприятственная творчеству. Нельзя жить и развиваться в пустоте… Через В. Кожинова я вышел на задачи жизни. Я почувствовал за своей спиной судьбу Поэта, ее нужно завершить» («Рудный Алтай» 21. 01.88 г.)
Эта поездка, встреча с В.В. Кожиновым, окончательно разрешила многие внутренние сомнения мужа относительно своей судьбы и дальнейшей жизни в Усть-Каменогорске.
     В начале 1988 года приезжали сваты, родители Олега, из Заринска Алтайского края. Знакомство показало, что близкие, родственные отношения у нас не сложатся, что семейные ценности у нас кардинально разные. Семья Олега имели большое хозяйство с огородом, скотиной, и свои твёрдые незыблемые понятия о жизни: жить только так, как они. Других вариантов они не признавали.
Наша семья показалась им неправильной и Александра Ивановна (мать Олега) не скрывала этого. Отношение свекрови к нашей семье вскоре не лучшим образом отразилось и на Рите.
Олег, закончивший новосибирский энергетический институт, на год раньше Риты, жил в том же общежитии, он был на четыре года старше Риты.
   Письмо Е. Курдакова А. Розанову, Усть-Каменогорск. 25 04. 88г.
Дорогой Адриан Сергеевич!
Вот и весна у нас, наконец-то. А я закончил свои занятия в студии, распустил её на лето, но, наверное, и навсегда.
Сейчас четверо студийцев в Алма-Ате на Жигере, должны там по моим расчётам доказать своим существованием. Ту простую истину, что толика литературной грамотности лучше литературной безграмотности. Только и всего…
       Вы на меня обижаетесь за что-нибудь? Не обижайтесь, пожалуйста, что с меня взять, с одуревшего от беспросветности и одиночества желчного человечка, неблагодарного притом… Что-то не клеится жизнь никак…
       Вот приезжали сваты: Рита выходит замуж. Жених её – инженер электронщик, спокойный, добрый парень и, кажется, любит её…
Свадьба 28 мая. Мы все Вас приглашаем, и были бы очень рады, если бы Вы приехали. Может, оказией? Вы, кажется, собирались в Казахстан в мае?
А после свадьбы задумал я перебираться в Алма-Ату, приглашают на работу… Не знаю, зачем это всё, просто хочется перемены какой-то в жизни…
       Кропаю потихоньку стишки, прозу какую-то необязательную, но всё это плохо, скучно и наверное, никому не нужно.
          Всего Вам доброго,
                Пишите, ради бога,
                Ваш – Женя
                25 апреля 1988 г, Усть-Каменогорск.
               
Письмо Е. Курдакова Борису Сиротину. Куйбышев
***
Только что спустился с гор. Неделю с другом блуждали в верховьях Каинды (берёзовая речка), что в Калбинском нагорье. Гранитные скалы, снежные останцы, ослепительные родники, сосны… Прямо с земли ели молодой горный ревень, кочанчики молодила, сарымсак (лукочеснок), щавель, слизун и прочие вкуснейшие травы. Это всё после грязной городской бесконечной зимы вливалось в истосковавшийся организм чем-то ощутимо живительным, целебным. Вот где надо выгуливать прокуренных, пропитых городских поэтов, – здесь сама жизнь, а воды местных родников-арасанов, радоновые струи, стекающие по гранитам, – это почти живая вода.
      Целыми днями в березняках токовали тетерева, шумели дрозды в пойме, а над каждой горой висел свой жаворонок.
      Да, Борис, земля – это чудо, а жизнь воистину благословенна.
      Нашли залежи мумиё в двух пещерах на огромной высоте, где пришлось ползти по карнизу вниз головой.
Итак привёз мумиё, чагу, адонис, шишкоягоды арчи, ревень, – все те весенние наши дары, которые я скармливаю близким и друзьям, отравленным дрянной полуискусственной пищей, химией парниковой, бройлерами, маргарином…
        Ну а дома – предсвадебные хлопоты, лёгкая паника, радостная растерянность, – и, в общем-то, всё идёт своим чередом…
        В Алма-Ате прошёл молодёжный фестиваль «Жигер». Ребята из моей студии забрали все республиканские премии, чем весьма озадачили баев СП. Но дело-то в самом простом: реальная системная литучёба, серьёзное отношение к делу и целеустремлённая селекция… По этому поводу написал проблемный очерк (беспризорность провинциальной литературы и т.д.) – но его немедленно тормознули писательские «верха» наши, не хотят, черти, правды. Но попробую тиснуть в молодёжной газете… Всё это я к тому, что в республике, видимо, мне не жить, не дадут, – нужно выбираться отсюда… Вот с приёмом (в Союз писателей) опять затянули, что-то нашли, неверное, в документах, и опять полгода протянут. Я уже стал понимать, что всё это не случайно…
    Итак, вот мои данные для обмена:
Трёхкомнатная квартира улучшенной планировки в новом доме, 4 этаж, 41кв.м, – в Усть-Каменогорске, центре Рудного Алтая, на Иртыше.
Меняю на равноценную или двухкомнатную. Тел. 53-81-48.
   Как твои дела, Борис? Как отдыхал в Дуболтах?
Нет, вызова я не получал в Ленинград, – и конечно же, рад был бы безмерно, ведь кроме всего прочего в Ленинграде я провёл часть своего детства, это совершенно родной мне город…
     Пиши, дружище, привет жене, дочке,
                обнимаю,
                твой Женя.
                8 мая 1988 г
    Весна 1988 года с её событиями запомнилась ужасом безденежья: предстоящая свадьба ставила нашу семью в неприглядное положение.
    Весной меня послали в командировку в Москву (отвозила на реставрацию иконы), что было весьма кстати. Начавшаяся перестройка ввела лимиты на продукты питания, появились продуктовые талоны. В Москве всё было свободно и мне удалось закупить кое-какие продукты к свадебному столу.
      Большой проблемой оказалось приобретение для невесты платья на второй день свадьбы (свадебное платье Рита приобрела сама). Не было ни денег, ни платья, ни ткани. Купила на распродаже (по случаю закрытия местной швейной фабрики) два куска красной шерстяной ткани. Набралась смелости, и сшила по выкройке из журнала мод красивый костюм нашей дорогой невесте. Получилось удачно.
    В конце мая, через несколько дней после свадьбы, новое испытание – выпускной вечер у Юли по случаю окончания школы. Опять проблема – выпускное платье. Сшила из кусков шёлкового поплина персикового цвета что-то незамысловатое, с кружевами.
     В конце мая 1988 года в Заринске сыграли двухдневную свадьбу.
Материальные проблемы не отступали. Женя работал над рукописью «Золотое перо иволги», вёл на общественных началах литературную студию, и на его заработки рассчитывать не приходилось. Такая жизнь не позволяла взять деньги в долг на такое серьёзное мероприятие, т.к. его нечем было бы возвращать. С большим трудом я собрала всё необходимое для невесты.  Мой   муж жил своей внутренней жизнью, общался с молодыми, «мэтрствовал» и его всё это устраивало. Редкие гонорары от публикаций частенько терялись по дороге с почты вместе с мужем, деньги не попадали в семейный кошелёк. Семья для него как бы потеряла свою значимость, нужность. Я чувствовала отчуждённость, возникшую между нами. Но слепая душа не допускала мысли о разрыве, думала – это временное явление, пройдёт. Ведь человек- то, какой сложный. Все проблемы того периода приходилось решать одной.                Летом этого же года Юля сдала документы в пединститут (в дальнейшем – университет) на филфак. Зимой она ходила на подготовительные курсы и к сдаче вступительных экзаменов относилась чрезвычайно спокойно. Перед вступительными экзаменами много времени проводила перед телевизором, читала, иллюстрировала прочитанное.  Женя был совершенно спокоен и уверен, что у Юли хороший запас знаний, и экзамены она сдаст. После успешно сданных экзаменов и зачисления в институт в областной газете её имя упомянули в числе абитуриентов с хорошей учебной подготовкой. Училась в институте Юля легко, с удовольствием. В фонды этнографического музея попали её учебные сборы фольклорного материала (копии): тексты старинных забытых песен, рассказы деревенских бабушек.
Насыщенный спрессованными событиями судьбоносный 1988 год, был бесконечен…
       В июне 1988 года, Женя решается на переезд в Алма-Ату. Его приняли на должность собственного корреспондента «Ленинской смены» по Павлодарской и Кокчетавской областям. Сердце моё сжалось от невыносимой боли, когда он выписался в паспортном столе. Мне показалось, он выписался из семьи, и теперь я одна в ответе за жизни и судьбы наших детей.
       Летом Евгений Васильевич, как член Союза писателей по путёвке жил в Доме творчества Алма-Аты. Будучи в командировке с музейной выставкой, я несколько дней жила в его комнате на первом этаже. Прекрасные, зубчатые горы, поросшие лесом и фруктовыми садами, видимые из окон комнаты, цветники с розами, подступающими вплотную к зданию, прохлада и чистый воздух делали проживание в Доме творчества несказанно комфортным. В комнате у Жени на письменном столе всегда стоял букет роз.
Во время дождей, туманная белёсая пелена плотно закрывала горы, сливаясь с серым небом.
   Жёнам писателей разрешалось несколько дней пожить в Доме творчества, и я воспользовалась этим правом. Ближе к осени, на время моего отпуска Женя снял для нас дом на окраине Алма-Аты. Дом принадлежал актёрам театра, находящимся в это время на гастролях. Небольшой домик в саду под ветками высокой яблони. Ночью от ветра яблоки падали с ветвей,
 катились по крытой рубероидом крыше, и неслышно падали на землю.
    Утром Женя уходил на работу, а я готовила обед, бегала за продуктами в ближние магазины. Благо с продуктами здесь было свободно. Вечером с работы приходил Женя, иногда со Славой Киктенко и его женой Наташей, и мы сидели допоздна во дворе за столиком. В такие спокойные вечера, под звёздным небом с золотым полумесяцем, хорошо мечталось, и возникала надежда на благополучный переезд семьи.
   Как-то в воскресенье Наташа пригласила нас на родительскую дачу, находящуюся далеко в горах. Впервые я увидела дачу для отдыха, где нет грядок с овощами, нет даже фруктовых деревьев. Дачный дом, по периметру опоясанный застеклённой верандой, стоял посреди участка, сплошь заросшего мачтовыми соснами. Здесь всегда прохладно, воздух наполнен здоровым смоляным запахом. Солнечные лучи с трудом пробиваются через густые хвойные вершины. Светло и радостно от оранжевых лохматых стволов сосен, к которым хочется прислониться спиной, задрать голову, смотреть в синее небо на проплывающие облака, слушать шум вершин и пение птиц.
***   
       Проблем у нас было много: Юле – надо было перевестись в КазГУ. Нашим «молодым» негде жить, видимо, придётся оставить им нашу усть-каменогорскую квартиру. В то же время решаем подать объявление на обмен квартиры в Алма-Ате. Я чувствую Женино смятение, неуверенность в правильности нашего решения.
     Осенью Рита приезжает жить в Усть-Каменогорск на время декретного отпуска. Олег сменил место работы и жительства из Барнаула на Кокчетав, где запускается новый завод и ему, как молодому специалисту, выделяют отдельную квартиру. Но нужно немного подождать. Это немного растягивается почти на год. Всё это время Олег прилетал на выходные к молодой жене.
       20 октября 1988 года родилась наша первая внучка Оля,
а 1 декабря Женя, неожиданно увольняется и возвращается в Усть-Каменогорск. Это возвращение напоминало скорее бегство, видимо, что-то случилось непредвиденное.
12 января 1989 года Женя возвращается на прежнюю работу в музей, на должность художника-реставратора.
    Из письма Е. Курдакова Виктору Горшкову – Москва.
«Вот, закончилась моя алмаатинская эпопея и я, сильно «поумневший» вернулся домой, т.е. к делу. В Алма-Ате внешне вроде бы хорошо пошло, даже предлагали мне место секретаря по русской литературе в СП, – здесь 82 русских писателя из 500 членов. Должность эта – мечта для того, кто хотел бы сделать т.н. карьеру. Но присмотревшись ко всему этому, ко всей бюрократической суете, придуманным секциям, подсекциям, советам и пр.  я понял, что это будет не просто пустая трата времени, а самой жизни, сил. В общем, развернулся и уехал. И нисколько не жалею. Жаль только студию, – хорошую молодёжь подобрал, была истинная работа. Вот, без конца пишут, сетуют, что опять всё развалилось…
      Ну, дома сразу засел за книгу, это вся та, старая задумка, о поэзии, природе, языке – книга-эссе. Вроде бы пошло сейчас, три листа сделал, к осени нужно листов 10 написать. Делаю ещё киносценарий по астрокомплексам бронзового века, пишу один обещанный очерк, времени мало. Устроился для поддержки штанов опять реставратором в музей, – и жизнь опять спрессовалась до предела…
     О Куйбышеве уже не думаю. Понял, что «не уйти от берега родного», как бы ни хотелось. Слишком много отдано Алтаю, Иртышу, чтобы так просто в таком возрасте менять на что-то иное. Видно, теперь до конца».
       В семье Женя прожил ещё полгода. Шесть месяцев тревожной замкнутости, необъяснимого, понятного только ему, состояния – принятия единоличного окончательного судьбоносного решения, мучившего его. Я чувствовала эту ломку и не вмешивалась в его сосредоточенность, ждала, во что выльется это состояние и как отразится на семье. Пройдёт время, и я пойму, а поняв, приму неизбежность его выбора.
Примерно где-то в это время был написан очерк-эссе «Словом горестным не обогрет…», отвечающий на многие мучительные вопросы того времени:

     «…  нужно заново открыть для себя язык, ощутить своё пребывание в Слове, как растворение в национальном сознании, потрястись своей видимой малозначащей частицей этого –
И не остыть
«… нужно взглянуть на жизнь сквозь это новое пронзительное понимание, и уже свободным взором различить постоянное и временное, правдивое и ложное, проникнуться состраданием –
И не остыть
Потом сквозь муку пересотворения подойти к призванию и убедиться, что оно, кроме всего, не потерпит уступок, чем сделать жизнь невыносимой, а порою и самоубийственной, –
И не остыть
Потом увидеть, что вот и жизнь проходит, что как человек, он заметно исчерпаем, а как поэт, всё так же никому не ведом, и не ясно, стоила ли игра свеч, а овчинка выделки, –
И не остыть
И всё это в одиночку, без поводырей и наставников, не благодаря, но вопреки всему, невзирая ни на что. Ни на корявые ухмылки литобъединенцев (вот, собравших, наконец, свой коллективный сборник), ни на сплетни и шепоток, ни на бесконечные обвинения в тунеядстве. Хотя он работает всегда и везде, потому что раз и навсегда уяснил, что любительщина – прежде всего, мало труда и много амбиций. Но, как же ему нелегко!.. Ведь за это время он десятки раз мог сбиться с пути, попасть в кутузку, спиться… Но что-то бережет его, что – хранит его душу – судьба ли, женщина ли любимая и измученная им и его неукротимой страстью… И вот он выкарабкивается к первой книге, разочарованный, желчный сухой, «словом горестным не обогрет» – и сам едва ли уже способный обогреть кого-то…»
       Е. Курдаков.
В течение этого времени муж часто ездил в Алма-Ату по литературным делам: то, какие-то заседания, то пленумы.
    10 июня 1989 года Женя увольняется из этнографического музея и едет в Алма-Ату. На этот раз он весьма требовательно отнёсся к своей экипировке: купили несколько новых рубашек, модный чёрный пиджак из микровельвета, туфли. Если учесть, что одежду ему всегда покупала я, и через его сопротивление, – то это было внове. К одежде Женя был довольно равнодушен, хотя всегда модно одет. Всё всегда я выбирала сама, он даже примерять в магазин не ходил. Всегда говорил: мне ничего не надо, купи себе и девочкам. На вопрос, чтобы ему подарить на день рожденья? – часто отвечал: купи себе хорошее платье.
***
         Появление Жени в Алма-Ате спустя время хорошо описывает поэт Ольга Шиленко.

В  тоске по планиде земной



Воспоминание  о Евгении Курдакове
Алма-Ата  конца восьмидесятых всё ещё была  тем счастливым тихим «городом вещих снов», о котором так много было написано лучшими писателями Казахстана.  Ещё  работали  незабвенные кафе «Каламгер» и  «Ак-Ку, где собирались местные писатели и поэты, ещё веяло от них этаким родным нашенским «Монпарнасом», где бушевали литературные страсти и страстишки. Ещё читали свои стихи Бернадский и Кругляков, и расточал свои галантные комплименты дамам Арцишевский. Ничто ещё не предвещало скорых перемен, хотя уже ощущалась какая-то тревожная жажда истины, которая заливалась не только в чашечки кофе.
Литературный мирок Алма-Аты ждал явления. Корифеи бессознательно, а молодая поросль остро, с любопытством, жадно вчитываясь в новые имена и их творения. Молодёжь искала и ждала нового любимца публики. И он пришёл. Это был Евгений Курдаков. Может быть, не совсем идеальный, не великий, не ослепительный красавец, но по- своему добрый, распахнутый, тёплый. Его новая книга стихов «Сад мой живой» сразу сделала ему им., а уж над имиджем он постарался сам. Специально приглашённый в Алма-Ату, он вёл литературную студию при Союзе писателей. Я помню, как нас, уже не очень юных, вдруг потянуло в его студию. Оригинальность его суждений и богатый свежий язык покоряли. Он имел редкий дар убедительности и магнетизма. Притягивала к себе и его естественность. Удивительно, но этот человек мог разрушить любой барьер и неприступную стену, которыми ограждают себя либо очень посредственные, либо очень уставшие от жизни люди. Он был прост и доступен каждому, как и любая душа непостижимым образом открываясь, становилась доступной ему.
Помню его первое выступление перед студийцами. Янтарно-светлое начало сентября, распахнутые окна Союза Писателей, солнечное пространство осени. Мы вдруг увидели его путь, попали туда, откуда его занесло в наши края. Природу, которая его родила, птичий гомон, поэзию трав и лугов. Мы слушали всю эту многовековую симфонию земли и воды, внимали неповторимым чудотворствам, среди которых он брёл ещё недавно, чувствуя, как за спиной набухают бугры крыльев, которые однажды, распластавшись над лесом, понесли его из глухомани – подальше, искать признанья и успеха- «в тоске по планиде земной».
До этого привыкший разговаривать с деревьями и птицами, он был очень добрым, простым человеком, потому что был счастлив и имел признание и успех среди своих лугов и болот, и лес аплодировал ему, стоя во весь исполинский рост. Лес сделал его флористом, скульптором, художником, поэтом, писателем, богатой гармоничной личностью. Ему захотелось другого, чего-то нового и невероятно сияющего. Это была тоска по людям. И он пришёл в наш большой город и сорвал гроздья успеха и признания. И был избран учителем. Печать отшельничества и поэзии отравой чертополоха лежала на его лице, стрелы звёздных предначертаний бороздили чело. Это был настоящий мэтр. Сильный, мудрый, каким был там – в своём лесу. Одетый с иголочки, в новых туфлях, утопающих в коврах Союза писателей, он тем не менее чудился мне нечаянно забредшим пришельцем, лесовиком в мокрых болотных сапогах и ветровке. Он преподал нам несколько не новых, но на этот раз особенно убедительных уроков поэзии. 1. Природность. 2. Отвращение к литературщине. 3. Холод к нарочитой окультуренности и жонглированию учёностью. 4. Неприятие вторичности. 5. Презрение к набору непрочувственных книжных красивостей и насильственному насаждению национального колорита, который не от сердца, а от конъюнктурщины.
Жизнь подтвердила правоту его заповедей. Успех больших и великих поэтов ХХ века служит сегодня наглядным образцом творческого пути истинного художника слова. Сегодня, когда я гляжу на беспомощные потуги назойливо стучащихся в большую литературу, замученных филологией студентов, преподавателей-литераторов, эксцентриков-энциклопедистов, физиков- лириков, я вспоминаю школу Курдакова с его суровыми, беспощадными уроками. Фраза «Учитель, воспитай ученика, чтоб было потом у кого потом учиться» могла принадлежать ему, ибо Курдаков-учитель был на порядок выше Курдакова-поэта. Выше, потому как ростки его воспитания очень скоро проросли в умах и сердцах студийцев, и некоторые из нас вдруг взглянули на творчество своего учителя теперь уже с его суровой колокольни.
Открытие было сногсшибательным. Мнения о творчестве мэтра разделились с диаметральной противоположностью. Некоторым его стихи показались сумрачными деревянными поделками, похожими на его отточенные скульптуры. Строгая искусность, холодная филигранная отделка, зализанность стихов впечатляла меньше, чем его деревянные фигурки и причудливые композиции, которые он называл флористикой. Если дерево, от природы кажущее тёплым благородным материалом, оживало в его руках, то стихи – не всегда. В них билась глубокая мысль творца, но в каждое ли из них ему удалось вдохнуть то необычайное тепло своей души, каким он  обладал? Это были беспристрастные вопросы и суждения, взошедшие из семян, посеянных им самим. Такова была школа Курдакова. Он научил нас жёсткому, острому, безапелляционному взгляду на творчество друг друга. Как чуткий маэстро, ловящий каждый звук и болезненно морщащийся при малейшей фальши, он передал нам свой слух, зрение, опыт, вьедливость, злость, ненависть к елею и лжи. Среди стихотворений было три-четыре шедевра, это мы знали точно. Но и они не пленили так студийцев, как он сам. Сам он представлялся куда интереснее и лучше своих чёрно-белых стихов. Он не казался поэтом-гением, он был гением-человеком, причём со всеми своими недостатками и знаменитым между нами «иезуитством» (детали характера). Многим просто нравилось, что он есть, нравилось, как он говорит, лицедействует, мудрит, лукавит, умничает, въедается. А щедрость его, да простит нас Бог, использовалась порой в личных целях. Говорят, он угробил месяц жизни, чтобы отремонтировать квартиру одному своему другу-редактору. Другим своим друзьям и почитателям он презентовал свои оригинальные деревянные композиции и сувениры из разряда флористики. Его щедрость и расточительность были видны во всём. Однажды, едва заслышав, что я потеряла скальпель для ретуши, он немедленно достал из запасов и подарил свой уникальный скальпель-резак, может быть, единственный и последний, я храню эту вещицу до сих пор, терзаясь мыслями, что мастеру он, возможно, был нужнее. Дарил он просто так – за «красивые глаза» – заветные книги, свои экспромты, новые сборники стихов с посвящениями. В этом был весь Курдаков.
Он жил среди нас. Бесквартирный, бесприютный, тоскующий, порой завидующий чужому благополучию и в то же время готовый отдать не только все сокровища своей души, но и последнюю рубашку. И все жадно брали, крали время, ничего не отдавая взамен. Душили его своими стихами и поэмами, уводили в запои. Однако, не все приняли его творческие откровения, не вся Алма- Ата оценили его талант по достоинству. Может быть, поэтому в его стихах тех лет сквозила горечь одиночества и жалобы изгоя. Может быть, поэтому случилось его стихотворение:
 Без надежд на случайность и чью-либо милость,
В терпиливой тоске по планиде земной
Жизнь прошла чередом и вполне поместилась
В то простое, что русской зовётся судьбой.
И уже не беда, что споткнёшься и сгинешь,
Ведь и сгинешь – в родном, и на вечный покой
Отпоёт не чужое, а то, что покинешь –
А оно до конца было вместе с тобой.
Говорят, большое видится на расстоянии. Но почему, почему всем нам требуется этот свистящий холодом и ветром гул пространства, уходящий за грань бытия? Почему мы не можем увидеть это большое, не ощутив горечи потери? И только заслышав об уходе, заводим свои покаянные речи за ретрокадрами воспоминаний. Сегодня, обращаясь с этим вопросом к нам, разобщённым и отдалившимся друг от друга, ещё живым, но равнодушно нечутким, я бесконечно удивляюсь тому, что о смерти Евгения Курдакова мне сообщили не алмаатинские собратья по перу, а любители поэзии из далёкого Санкт-Петербурга. А это значит, что «терпеливая тоска по планиде земной», по участью и теплу близких друзей бесконечна.
Алма аты, 2003 год
   На Международной конференции состоявшейся в Восточно-Казахстанском музее искусств, в докладе  «Евгений Курдаков – открыватель новых земель» А.А. Кодар вспоминает:
   … Он (Курдаков) горел и ярким пламенем верыц, и гордым духом отрицания, когда свои прозрения отстаиваешь вопреки всему на свете. И, что интересно, именно к таким угрюмым вроде бы одиночкам тянулись т е, кто, постоянно находясь в толпе, так и не созрел как индивидуальность.
   Я помню, как Евгений в конце 80-х объявился в Алма-Ате. Шорох стоял по всему Союзу писателей! Всё как-то зашевелилось, забурлило, пришло в движение! Писатели и поэты, ещё вчера равнодушные друг к другу и ко всему на свете, вдруг стали обсуждать свои стихи и стихи коллег. Курдаков немедленно создал литобъединение, где говори л не только на литературные темы, но и об Алтае, андроновской культуре, од открытом им астрокомплексе. О, действительно, всегда был окружён людьми и походил на пророка, который если и не творил чудеса, то очень легко объяснял всё на свете.
   Но, познакомившись, с его стихами, я понял, какой ценой ему это достаётся. Дело в том, что он был открыт миру, для него не было своих и чужих, всё встреченное им обогревалось его заинтересованным восприятием: и природа, и люди, и тексты. Это требовало от поэта абсолютной отдачи, трепетной интуиции и постоянного вслушивания в еле слышные звуки и шорохи. Пожалуй, «вслушивание» - ключевое слово для миропонимания Курдакова. Его поэзия – поэзия звуков или «гула бытия», которые он своим наитием выкристаллизовывал в слова. Он и сам сам проговаривался об этом в иных своих стихотворениях.
     Откройте рот, пропойте «а», скажите «бе»,
    А там пойдёт, где кое-как, где на трубе.
    Где на горбе где через смех, где через стон,
    Где всё нам вновь, где каждый стих, как будто сон.
Эти строки можно назвать поэтическим манифестом . Его поэзия – это блуждание во сне или запредельный мир, где из бессознательного рождается сознание, где «через стон» постигается смысл и не только постигается, но и переживается, согревается трепетом живого человеческого сердца.
   В казахской поэзии я знаю только одного поэта, способного к диалогу с мирозданием. Это, естественно, Абай. И, естественно, что встреча Курдакова с Абаем на казахстанской земле была неизбежна. Во-первых, их объединяла участь поэта-одиночки, вынужденного творить в почти безвоздушной среде, во-вторых, тоска по культуре, невозможность чисто бытового или племенного существования, в-третьих, способность состояться вопреки всему и, конечно же, любовь к Казахстану. Курдаков – единственный из русских поэтов подошёл к казахскому классику неформально, не как к памятнику и статуе, а как к живому человеку, который волею судеб был весь как не заживающая рана.
… От переводов Курдакова не надо ждать фактографической точности, соблюдения ритма или размера, каких-то этнографических деталей. Это, действительно, «перевод дыханья на дыханье», переложение на русский язык подлинного духа поэзии Абая. И в этом смысле рискну сказать, что «Баллада перевода» - это и есть самый полный перевод поэзии казахского самородка.
  …  Судьба Курдакова – судьба честного русского интеллигента, призванного всюду сеять «разумное, доброе, вечное».
   Его вторая жизнь, или шаг в бессмертие, только начинается, и в этом плане очень важно, чтобы мы заложили адекватные основы понимания поэзии Евгения Курдакова.
 Усть-Каменогорск, 3 ноября 2010г.
Но мы были ещё вместе, была семья. Он скучал, часто приезжал в Усть-Каменогрск, а я – в Алма-Ату. Приезжая, стирала его вещи, гуляли по городу, сидели в кафе. Меня беспокоило, что мой муж много пьёт, ведёт богемный образ жизни, и ему нравится так жить. Ему нравилась поэтическая вольница, необременённая семьёй, заботами о детях. Всё отодвигалось, заливалось вином, и только в болезненном похмелье одолевали приступы вины перед семьёй, и тогда он покаянно звонил мне.
   Мне проще рассказать об этом периоде жизни Евгения Васильевича его стихами, ведь многое я не видела.
….
Всё рядом… Лагманная в смраде и чаде
Обжорствует буйно, хмельна и грязна,
В прозрачном урюковом розовом саде,
Где сладко и терпко вздыхает весна.

И праздность, и радость, – всё разом и рядом,
Как всё в этом мире… За этим столом
Вот так и дышать этим смрадом и садом,
Лагман запивая дешёвым вином.

Чтоб в предзабытье до конца напитаться
Простой благодатью извечной тщеты,
Где разом и рядом не блажь святотатства,
А святость и благо, и жизнь, и цветы.

С лагманом в урюковом саде (всё рядом!),
С миндальным дыханьем апреля (всё здесь!),
С простым человеческим плотским обрядом,
Извечным, как страждущий вздох –
                Даждь нам днесь.
***
             «Скушна, беспола и распутна…»
                И. Бунин. Поэтесса.
Всё то же полвека спустя, и всё та же
В писательском баре, глупа и дурна,
Сидит поэтесс в густом макияже,
В привычном кругу за стаканом вина.

О Бродском бормочет, о метафоризме,
О том, что не знает, не видит, не ждёт…
– Бессмертна, – шепчу я, – бессмертнее жизни,
Планета погибнет, она не умрёт.

И будет всё так же с привычным юродством
Гнусавить, глумясь, у беды на краю
О метафоризме, фонизме, о Бродском,
В блузоне с плебейским – I love you.

***
Ещё прощанья не забыть, ещё томясь, сжимаясь,
Витает холодом в груди его глухая тень,
А за окном уже горит черешневая завязь,
И душно пахнет на столе увядшая сирень.

И чем подробнее судьбу подвёрстывает память,
Тем очевидней, что её не отверстаешь вспять,
Что эти новые цветы – чтобы сильнее ранить,
Что эта новая весна – чтоб до души достать.

И запоздало вдруг поймёшь с щемящею тоскою
Незамещаемость всего, что сделалось судьбой,
Когда ничтожной новизной оплачено былое, 
Сиренью этой чуть живой, черешневой листвой.

***
Ты застала меня на излёте,
На изломе судьбы и души,
На какой-то отчаянной ноте
В этой смутной, промозглой глуши.

Где, прислушиваясь к отдаленьям
Отлетевших в безвременье дней,
Я не верил случайным мгновеньям,
Вдруг поверив улыбке твоей.

И опять что-то всплыло и длится,
Вновь на взлёт встрепенулась душа
Запоздалой предзимнею птицей,
Задыхаясь, волнуясь, спеша.

Словно не было прежних сомнений
В том, что жизнь – бесконечно нова,
Даже в этой метели осенней,
От которой бела голова.

***

В кругу хмельных друзей,
Похожих на врагов,
Забудешь в смраде дней
И дар, и Божий зов.

И в гулевой глуши
Под трёп и пустословь
Пропьёшь мечту души,
Продашь свою любовь.

Чтоб на изводе сил
Шепнуть пропитым ртом:
 – Я тоже русским был,
Не плачьте о пустом…

***
 И ворон над левым плечом палачом
Отравленным вскарком зовёт в мракобесье,
И голубь – над правым – взлетел в поднебесье,
От жизни судьбой навсегда отсечён.
                Январь, 1990 г.

***
Я не помню ночи этой серой,
Только помню, как под шелест ив
На твоём балконе за портъерой
Умер ангел, крылья надломив.

Ночь свечёй сгорала утомлённо,
И спасаясь на твоей груди,
Я хотел, чтоб бред ли, сон ли
Навсегда остался позади.

Чтобы без предчувствий о потерях
Позабыть, тоскою не томясь,
Чьи там крылья в серебристых перьях
Смертной дрожью бились, надломясь.

***
Когда судьба смешает мизансцены,
Собой исчерпав тайное вполне, 
Не холода боюсь я, не измены,
Ни даже – нелюбви твоей ко мне.

Боюсь того, чтоб каясь и печалясь,
В тот горький час не вывела б рука:
«Здесь не родные встретились, прощаясь, 
Здесь разминулись пошлость и тоска…»

***
Что ты зло и тихо, как перед бедой,
Кружишь коршунихой над моей бедой?

Эту злую долю я не выбирал,
В новую неволю Бог меня послал.

Там иная стужа, но и свет иной,
И другая кружит над моей бедой.

***
               С любимыми не расставайтесь…
                А.С.Кочетков.

Что я делаю с жизнью своей
В этом праздничном мире осеннем,
Где янтарной листвой тополей
Вновь раскрашены кущи и сени?

Мишура, облетающий прах,
Но и это от Вышнего рая…
Что я делаю в райских садах,
В одиночестве пьяном сгорая?

Хоть бы ты встрепенулась вдали
И шепнула б из снов своих ждущих:
 – Не томись, не тоскуй, не моли,
Я с тобой в этих сенях и кущах,

Я твоя золотая листва,
Я твой кров, и мой дар безобиден…
Но ничьи не слышны мне слова,
А сентябрь откровенно бесстыден.

Затухает пожар тополей,
Стынет кровь от вороньего грая…
Что я делаю с жизнью своей,
Этот солнечный прах попирая?..

***
Ангел с правого плеча,
Чуть вздохнув, слетел, и сразу
Бес возник, как по заказу,
Из-за левого плеча.

Я теперь не защищён
От несчастий и обмана,
Серным облаком тумана
Светлый мир мой затемнён.   

 – Всё пропало, – я шепчу, –
Всё пропало, всё пропало,
Пронеслось как не бывало, –
И тоской за всё плачу… 

Давит мраком, душит тьмой,
Пустотой глухой, напрасной…
Где ты, ангел мой прекрасный
Белокрылый ангел мой?..

Метания между Алма-Атой и Усть-Каменогорском продолжались. В июле 1989 года, приехав в Усть–Каменогорск, Женя поехал на Зайсан. Возможно, ему хотелось побыть одному, с самим собой, собрать силы для окончательного рывка, для непростого объяснения с семьёй.   
 В это время после долгого отсутствия у нас вдруг, появился Николай Долганов, исчезнувший на несколько лет. Из разговоров мы узнали, что Николай Иванович стал кооператором, взяв участок земли под арбузы. Он с удовольствием рассказывал о своём новом увлечении, строил планы. Там, в Зайсане, в наспех построенных землянках жила, обрабатывая участок земли, бригада наёмных рабочих. Женя, вначале слушавший внимательно, вдруг захмурел и в дальнейшем слушал, не проявляя интереса, затем достаточно резко высказался о его новой затее, что спустя некоторое время подтвердилось.
***
«У меня давно было желание пожить в одиночестве у большой воды, послушать птиц, шум воды и ветра, пропитаться этим и написать что-то такое, где ничего не происходит, где нет базара житейского и мирской суеты, а есть просто небо, волны, птицы и свободная душа.
Поселившись на Озере и очаровавшись им, я не думал, что то, от чего я сбежал, возвратится ко мне, неназойливо, властно, и вновь докажет, что от жизни бежать не просто не нужно, но и бесполезно».
22 июля 1989 года, суббота»
Из дневниковой повести-эссе «Озеро».
   Там на Зайсане, он делал ежедневные записи…
 Дневниковые записи этой поездки хранились у меня до 1999 года, до приезда Жени из Новгорода. Тогда, перебирая свой архив, он наткнётся на забытые им записи и заберёт их с собой в Новгород, и спустя время переработает в повесть-эссе «Озеро», заканчивающуюся оптимистическим гимном всему живущему на Земле:
«А ночью, проснувшись, как от толчка, и открыв в темноту глаза, вдруг услышишь мощный звон  степи, волнообразно зудящий, восстающий как бы из самой земли, – этот стрекот миллионов  крошечных живых существ, камышовых комаров и ночных сверчков, поющих так слитно и единогласно, что поймёшь вдруг, что они все – не маленькие отдельности, но единый живой организм, который сам в свою очередь часть чего-то ещё большего, того, к чему принадлежат рыбы и птицы  Залива, его вода, ветер над водой – и я сам, не одинокий здесь, а растворённый навечно…»
1990 год
         В марте 1990 года отметили 50-летие мужа. В числе гостей были барды из «Зелёной кареты». Пели под аккомпанемент гитар, говорили хорошие слова, а я толком ничего не воспринимала: непреходящая усталость и замороченность от непонятной жизни, и только одно желание, – скорее бы всё кончилось.    
      Ночью увидела полоску света в кабинете, Женя не спал. Зашла и увидела его лежащим в постели. Его вид поразил меня: передо мной лежал измученный старик с запавшим ртом (на ночь снял зубной протез), с воспалёнными глазами. На мои вопросы не отвечал. И только когда я сказала, что догадываюсь, что он скрывает, – кивнул головой, и глаза наполнились слезами. Я вышла из кабинета и не спала до утра. В предрассветных сумерках услышала тихие шаги мужа по квартире, его сборы, – дверь захлопнулась звонким щелчком английского замка. Он уехал, не попрощавшись и не оставив записки.
    Но этот уход не был окончательным. В течение двух лет Женя возвращался двенадцать раз, предварительно оповестив звонком, извиняясь и обещая окончательный возврат в семью. И каждый раз я верила, что это возвращение последнее и окончательное.
Про себя могу сказать, что к такой ситуации я была совершенно не готова: от природы была слишком простодушна и наивна до глупости. Мне казалось, что уход мужа из семьи может случиться с другими, но не в нашем случае, не в нашей семье.
     В июне 1990 года совершенно неожиданно я оказалась в Адлере. Профком музея выделил бесплатную горящую путёвку и меня буквально вытолкали против моего желания на отдых.
Адлер перестроечного времени представлял собой южный провинциальный городок с курортами и профсоюзными здравницами, с цветниками, фонтанами, кипарисами, пальмами и магнолиями. Всю природную роскошь города представляли море с неповторимым запахом морской воды, с запахом водорослей, с постоянным шуршанием волн, с музыкой, расслабляющей и настраивающей на отдых, толпы гуляющих по набережной людей.  Южная растительность, все эти деревья, встречающиеся у нас только в кадках, как декоративные украшения в офисах и в аптеках, росли здесь вдоль тротуаров, как наши тополя, рябины и клёны.
    В дороге я простудилась и первые два дня с большим удовольствием провела в постели, приглядываясь к двум соседкам по комнате. Одна была старше меня, полная одинокая женщина, жеманная, мечтающая здесь найти надёжного спутника для дальнейшей жизни. А вот с Леной, двадцативосьмилетней женщиной из Ставрополя, мы подружились, и позже изредка обменивались письмами.
    Соседки, заметив моё некурортное настроение, пытались растормошить меня: забирали на купания, экскурсии, танцы и прогулки по Адлеру. Я старалась скрыть не проходящую и здесь тяжёлую депрессию. Вечерние ежедневные дискотеки гремели в тот год популярной песней Олега Газманова «Есаул» и публика отплясывала её с мощностью коней из его эскадрона.  В нашей комнате тон поведения, задавала Лена, живущая неподалёку и часто отдыхающая в Адлере, знающая все национальные особенности отдыха советских людей в таких заведениях.
   Больше всего в Адлере меня впечатлили светлячки, о существовании которых я знала из литературы. Эти поразительные насекомые, светящиеся точечными электрическими огоньками, летали по траве и кустам повсеместно, и полёт их напоминал свечение трассирующих пуль. Пойманный светлячок сразу погас, оказавшись на моей ладони маленьким невзрачным жучком.
   Хорошее воспоминание осталось от посещения концерта Жанны Бичевской, исполнительницы романсов и старинных песен под гитарный аккомпанемент. Вот уж когда я действительно смогла отключиться от самой себя и поддаться магии прекрасной исполнительницы любимых русских романсов.
    За время отдыха мои соседки, много проводящие время на море, успели несколько раз сгореть, я же приобрела ровный красивый южный загар, так как купалась только вечером. А вот сероводородные ванны не стали успокоительным средством, не смогли снять накопившееся нервное напряжение.  Однако ближайшая осень показала, что я избавилась от хронического гайморита, мучившего меня в весенне-осеннее межсезонье.
   В середине курортного заезда я узнала землетрясении в Усть-Каменогорске. Эпицентр был в Зайсане, но и в Усть-Каменогорске толчки были достаточно ощутимые. Зайсан же был основательнопострадал.
    Юля в это время жила одна в квартире. Я созвонилась с нею, убедилась, что всё относительно в порядке, но возникло непреодолимое желание возвратиться домой. Билетов на самолёт в продаже не оказалось, и я взяла билет до Алма-Аты. Созвонилась с Женей, жившим в это время в Алма-Ате с просьбой купить билет до Усть-Каменогорска. В Алма-Ате мне предстояло прожить один день.
  Женя встретил меня в аэропорту. Мы были оба взволнованы, обнялись, рассматривая друг друга и вдыхая родной запах.  Я мельком заметила на нём модную джинсовую рубашку на кнопочках. Поселил меня Женя в квартире поэтессы Шашковой Любы. Был июль, раскалённая зноем Алма-Ата не выпускала из дома.
Вечером пришёл Женя, и мы пошли в ближайшее крохотное кафе. Дневной зной ещё не прошёл, он стал густым, липким, с малым насыщением кислорода и дышать было нечем. И это кафе было своеобразным оазисом в городе, зажатым в кольцо каменных гор.
Мы были одни, официант принёс на подносе два фужера: с коньяком и лёгким вином, мороженое в вазочках.  Было тихо, лишь монотонно под потолком шуршал кондиционер и шевелились тяжёлые занавеси на окнах…
Говорили, плакали, обнимались…
      Перед моим отъездом Женя смущённо дал в руки бланк со словами: прочитай внимательно, и распишись. Это был судебный бланк на развод. Земля ушла из-под моих ног…
Заметив мою растерянность или, скорее, ошеломлённость, он с готовой легкостью говорит: не хочешь – порви! Помедлив, рву. Обрывки он бросает в ближайшую мусорную урну.
– На будущее знай, что мне развод не нужен. В любых обстоятельствах развода мне не давай, даже если развод попрошу я.
К этому вопросу мы вернёмся в 1999 году после перенесённого Женей инсульта. Но за день до судебного разбирательства он заберёт своё заявление о разводе и суд не состоится.
        Находясь в Алма-Ате, Женя старался нам как-то помочь. Неумело, не всегда удачно. Присылал пару посылок с акварельными красками, бумагой и книгами. Однажды пришёл денежный перевод, и я, походив на почту неделю, отказалась от него, т.к. наличных денег на почте не было. Перевод ушёл обратно. С книжного гонорара довольно неожиданно, Женя приобрёл Рите пианино кабинетного формата. Больших трудов и денег ему стоило отправить его в   Кокчетав, где жила в то время наша дочь.
       К концу 1990 года жизнь семьи как-то определилась: Рита с семьёй осели в Кокчетаве, я с Юлей – в Усть-Каменогорске. Уже не было разговоров об обмене квартиры и переводе Юли на учёбу в Алма-Ату. Только отец наш мучился выбором места жительства.
Я какое-то время скрывала от Юли истинное положение в семье в русской надежде на авось – само как-то вдруг рассосётся... Но пришло время ответить на неудобные вопросы дочери. И когда я сказала, что у отца другая женщина, ответ был категоричен:
- Этого не может быть, ты сошла с ума!
Письмо Е.Курдакова. 17.07. 91г.
Здравствуй, Катя.
Здесь доверенность. Как получишь деньги, сообщи, откуда гонорар: часто, просто не знаешь, где и что печатают.
Здесь, в Союзе писателей – развал полный, организованный, кстати, Олжасом, который подписал т.н. Манифест Союза независимых писателей. Никто не знает, что будет завтра, сохранится ли Союз и т.д. Короче, каждый выживает сам, что для большинства катастрофа, т.к. это большинство – непрофессионалы – графоманы. Т.е. жёсткое время начинает отсеивать мусор, но всё это, сам процесс, мучителен для всех.
Вот, самый раз, вернуться восвояси к началу и больше не рыпаться в дебри искусства, тем более в руках – профессия, и ничего, собственно, не потеряно.
Форсирую сейчас книгу, с которой надо развязаться обязательно, т.к. аванс под неё я уже прожил. Но книга, как я рассказывал, требует академической библиотеки, – и всё это (только это!) держит меня пока в Алма-Ате.
Итак, до встречи.
Целую тебя, Юлечку.
Женя.
17 июля 199 1г Алма-Ата
       Приезд Жени после этого письма летом 1991 года совпал с путчем 19 августа. Страна, наэлектризованная непрекращающимися митингами, политическими открытиями, обнажением недостатков руководства, уже не могла оторваться от радио и телевизоров, маньячно прикованная речами политических выскочек, спешащих любой ценой занять элитное место и отхватить свой кусок пирога. Обезумевшие от информации люди уже не способны были переварить обвалившуюся в их головы информацию, отделить истину от политической интриги.
19 августа, бросив в рюкзак помидоры, консервы и хлеб, прихватив транзисторный приёмник, Женя вместе с Юлей поехали за город, в район Ульбы-перевалочной. По воспоминаниям Юли, отец был малоразговорчив, погружён в свои мысли. Каждый час он включал радиоприёмник и слушал неутешительные новости. Вернулся домой в подавленном состоянии. Спустя несколько дней кое-как закончив начатую работу, уехал в Алма-Ату.
   Во время этих посещений Женя зарабатывал для семьи небольшие деньги. Сразу же доставал резьбовой инструмент и резал для музея серии старичков и старушек с этнографической направленностью. Эта мелкая скульптура, изображающая старушек в национальном наряде с бытовыми предметами в руках: с прялкой, корытом, серпом, рубелем и пр. Старички держали в руках топорики, пилы, вёсла, кнутики. Все эти работы делались в стиле маховой резьбы и разработаны самим автором.
Иногда эти небольшие деньги тратились на проезд и проживание в Алма-Ате самого Жени. Уезжая, он увозил чистое выглаженное бельё и дорожное пропитание. У меня не было чувства мести к мужу, но было смирение и сочувствие как к страдающему человеку, попавшему в беду.
Такая жизнь на два города продлится до 1993 года – отъезда Евгения Васильевича из Алма-Аты в Новгород.
   Из письма Рите, Новгород, 28.09. 1993 г.
 … Бывают моменты, когда я вспоминаю время десятилетней давности, когда мы все были вместе, когда я и не догадывался, что был счастлив.
Это время Малыша, Розанова, время «КуРоРта», Сада корней, первых моих стихов, первых книг… О, Господи…В какие-то моменты и впрямь хочется повеситься
Из письма Е. Курдакова, 10. 11.1993 г.
Здравствуй, Катя.
Вот, как только выпью, начинаю тебе писать. Комплекс какой-то. Вначале думал – внушённое, просто оттого, что бросил. А сейчас понимаю, - это м.б. то, что зовётся совестью, вернее её каким-то жалким суррогатом, превращаемым этой водкой в жалкие сентиментальные лепетания. Понимаю до конца и отца своего теперь, эти четыре его блокнота с выписками «на все случаи» позывов совести. Но он пользовался чужими словами, а я – своими (профессионал всё же), да суть та же.
   Жизнь моя здесь – так очередная нелепость судьбы. Моя спутница уже давно всё раскусила, она умная баба, - но ещё и порядочная, т.е. и раскусив, всё что-то терпит, ждёт, хотя всё чаще срывается в негодование, так похожее на твоё. Мало того, она уже прекрасно понимает и тебя в ситуации со мной.
   Вот мы не виделись с тобой почти два года. Это бездна, я знаю, –  но всё равно теплится какая-то надежда, что это не навсегда, что это какая-то нелепость, так быть не должно, помрачение сойдёт, - и мы перед Богом завершим путь свой, как должно, как надо, - и чтобы хотя бы там (если оно есть) предстать покаявшимися… Что делать?
  Сколько писем написанных я уничтожил потом, на следующее утро, - может это допишу, донесу до почты, отправлю, наконец… Но, вот дойдёт ли?
 Ну что ещё? Если бы ты позвала меня, – ну сделала бы какой-нибудь жест, знак. Ведь я знаю, что мы оба несчастны, –  и ведь мне инстинкт когда-то подсказал (не разум!) – ни в коем случае не разводиться с тобой, – это противобожески, просто этого делать нельзя перед всею жизнью, тем, что не вычеркнешь, не забудешь, - и слава Богу.
   Здесь Россия, но как-то не доходит до меня, все эти церкви, храмы, кремль, София, Никита во дворе и Стратилат напротив… Правда полюбил здесь одну церквушку: её видно из окна, - Рождества на Махалице, - в серебряной чешуе, осиновые лемеха на главах. Её ставила в 12в.мать (Ярославна - Ефросинья) – Александра Невского. Там идут службы, она действующая. Что ж, свечу поставишь, помолишься, - (а молюсь я за Риту нашу) – уйдёшь, а успокоения нет: сам грешен. А от грешника какие молитвы.
        Обнимаю тебя, - Женя.
            !0 ноября 1993 г. Новгород.
 P.S.  Господи, хоть бы отправить его тебе, донести до почты… Буду ждать чего-то. Чего?
    По дороге на почту пройду мимо Никиты Мученика, - это огромный храм во дворе. У него есть два предела – Софоний «под Колоколы» и северный придел Николы, – это «мой» храм, – он ночь, бездна. Молюсь на его зелёный купол и крест, – и да снизойдёт что-то, – ибо нельзя так жить…
    Пройду дальше  – мимо Стратилата с росписью Феофана Грека, а дальше Храм Дмитрия Солунского и ещё дальше – мой любимый Климент, –  он лечит от запоев. Стоит он в яме вокруг культурный слой 1,500 лет, - и молишься прямо на главу и крест его… А там, возле почты – Иоанн Предтеча – прямо напротив Софии, –  церковь Парасковы – вся красная от …(неразборчиво), - это календарная церковь ожидания и подсчёта…
   Что ж, дни сочтены, – и помолившись Параскеве, подойдёшь к Георгию на Торгу, - и снова жизнь продолжается.
   Катя, несу тебе письмо, молюсь этим божьим храмам, - авось ты восчувствуешь и поймёшь…

    Часто из Кокчетава приезжала в отпуск Рита с подрастающей Олечкой. Девочка, внешне, была не в «курдаковскую породу»: блондинка с густой шапкой соломенных волос, отливающих на солнце весёлой рыжинкой. Она была всегда «при деле», как говорится, с «шилом в заднем месте», своенравна и упряма, знала, чего хочет, и всегда добивалась желаемого.  Олино внимание невозможно было переключить на что-то другое – она не отвлекалась и ничего не забывала. Например: рисует на свеженаклеенных дорогих обоях. Даю листы бумаги – рисуй! – на обоях нельзя, и на линолеуме тоже – нельзя!
    – Хочу, можно, буду рисовать! – был её ответ.
Ребёнок тянулся к знаниям, всё ей было интересно:  любила книги – рассматривать иллюстрации и чтобы читали вслух; мастерила  коробочки, украшая своими рисунками; шила одежду куклам.
    Оля привязалась к Юле, и на время нахождения в Усть-Каменогорске Юля была «золотой рыбкой», исполняющей все её желания. Оля наблюдала, как рисует Юля, пыталась копировать её рисунки и в отчаянии кидалась ко мне:
    – Бабушка, ну почему она так рисует, а я не могу?
    Хочется сказать о такой черте Юлиного характера: её любили дети и, общаясь с ней, все начинали рисовать. Причём рисование у детей становилось долговременным увлечением.
    Собираясь в Кокчетав, Олечка тайно спланировала увезти Юлю с собой, из-за чего в последний момент устроила скандал с рёвом. Пришлось пообещать, что Юля приедет позже, сейчас у неё нет билета.
К 5-ти годам Оля научилась читать и принуждать к чтению её не приходилось.
     В один из приездов Оля привезла с собой куклу, которой мне предстояло сшить несколько разнообразных комплектов одежды на все случаи кукольной жизни. Наряды сначала Оля тщательно нарисовала, а потом, стоя возле меня, наблюдала за моим шитьём. Конечно же, был наряд невесты. Уезжая в Кокчетав, Оля назвала куклу «Катя Курдакова». До поступления в школу она писала мне трогательные письма, иллюстрированные своими рисунками.
***
        Вспомнился вот Валентин Балмочных, студиец, друг, искренне преданный Жене. Мне всегда казалось, что его фамилия, как бы характеризует его человеческую сущность, психическое состояние – взбалмошность. Житейский покой был противопоказан ему и его семье. Какое-то время Валентин работал горноспасателем, в службе ЧС. В его практике были случаи, когда он спасал «рерихнутых  паломников», забравшихся на священную Белуху и не способных самостоятельно спуститься вниз.
В перестроечные времена Валентин продавал в киоске хлеб. Я знала людей, которые ходили в хлебный киоск не только за хлебом, но, чтобы послушать Вальку, его политические и житейские комментарии «по случаю и к случаю». Когда и эта работа была потеряна, Валентин играл на гармошке в подземном переходе. Его место было в середине перехода в окружении торговцев семечками и всякой мелочью.
…Спускаясь по ступенькам перехода, слышу его игру. Он же, заметив меня в светлом проёме перехода, резко прерывает начатую мелодию и играет «Прощание Славянки». Оба мы широко и радостно улыбаемся.
    Валька собрал хорошую библиотеку нужных ему книг, среди которых были и с библиотечными штампами. Объяснял он это просто: книга стоит в библиотеке десятилетиями на полке без движения, а ему нужна для работы. Его интересовала египтология, и в его собрании были достаточно редкие книги по этой теме,
     Валентин облазил окрестные горы в поисках следов обитания снежного человека и гималайского медведя, попутно занимаясь добычей для друзей горного мумиё. 
   Было время, когда я его не понимала и оттого не особенно привечала в нашей семье. Его появление у нас всегда было громогласно, тихо он никогда не говорил. В этом человеке не было чувства меры – всё с избытком, через край…  Если стихи, то они бесконечны, «поток сознания» говорил Женя. И, разбирая их, сокращал на две трети, вызывая у Валентина яростное грохочущее сопротивление, но в конечном итоге соглашался, затихал, принимал критику и исправлял.
***
    «Поэтом «с душою оскорблённой» назвал В. Балмочных в одном из писем друг, Е. Курдаков.
За его внешней грубостью и противоречивостью, скептицизмом и воинственностью, за свойственным ему трагическим восприятием мира мне вдруг увиделось искреннее, ранимое, нежное сердце.
В писательской среде В. Балмочных держался, в какой-то мере особняком, сетуя на несправедливое отношение к нему, на всеобщее равнодушие и лицемерие.
Кстати, он всегда бросался в защиту скромных талантливых писателей, тех, кого несправедливо обошли вниманием, отодвинули на обочину жизни, не оценили по достоинству. Валентин Балмочных – личность неординарная, его стихи талантливы и ждут своего исследователя, а имя поэта должно жить в череде замечательных поэтов 70- 80-х годов. Потому что, как писал Курдаков, «слово – это великая вещь… Слова не умирают, они прорастают рано или поздно»
О. Тарлыкова.
***
«…Сегодня получил от тебя накатное, грохочущее послание, и спешу ответить…  В твоём болезненном и лихорадочном, раздражённом состоянии я вдруг неожиданно и остро ощутил примерно то, что стало бы и со мной (внутренне), если бы я три года назад не изменил бы резко свою жизнь, интуитивно подчинив её, в общем- то, одному: призванию, хотя и пометался вначале. Ибо всё остальное, даже семья коварно-неблагодарная, даже любимая мастерская, птицы и собаки, даже Алтай незабвенный – суета сует, если убивается главное: талант, силы, жизнь…  И всё это я о том, что тебе выходить от отчаяния надо лишь одним путём: большой сосредоточенной работой, достойной твоих знаний, очень интересных, разнообразных, многоохватных, достойных даже языковых твоих накоплений, лексических, словарных, которые тоже своеобразны и не случайны. Правда, во всём этом надо разобраться, упорядочить, сосредоточиться, поискать, – жизнь проходит, жизнь проходит, жизнь проходит…
…может, потому-то я и спрашиваю тебя иногда тревожно: пишешь ли, что думаешь писать, что хотел бы, – и вовсе не оттого, что любопытно, а оттого, что это главное…
…может потому- то ты и захлестнулся этой непрекращающейся дрянью, пустомелькающей бестолковщиной окружения, включая «друзей» и семью, беспардонным словоблудием газет, этими митингами, которые суть «глотка толпы», этими провинциальными сплетнями, прищуренными шустерами, барахлом склок, междусобойчиков и т.д., и т.п. – потому что ещё и не думал о главном…
И – извини, если во всём этом ты можешь рассмотреть то, что называется «советы друга», упаси Бог. Это собственный крик о собственной судьбе, – ну, а если где-то услышится эхо, отзвук, это значит не в полной пустоте живём…  Обнимаю тебя… Евгений. 16.12.92».

Простор 9.2014 «Я не сыграл своей роли»
Ольга Тарлыкова
       Было время, когда я не отвечала на письма мужа, и Валентин изредка приходил к нам с Юлей. Возможно, это была «инспекция» по его просьбе, и, наверное, Валентин письменно рассказывал ему о нашей жизни.
   Нет, Валентин не воспользовался жизненным опытом учителя, не поменял кардинально свою жизнь. Сейчас он живёт в России с семьёй. Я не знаю, какой сейчас Валька, чем он занимается: ищет ли, а может быть, уже нашёл своего снежного человека, есть ли в тех местах мумиё, пишет ли стихи, но я вспоминаю его с нежностью.
      Начало девяностых – время перемен, и в одном из писем Женя как-то пытается объяснить случившееся с семьёй:
 Алма-Ата, 23.09. 90г.
«Здравствуй, Катя. Да, я всё понимаю, но ещё понимаю и то, что выхода у меня не было – я, просто медленно погибал, и едва ли вам было всем лучше наблюдать воочию агонию мою, моё тайное и явное пьянство, одиночное заключение и то, что становилось для меня самым страшным: обездаривание, камерное пережёвывание одного и того же (в поэзии) – фиаско души. Я становился невыносим в общении, опускался духовно до пределов полной атрофии творческой и жизненной воли.
      Знаешь ли ты, что у меня бывали дн, просто лежания на топчане (кровати), когда я часами смотрел в простенок, ни о чём не думая, да и не желая ничего. Никакой твоей вины во всём этом нет, а если я порой и бросал тебе упрёки, то это были издержки или портящегося характера, или алкогольных психозов.
         Ты была хорошей спутницей, другом, да и подругой была замечательной, оставив мне в памяти мгновения незабываемые (это- то я сейчас понимаю в полной мере).
         Не думай, что мне сейчас хорошо и спокойно, всё тот же мучительный разлад души, усугубляемый ныне ещё тяжелейшим комплексом вины (я не оправдываю себя ни в чём) и неожиданной тоской по прошлому, в котором осталось всё лучшее. И наша беда семейная заключалась, как это видится сейчас, конечно же, во мне – в генотипе, заложенном изначально, генотипе беспокойной тоски по чему-то, чего нет, да и ситуацией судьбы».
        Спустя десятилетие в очерке «В доме окнами на Иртыш» Евгений Васильевич мимоходом упомянет причину ухода из семьи несколько проще:
«…В Алма-Ате, куда я вначале перебрался из Усть-Каменогорска, гонимый не столько необходимостью души, сколько неким творческим капризом вперемежку с непреодолимым желанием перемен, свойственным поэтам…»
   В 2000 году в Усть-Каменогорске на бестактный вопрос, совсем ли он возвратился в семью? – Женя ответил весьма оригинально:
   – А я никогда не уходил из семьи, я был в длительной творческой командировке.
Но был ещё и четвёртый вариант ответа на непростой вопрос, сокровенный, известный только его душе, куда вход был ограничен, а возможно, и не доступен. И если я могу предположить, то в первое десятилетие совместной жизни у нас была духовная близость и не было недосказанности, чего не могу сказать о последних годах нашей жизни.
        Были ещё письма, но однажды переписку я прекратила. Его письма оставались без ответа до заболевания инсультом в 1997 году, но письма я ждала всегда.
   В 1991 году в издательстве «Жазушы» вышел поэтический сборник «Из первых рук» тиражом 3000 экземпляров.
В этом же году в издательстве «Современник» (Москва) увидит свет сборник стихов «Словно белый рассвет» тиражом 4000 экземпляров. Успех сопутствует Е. Курдакову в творческой жизни.
   
                90-е годы.
    О перестройке написано много, но у каждого она своя, житейская, , со своими нуждами, переживаниями и проблемами.
Для меня эти годы особенно тяжелы ещё и переменами в семье.
Юля свидетельница моих переживаний, одиночества, моей боли и тоски по прошлому, сопровождаемые депрессиями.
Во многом спасала работа, которая заставляла сосредотачиваться, отвлекала от тяжёлых мыслей, воспоминаний.  Желание скрыть от любопытных взглядов своё душевное состояние заставляло меня чаще улыбаться, надевать на работу самую лучшую одежду. Я ни с кем не делилась своими переживаниями, у меня не было подруг. Была сестра Оля, с которой можно было выговориться, поделиться и получить хоть какое-то утешение.
     В 1993 году Е. Курдаков переезжает в Новгород. Мою семейную хронику, пожалуй, надо заканчивать – ведь семьи то уже нет. Без малого двадцать пять лет семейной жизни, из которых, последние года три, я пыталась сохранить свою семью, свой очаг.
Да, семьи нет, но отношения между нами, известные только нам двоим продолжались, пока он был жив.
Женя не мог так вот запросто забыть не только семью, но и благословенные просторы Алтая, Усть-Каменогорск, где он состоялся как поэт и художник, все эти заповедные места, которые называл Родиной своих стихов.
     …Смирился со всем, осталось одно: как можно лучше сделать то, что позволит судьба. Потому так хочется на Алтай самой ранней весной – к началу цветов, к пролёту птиц. Я так много пропустил когда-то, недолюбил, недописал.… Хочу посидеть у костерка на берегу Ульбы, хочу найти и сделать красивый ленточный корень, золотой-золотой, хочу послушать ульбинских соловьёв над черёмухой… И, конечно, иволгу….
    Юле. Новгород, 16. 01.00 г.
     Я ждала письма от мужа, я чувствовала, знала, что нам обоим плохо. При получении рассматривала конверт, на котором иногда он писал «Курдаковой Катюше», и это воспринималось мной как его грустная нежность. Из писем я узнавала не только о его жизни, я видела его глазами квартиру, город, в котором он ныне живёт:
   Квартира в Новгороде на улице Мстинской, была 2- комнатная «хрущёвка», как наша на Добролюбова, и кабинет тёмный, приспособленный из кладовки, за счёт сдвинутой смежной стены. И на столе стояла та же югославская печатная машинка. И, наверное, стоял большой бокал с крепко заваренным сладким чаем. Здесь после работы он засиживался допоздна. Сюда в кабинет я мысленно проникала и стояла за спиной, чувствовала его дыхание и радовалась стрёкоту машинки…
***
По Мстинской улице моей летят метели,
И сквозь метельное безвременье глядят
Две церкви древние, две ветхие скудели,
Никита Мученик и Фёдор Стратилат.

Безумен снег, смятенна ночь, но и в смятенье
Святая стража эта страждет до конца,
Никита Мученик в мучительном терпенье,
Воитель Фёдор – с твёрдой стойкостью бойца.

Не бойся ночи, не сдавайся, обессилив,
В пустом безвременье не спят, ещё хранят
На Мстинской улице моей – мою Россию
Никита Мученик и Фёдор Стратилат.

      А иногда в позднее время от невыносимой тоски и душевной боли, граничащими с сумасшествием, я уходила в глубину парка, в чащу, и кричала, повернувшись на Запад: Женя! – передавая с западным ветром своё томительное отчаянье, и от этих выкриков становилось легче.
Спустя время в дневниковой повести-эссе «Ангел, бабочка, цветок» я прочитала набросок стихотворения, в котором почувствовала эхо-ответ и что-то утешительное, написанное как будто для меня:
   Выйдешь в полночь, тишина, вечность и покой,
   В …………………………...только мрак ночной,

   Где мерцают, чуть видны сквозь ночную даль,
   На востоке две звезды: Нежность и Печаль.
   Что скажу, что прошепчу из своей тиши
   Двуединому лучу, светочам души?

   Жизнь в Усть-Каменогорске того времени, наверное, мало отличалась жизни городов СССР. Заводы остановились от непоставки сырья, стали ненужными Комбинат шёлковоых тканей и фабрика «Рассвет», изделия которых были красивы, дешевы и востребованы почти повсеместно. Тысячи женщин промышленного города оказались безработными. Прекратились отчисления в бюджет, и наш музей перестал финансироваться, не выплачивали зарплату сотрудникам, а Юля не получала стипендию. Многих отправили в отпуск без содержания. Теперь на каждого музейного работника определялся финансовый план (близкий по сумме к зарплате), и выполнить его можно было только платными передвижными выставками и лекциями. А если учесть, что родители учащихся в большей части безработные или не получающие зарплату, получается замкнутый круг. И всё же что-то получалось, план выполняли и деньги поступали в музейную кассу.
     Участились случаи квартирного воровства и грабежей. В городе появились нищие разных возрастов, называемые бомжами.
    Мы учились выживать: многие стали высаживать картошку в поле, и музей всячески помогал транспортом, заключал договоры на аренду и вспашку земли, выделял дни для уборки урожая. Я с Юлей, а позже с сестрой Олей сухими сентябрьскими днями копали выращенную свою картошку. На взгорке стоял музейный автобус, по-летнему ярко светило и грело солнце, по полю вразброс торчали и радовали глаза мешки с картошкой. Переговаривались, смеялись, весело подбадривая друг друга, коллеги. Жизнь продолжалась…
     Водка была в дефиците, её давали только по талонам. Я приспособилась менять её на рынке на мясо. За бутылку водки давали килограмм мяса, а то и полтора (в зависимости от щедрости и желания продавца).
     Осенью соседка Татьяна Кайгородова, живущая этажом ниже, звала меня на совхозные близлежащие поля за капустой и морковью после уборки техникой. Она как-то умудрялась узнавать дни окончания уборки, и в выходные мы с ней с рюкзаками за плечами бодро устремлялись на пригородные поля за овощной добычей. Таких, как мы, было много, и совхозное начальство позволяло копаться в земле горожанам. Татьяна, более хозяйственная, чем я, имела погреб под окнами квартиры и выделила мне угол для хранения овощей. Капусту я хранила в засоленном виде.
Получив зарплату за несколько месяцев, оплатив коммунальные расходы, покупала в магазинах что-то из одежды для Юли, а при случае и Рите.   Иногда в магазине близ музея, появлялось тыквенное и морковное варенье в трёхлитровых банках, и купить его считалось большой удачей, т.к. сахара в продаже не было. Кстати, варенье было вкусное и очень полезное.
    Все годы разлуки мы жили вестями из Москвы и Новгорода. Читали публикации Жени в газетах, журналах, радовались его литературным успехам, собирали архив.
  Вскоре после переезда в Новгород Женя поступил на Высшие литературные курсы в Москве.
     Вот как пишет об этом времени сокурсник Алексей Филимонов в очерке «Русский странник»:
  «С Евгением Васильевичем Курдаковым мы вместе учились на Высших литературных курсах в 1993-95 годах. Он подарил нам с женой кусок коры есенинского клёна – того самого, воспетого поэтом, когда он видел его из окна палаты больницы имени Ганнушкина. Современный поэт – впервые – отыскал запись о знаменитом больном и узнал номер палаты с легендарным клёном, который – метафора есенинской судьбы. Пациенты – внутренне, возможно, мало изменившееся за десятилетия – сочувственно наблюдали, как «новенький» в элегантном пальто зачем-то бесстрашно взбирается на дерево…
…Это было начало девяностых, время ещё смутное и голодное, и он, немолодой человек, потерявший всё, был фактически на положении беженца в приютившей его временно Москве, но он не жаловался никогда. Его, наделённого даром духовной и человеческой щедрости, волновали иные категории. Больше всего – человеческие и нерукотворные проявления Слова: новгородские петроглифы, берестяное письмо, клинописный орнамент птичьих стай… Природа – «не слепок, не бездушный лик» (Тютчев) – она проводник Слова, слов – в нашу юдоль, эта мысль часто посещала меня во время встреч с поэтом.
…Не так часто, но он рассказывал о своих отношениях с другими литераторами – кажется, абсолютных единомышленников – людей подобного кругозора и всеохватности – у него не было. Люди принимали только некую часть его – поэта, исследователя, художника. Передавал слова «олимпийца» Юрия Кузницова, который общался с ним на равных: «Ты завершаешь поэтический век сгущением образности, а я – мощью».
…Мнится, его существование во многом совпадало с формулой Блока: жить стоит, только предъявляя безумные требования к жизни. И в этом состоянии высокого безумства пребывают поныне не только его стихи, книги, предметы рукотворного ремесла – но и некая светящаяся субстанция – как причастность мифу – так и личная, самобытная, всегда просвечивающая в нём.
… «Мы обязательно победим, – однажды произнёс он спокойно и просветлённо, – иначе быть не может!» – и в эти минуты за стёклами очков поэта – линзами исследователя земного и горнего – словно проступил библейский и мифологический образ всадника-освободителя из Откровения Иоанна Богослова, чьё Имя – Слово Божие, у Него поэт, возможно, спрашивал ответ:
   О чём ты миф, ведь не о том, что не уйти от рока?
   И не о том ведь, что никто не будет пощажён?
И сам он стал сокровенной частью вечно живущего Мифа».
Братина, декабрь 2010, Москва.
Свои воспоминания о друге оставил сокурсник по ВЛК Валерий Гришковец:
Памяти Евгения Курдакова
… Поэт, эссеист, переводчик, человек с золотыми руками, что среди нашего брата-литератора редкость несусветная. А что за поэт, если человек мелкий,
алчный, а то и попросту пустой? Евгений Курдаков был величайшей умницей, человеком утончённым, добрейшим. Тут, наверное, сказалось и то, что родился он накануне войны в семье военных врачей. Отец в то время носил звание полковника, в больших медицинских чинах была и его мать. Оба они прошли, если можно так выразиться и это будет правильным, всю войну, вернули в строй не одного бойца, спасли не одну солдатскую жизнь. Женя рос в тылу у бабок-дедок, среди простого русского (и не только русского) люда, с мальства приучен к труду. Видели бы вы, как мастерски держал он в руках стамеску и прочий инструмент, вырезая из обычных коряг различные штуки, что, казалось, только и может сделать умная машина, но не человек, работая обычным инструментом…
     Да и поэтом Женя был просто удивительным! Его стих был отточен, точен, филигранен, глубок и широк, как великая русская река Волга. Не зря же его стихи ценили такие мастера, как Вадим Кожинов и Георгий Куницын, поэты Станислав Куняев, Анатолий Передреев, Василий Казанцев и Николай Тряпкин. Никогда не забуду и то, как позвал он меня к Николаю Тряпкину, одному из самых тогда любимых моих поэтов. Увы, поездка наша сорвалась, чтобы никогда уже не осуществиться, поскольку вскоре уже тогда тяжело больной Николай Тряпкин окончательно слёг, а потом и умер. Да и своим эссе я тоже обязан Курдакову. Как и обязан дружбой, что стала просто-таки братской, с его учениками, поэтами Фёдором и Павлом Черепановыми, Юрием Савченко. Сколько раз они буквально спасали меня в глухой к человеческой боли Москве!.. С того света вытаскивали! Спасибо им за это. Не было бы Жени Курдакова, Евгения свет Васильевича, не было бы у меня и таких друзей…
       Кое-какие эпизоды из жизни в Москве Женя рассказывал нам позже, приезжая в Усть-Каменогорск из Новгорода. Вот один из них, запомнившийся мне.
    Студенты-очники литинститута (и не только литинститута) всегда искали подработку к небольшой стипендии, и особо ценились работы дворника, сторожа, кочегара. И вот друг-студент, счастливый обладатель метлы, очень дороживший удачным приработком, вынужден был на какое-то время отлучиться из Москвы. И, чтобы не потерять место, попросил Женю временно заменить его. Друг передал орудия труда, рассказал и показал все тонкости своей, казалось бы, простой работы. Озадаченный Евгений Васильевич, не сумевший отказать собрату в его просьбе, не спал ночь, готовясь к неожиданной работе.
   Была поздняя промозглая московская осень с утренними заморозками, с поздними рассветами. За ночь листвы нападало много и махать метлой, без привычки, было тяжеловато. Не было и подходящей тёплой и лёгкой, удобной одежды для такого случая. Но самым ужасным в этой ситуации для Курдакова, была боязнь встретить кого-либо из знакомых. Одно дело бодро, с куражом махать метлой в 20 лет, и совсем другое дело, когда тебе шестой десяток. Чтобы избежать встреч и объяснений, Женя выходил на работу рано, при последней звезде, стараясь подмести до рассвета, до прихода на занятия студентов и преподавателей. Эта непредвиденная работа подорвала его здоровье, вызвала длительное простудное заболевание, к которому присоединились и другие хронические болячки.
Припомнилось стихотворение, написанное задолго до этого случая, в начале 80-х годов в Усть-Каменогорске:
Дворник
 Мне бы дворником в старый московский бы дворик,
Ах, каким бы я дворником был!
Все жильцы говорили бы: Здравствуйте, дворник!
И в ответ я бы «здравстуйте» им говорил.

Было б всё хорошо, пели б дети и птицы,
Были б клумбы полны васильков, васильков!
И дворовых старух беспросветные лица
Всё светлели б, светлели б от синих цветов.

Ах, весь двор бы зацвёл, мой прекрасный, мой старый,
Навсегда, навсегда бы повымелся сор!
И соседней шпане с их бренчащей гитарой
Я бы путь заказал в свой расчищенный двор.

Были б двери бесшумны, и окна блестели б,
И в скворешнях высоко свистали б скворцы,
Все бы дети качались на лёгких качелях,
И ходили бы в гости друг к другу жильцы.

И что б старый поэт, знаменитый, печальный,
Пригласил бы однажды меня на чаёк,
И сидели б с ним, пили чай и молчали,
И он был бы, как я, одинок, одинок.

Чтоб он встал на прощанье, высок и возвышен,
И вдруг с тайною болью себя б приоткрыл:
– Надоело… ах жаль, что не в дворники вышел,
Я бы тоже… хорошим бы дворником был…
***
А этот отрывок из дневниковой повести «Ангел, бабочка, цветок…»:

Перебирал архивы и нашёл бумажку, которая была найдена мною в литинституте, «Заповеди поэта». Сочинил это какой-нибудь первокурсник с полной уверенностью в том, что это и есть именно «Заповеди». Интересно, что под каждым пунктом этих «Заповедей» чьей-то желчной рукой были вставлены короткие «контрзаповеди», видимо, это писал человек гораздо менее сентиментальный, а скорее более искушённый в гнусном литературном бытие.
 Итак:
Заповеди поэта
1 Не противопоставляй себя миру. Помни: ты его соучастник.
Наоборот: мир – враг твой
2 Не кайся чересчур – и не люби себя до гордыни
Чудак: кайся напропалую, но люби только себя, единственного…
3 Не лги себе, это заметно
Лги бесконечно, постоянно, не уставай лгать, иначе повесишься
4 Будь понятным, естественным, необходимым
Успокойся, придурок, никому ты не нужен в этом дрянном мире
5 Не ограничивай себя, но помни, как ты выглядишь со стороны
Что-то нескладуха какая-то… В смысле выпивки, что ли?..
6 Не играй со словом – живи им
Это уже игра, парень…
7 Не воруй и не продавайся
Уже всё продано и разграблено…
8 Дорожи правдивым разносом
Чёрта ли в этом?
9 Не жалей о лишнем, не раздувай достаточного
Ничего не может быть лишним, кроме геморроя и насморка…
10 Презирай политику и злобу дня
Однако не сидеть же вечно в провинциальной берлоге?
11 Пиши больше, печатай меньше
Лучше – наоборот.
12 Избегай аудиторий. Чти читателя
Пошёл он на хрен, этот вонючий безграмотный дурак-читатель…
13 Будь национален
А если у тебя отец юрист, а мать вообще неизвестно кто?
14 Не дружи с поэтами – потеряешь себя
Поэтов всё равно нет. Их две штуки в радиусе 1000 км…
Вот такой законченный диалог Юнца и Бывалого… Вообще-то, глупости…
      Ангел, бабочка, цветок…
                1997 год
      2 апреля 1997 году у Евгения Васильевича случился инсульт, изменивший его дальнейшую жизнь, заставивший прожить последние годы, считаясь со страшным заболеванием. Течение болезни, восстановление памяти, интеллекта, возвращение к писательской работе – описано в дневниковой повести-эссе «Ангел, бабочка, цветок…». 
   Известие о болезни потрясло нас. Наступила чёрная мгла ужаса. Каждый его прожитый день вселял надежду, что всё обойдётся. Постоянно звонила из Кокчетава Рита, узнавая от нас о самочувствии отца. В первый же день болезни, по душевному порыву, я послала Жене телеграмму:    «Выздоравливай, мы тебя любим».
     Одновременно с заболеванием Жени другая неприятность – распалась семья Риты, просуществовавшая около десяти лет. При разводе Рита оформила Олечку на свою фамилию.   
 Вскоре она с девятилетней Олечкой возвратилась в Усть-Каменогорск и поселилась в нашей квартире…
    В этот, для меня юбилейный год, получаю поздравление от Жени:
Здравствуй, Катя!
Поздравляю тебя с днём рождения и с Пасхой Христовой!
Желаю тебе всего самого доброго от самого чистого сердца. Будь счастлива!
 Вот после всего, что случилось со мной, я уже ничего не хочу от жизни, оказавшейся такой короткой, – кроме неё самой, где самое счастливое время осталось запечатлённым тем стихотворением, истинное содержание которого до конца понятно только нам с тобой:
      
                Кате
В золотом, далёком, солнечном краю
Нарисуй, художник, милую мою,

Чтоб она в тельняшке с моего плеча
На велосипеде мчалась, хохоча!

И чтоб лето, лето – солнцем и листвой
Мчалось бы навстречу девушке с косой!

Чтобы всё смеялось: ветер, солнце, я,
Юность, лето, радость, девушка моя!

В золотом, далёком, солнечном краю
Нарисуй, художник, молодость мою.

Усть-Каменогорск, 1978 г.

 Ещё раз, Всего тебе доброго, – может быть, ещё встретимся в этой жизни. Вот, в сентябре собираюсь в Бузулук, конечно, в надежде, что позволит здоровье. Нужно попрощаться с могилами родных, да и с родиной тоже…

                Евг.
                6 апр, Великий Новгород
***
«Здравствуй, Катя.
Здесь стихи мои последние, написанные этой весной. А стихотворение «Голосок» я задумал зимой, в больнице. Однажды меня словно бы окликнули издалека, и я вслушивался, понимая, что это не просто показалось, а нечто внутреннее, что словно бы дремало до времени, и вдруг проснулось…

Время глухо стекает в песок,
Шумной жизни иссякло круженье, 
Только там, вдалеке, в отдаленье
Ещё слышен родной голосок.


Голосок, голосок, голосок,
Не зовёт, не корит, не взыскует,
Всё о чём-то прошедшем тоскует,
Как и я, до конца, одинок.

Лишь один в нём укор и упрёк,
За мученья без сна и прощенья,
За смертельное это томленье,
Голосок, голосок, голосок…

Время сбилось в усталый поток,
Всё вокруг пустота и смятенье,
Продержись ещё только мгновенье,
Голосок, голосок, голосок…
      «1.06.98. 13:07:18»

      Через полгода совместной жизни с Ритой и внучкой Олей было принято решение разменять нашу трёхкомнатную квартиру, чтобы у Риты было своё жильё.
   Примерно через год, удачно продав нашу квартиру, купили Рите двухкомнатную «хрущёвку», а нам с Юлей – двухкомнатную «сталинку» на первом этаже по улице Белинского. Новый образ жизни понравился всем.
***
   Здравствуй, Катя.
Ну, что ты, право, – ничего такого я тебе не желал, я же о себе писал, о судьбе своей нелепой. У меня к тебе никаких «претензий» нет, да и какой в этом смысл, если жизнь кончается. А всю нашу совместную жизнь я вспоминаю лишь доброй памятью, что бы там ни было, по-человечески жаль тех лет, молодости, семьи…
Знаешь, хочется повидаться с Юлей (и с Ритой тоже, но ей сейчас не до поездки). Я тут должен получить, должно хватить ей на дорогу. Пожила бы у меня недели две, здесь ей было бы очень интересно и как художнику. Мне нужно ей многое передать, рассказать.
   Ты не удерживай её, если она соберётся, постарайся помочь ей, – я знаю, что трудно, но постарайся.
Ехать можно и через Москву, и через Питер (с пересадкой). Из Москвы в Новгород поезд уходит вечером, – и если поезд из Казахстана приходит днём в Москву, то лучше через Москву. От Москвы до Новгорода – одна ночь на поезде, из Питера – 4 часа на электричке.
  Если она соберётся, пусть даст телеграмму, её могут встретить мои друзья и в Питере, и в Москве.
 В общем, пока лето, тепло, эта поездка была бы не обременительной. У меня всё также. Костыляю с тросточкой по окрестностям, рука ещё не двигается, ну и т.д. Не знаю, отойдёт или нет, но деваться некуда, даже работаю за столом немного…
       Ну, что ж, всего тебе доброго, – и ни о каких «кондратах» не думай, чушь всё это, затмение ума…
              Евгений
 (В несохранившемся письме Женя писал, что инсульт, называемый в народе Кондратием, просто так не приходит, его насылают. В его случае это, якобы, я).
      В первых числах сентября Юля поехала к отцу в Новгород. Ехала поездом через Москву, четверо суток.
        Записи в дневниковой повести-эссе, хроника поездки Юли в Новгород:
15 сентября, понедельник
 С 10 сентября гостит Юля. Составили её «план пребывания». Сейчас она в Старой Руссе. На субботу-воскресенье поедет в Питер, а на следующей неделе – в Москву и домой.
16 сентября, вторник
Юля в Старой Руссе. На субботу-воскресенье отправим её в Питер, а 26 – домой, но пробудет ещё в Москве 3 дня.
!9 сентября, воскресенье
Сегодня утром Юля уехала в Питер.
Вчера был её день рождения. Приезжали все из Старой Руссы.
Не знаю, как ей у нас. Люда говорит, она не понимает, что я болен…
21 сентября, воскресенье
Юля ещё в Питере. Как ей там?
23 сентября, вторник
Юля не приехала из Питера, я нервничаю.
25 сентября, четверг
День рождения мамы. Ах, мама, мама. Где-то в Усть-Каменогорске есть плёнка с её голосом…
Юля пошла гулять в Антониев монастырь. Завтра уезжает. Трудно сказать, что она увидела, что поняла. Ну ладно.
Живу сейчас с кенаром. Поёт. Принёс поэт Объедков, как обещал.
Ну, чтож, буду зимовать с птицей, оба в клетках.
     Кенар, солнышко, свирель,
     Золотая клетка Пана.
Сделал Юле фотографии – Петергофские, красиво. Что она будет вспоминать? Безденежье? Нечего подарить Рите, Оле. Собрал для внучки книжки про неандертальцев, больше нечего.
Что-то второй день неважно чувствую себя. Рука отказывается работать. Сильные боли в плече. Да и с головой плохо. Писать могу только простыми предложениями. Слова выпадают из памяти…
27 сентября, суббота
Юля уже в Москве. Как она там?
28 сентября, воскресенье
Из Москвы сообщили, что Юлю взяла под свою опёку Роза Александровна (мама Юры Савченко). Ну, слава Богу.
На столе в рюмочке – Юлины ромашки. Сегодня она должна быть в Третьяковке. Всё же она успела посмотреть многое…
    Приехав в Усть-Каменогорск, Юля делилась с нами впечатлениями от поездки и общения с отцом.
    Во всё время пребывания в Новгороде отец был болезненно замкнут, сконцентрирован внутренне на себе, возможно, на своём самочувствии.  Не был распахнут для общения, что-то сдерживало, мешало былой искренности, как будто оба находились на чужой территории; общение проходило как бы с оглядкой на присутствующего постороннего.
Ему хотелось быть отцом в прямом смысле этого слова: быть щедрым, материально независимым в создавшейся сложной ситуации, иметь возможность поддержать морально и материально (Юля в то время была безработной), для чего самому надо быть на подъёме душевных сил, да и физических тоже. И во всех этих желаниях были свои чёткие ограничения возможностей, диктуемые самой жизнью.
       Приезд Юли, по-видимому, усугубил и без того не дремавшую мучительную ностальгию:
      …Я с удовольствием бы встретил всех вас, хочется повидаться со всеми, хочется и самому к вам приехать, соскучился по Алтаю, по городу – ведь прожито там больше 20 лет, все лучшие годы, хочется походить по Ульбе, по местам, которые знаю наизусть до тропинки и камня.
Знаешь, очень хочется найти и сделать какой-нибудь корень хороший… Мне приснилось как-то, что я делаю лебедей из крестообразного корня тополя, (любил я их делать), – проснулся буквально с живым ощущением работы, гладкого отшлифованного тёплого дерева с запахом коры…  Даже сердце сжало… Но рука моя немая непослушная сразу же напомнила о себе… Я ведь и застегнуться толком не могу сейчас…
Что ж, пиши свои соображения о приезде, погостить или пожить, – как выберешь. Я постараюсь сделать всё что смогу, чтоб тебе было хорошо здесь…
Всех обнимаю, папа.
Письмо из Новгорода, 25.05.98. 14:44
Здравствуй, Юля.
Только что сообщили, что я стал лауреатом Пушкинской юбилейной премии. Это значит, будет возможность съездить в Оренбург и Бузулук. А главное, обещают и книгу выпустить (избранные стихотворения).
   Вручение премии 3 июня в Москве в редакции журнала «Молодая гвардия», вручение диплома лауреата – 4 июня в музее Пушкина.
    Ты сама в свою очередь прикинь свои возможности и желания и напиши подробнее об этом.
Может быть, я сам приеду после Оренбурга в Усть-Каменогорск, но ещё толком не знаю, сколько получу, т.к. вполне возможно, что издание книги происходит за счёт премии.
      В общем, поточнее, я тебе напишу позже, главное – засветила какая-то надежда.
       Здоровье всё так же, никаких улучшений, хожу плохо, с тростью, рука тоже едва двигается. Правда, стал уже привыкать к этому, меньше комплексуюсь…
Ну, что, дочурка, всего тебе самого доброго, не унывай. Всем приветы, твой папа –  Евг. Курдаков.
Письмо из Новгорода, 31.03.99. 23:44
***
…Мои планы на это лето такие:
           19 мая – выезд в Москву – Оренбург
           21 мая – приезд в Оренбург
           23 мая – Оренбург, городской праздник славянской письменности.
           24 мая – Аксаково, областной праздник славянской письменности.
           25 мая – Державино
           26 мая – 1июня – Бузулук
           2 июня – выезд в Москву
           3 июня – МОСКВА, получение премии Пушкина
           4 июня – получение диплома лауреата Пушкинской премии
           4июня – 6июня – выступления (ЦДЛ, Манеж, музей Пушкина)
           6 июня – выезд в Усть-Каменогорск
           10 июня – 10 июля – пребывание в Усть-Каменогорске.
Понятно, что планы предельные и для меня пока трудновыполнимые, однако попробую. Хожу ещё очень плохо, с тростью, рука едва работает, быстро устаю, нервная система дестабилизирована… Т.е. мне и ехать нельзя, по правде, но знаю, что если сейчас не рискну, то могу уже и не успеть…
      Всего хорошего, жди от меня известий, телеграммы или письма.
      В Усть-Каменогорске, даст Бог, мы с тобой поездим, порисуем, пофотографируем. Нам нужно сделать с тобой несколько альбомных заделов, чтобы ты была как бы «озадачена» на будущее. У меня есть кое-какие идеи на этот счёт, но опять-таки, подробнее поговорим при встрече.
      Ещё раз – до свиданья, – папа, суббота, 8 мая 1999 г. Великий Новгород. (Шрифт авторский)
             Жизнь или судьба позволили состояться всему намеченному в его плане.
                1999 год

10 июня (по договорённости) Рита встретила отца на Защите. Поезд пришёл без опоздания в 1.30 мин ночи. На перрон он вышел сопровождаемый толпой восторженных попутчиков, был весело возбуждён и в хмельном состоянии.
На Ритин вопрос, откуда столько друзей? – ответил философски: дочурочка, попутчиков мы делаем сами! Эта фраза нам очень понравилась и запомнилась, и мы её частенько повторяем.
   Рита увезла ночевать отца в свою квартиру. Я с Юлей должны были прийти на другой день, когда Женя отдохнёт и отоспится после тяжёлой дороги.
Когда же мы прищли утром следующего дня, то застали Риту несколько обескураженной, да и мы были неприятно удивлены: за накрытым столом сидели и отмечали приезд усть-каменогорские друзья и приятели. Шёл оживлённый разговор, на столе лежали газеты, книги, журналы с публикациями. Пили не только чай, но и покрепче…
На кухне Рита шепнула, что с утра был неприятный разговор, когда она воспротивилась появлению на столе спиртного. Отец очень строго остановил её:
– Я взрослый человек и сам прекрасно знаю и чувствую, что мне можно и что нельзя.  И не надо мне читать мораль и учить жить…
– Мама, мне так страшно, ведь ему же нельзя выпивать...
Немного побыв и не в силах смотреть на творившееся безобразие, я ушла домой, а Юля осталась с отцом в квартире Риты.
   Вечером, уставший, опираясь на трость, едва передвигая ноги, в сопровождении Юли он пришёл ко мне на квартиру и в течение всего времени жил здесь. В его распоряжении была отдельная комната, что было, конечно, всем удобно.
   Приезд Евгения Курдакова в июне 1999 года был триумфальным: в Усть-Каменогорск приехал известный поэт, чьё творчество напрямую изначально связано с Казахстаном. Он автор десятка книг, изданных в Казахстане, России, Болгарии, Германии и др., лауреат множества литературных премий, в т.ч. и  почётной Пушкинской премии 1999 года, академик Петровской академии наук и искусств, переводчик Абая, Низами и др.
  Перенесённый недавно инсульт отразился на его внешности: болезненная худоба, неуверенная изломанная походка с тростью, серебряная седина редких тонких волос, утомлённое бледное лицо. Неизменным был здоровый дух  и  юмор, скрывающий слабость и болезнь  тела,  общительность, интерес ко всему новому.
    Он приехал в родной город со своей программой и не собирался из-за болезни отступать от задуманного.
Одной из первых встреч было выступление в библиотеке Пушкина: людей было немного, но обстановка тёплая, дружеская. Из зала я наблюдала за происходящим и немного волновалась.  Женя читал стихи, написанные в России, отвечал на вопросы о литературной жизни в России, о новых именах в поэзии.
      Была поездка на Ак-Баур с дочерьми и будущим зятем Дмитрием (мужем Маргариты). Дмитрий снял эту поездку на киноплёнку, записав рассказ Е. Курдакова о своих исследованиях древнего святилища, долгие годы, не отпускавшие и волновавшие его душу.
   В Доме техники прочитал лекцию, тему я не помню, возможно, о Ак-Бауре, затем состоялась поездка в Шемонаиху – родину недавно умершего в Москве писателя, нашего земляка, Анатолия Степановича Иванова. Оттуда Евгений по просьбе Союза писателей России увезёт землю и камень с Марьина утёса на могилу писателя. Поездка была заснята областной студией телевидения и сюжет показан в новостях.
    Тогда же состоялась запись на телевидении Верой Анатольевной Лазаревой в передаче «Мансарда». В непринуждённой беседе Женя рассказал о получении Пушкинской премии, читал много стихов. Кинозапись сохранила счастливое, молодое, вдохновенное лицо поэта. Он был, наконец-то дома, среди родных и друзей и полон надежд на восстановление здоровья после болезни. 
  И было ещё много-много встреч, приглашений и выступлений со стихами. Постоянные гости в нашей квартире: Андрей Кратенко, Анатолий Бердюгин, Анатолий Лаптев, Юрий Плеслов, Пётр Поминов, Вера Лазарева, Лариса Мартынова, Евгений Зинин, Владимир Ляпунов и др. Мало времени оставалось для общения с родными, только поздними вечерами мы оставались одни, своей семьёй…
      Женя привёз из Новгорода папку Юлиных рисунков, обработанные в фотошопе (он тогда осваивал компьютер и его возможности). Эти рисунки дадут идею оформления будущей книги – «Холмы Чечек». При очередной встрече с Андреем Кратенко, был обсуждён план-проспект альбома-сувенира – в таком формате была задумана новая книга. Андрей занимался тогда издательской деятельностью и здесь счастливо совпало всё: талант, желание и возможность. Рождение этой книги  целиком принадлежит издателю А. Кратенко, сумевшему найти спонсоров и решить финансовые затраты
***
     В конце июня при встрече с Петром Лопатиным, была обговорена и спланировали поездку в посёлок Огнёвка, где жил Никифор Рахманов. С ним Евгений Васильевич познакомился в 1989 году в Усть-Каменогорске, когда 60-летний пенсионер, бывший горняк, дал на прочтение свои стихи.               «Стихи Никифора Рахманова подсказали мне, что это как раз тот редчайший случай, когда, наконец, можно с абсолютной уверенностью сказать, что вот он, природный талант, мало того, совершенно не затронутый литературными и прочими влияниями, навязанными темами и идеями, кругом общения и всем остальным, что передо мной образец поэзии, порождённый как бы самим внутренним духом.
   Десять лет спустя я решил, наконец, посетить те места, которые, по сути, были и остались родиной и моих стихов, моих первых книг, родиной души.  Я не знал, жив ли ещё Никифор Фёдорович (ему должно быть уже за 70), а если жив, не уехал ли из Огнёвки, которая, как мне сообщили, почти опустела, т.к. рудник встал, а шахты затоплены.
  Мы мчались на великолепной скоростной «Мазде» моего друга, который с печальной улыбкой наблюдал, как я провожаю глазами мелькающие пустыми окнами заброшенные посёлки, вереницы людей, идущих с котомками по трассе пешком (автобусы здесь давно перестали ходить), какие-то одинокие и неожиданные киоски на поворотах (там тоже чем-то торговали) и ничего не говорил: всё было и так ясно …
   Рахманов был жив, хорошо встретил, но это был уже другой человек, с другими не менее интересными идеями. Все события этой поездки описаны позднее в очерке «Дом с окнами на Иртыш». Заканчивался очерк так:
        «… И потекла опять дорога, петлистая, неровная, непредсказуемая, как жизнь наша в этом мире, мире слёз, великой печали и редких, но незабвенных праздников души…
Плачь, милый, плачь»
***
         Во всё время пребывания Жени в семье не было напряжённого, тягостного состояния.
Отношения между нами были доброжелательными и внимательными. Он был откровенен со мной и многим делился, зная, что его откровенность не будет использована во зло.
- А ты ведь, Катюша, совсем не изменилась за эти годы… – как-то сказал Женя.
Странное, до сих пор необъяснимое моё состояние во время его приездов я становилась сильной, уверенной, не боящейся житейских невзгод.   Провожали Женю на Защиту я и Юля. Неожиданно приехала Светлана С - ва, вызвав у меня некоторую досаду, – и здесь, на перроне, нам не давали по-человечески пообщаться и проститься…
Письмо Е. Курдакова 13. 08. 99 г.
       Катя, здравствуй.
Вот собрался в Старую Руссу (на курорт, конечно), приобрели лишь полкурсовки, хочется подлечиться к весне, а то жить уже не хочется в таком разрушенном виде… Жильё и питание будет своё, только процедуры «казённые». Авось, поможет.
Лечиться буду до 5-7 сентября примерно, а в октябре – плановая отлёжка в больнице – 21 день, это в основном инъекции пирацетама и кавинтона с витаминами.
До того жить стало невмоготу. Ни заработать, ни съездить куда-нибудь, ни пригласить кого-нибудь…
   Но вот поставил себе задачу – уже не просто выжить, но и подокрепнуть, научиться ходить без трости, натренировать руку.
Знаешь, даже мечта возникла: приехать к вам в начале апреля на будущий год и обойти, обжить, пережить душой вплоть до июня все свои прежние путешествия по реке своей, м.б. съездить на Залив, на Шибындыкуль, и даже, чем чёрт не шутит, и на Дурной ключ…  Но всё это почти фантазия. Молодость не вернуть, а теребить прошлое – занятие опасное. Вот после поездки этой всё никак не могу найти себя, тоска напала смертная…
      И всё же попытаюсь посадить себя на жёсткий режим, ежедневные занятия, гантели, физкультура…  Это не столько для меня даже, сколько для всех, кому смогу помочь потом… И если немного окрепну и соберу деньжат, то обязательно исполню задуманное. Ведь даже и эта поездка была чудом…
    Очень переживаю за Риту, такая красивая, цветущая, яркая, – ей ни в коем случае нельзя запускать болезнь…
Обнимаю всех, пишите.
Папа.
13 августа 1999 года, Великий Новгород.
P.S.
Кстати, не сильно ли я был в тягость вам, столько людей перебывало за месяц! Есть ли какие публикации, было ли что на телевиденье? Когда Юлечка выходит на работу? Подробно пишите, теперь я как-то в курсе событий, вот только о Ритиной болезни я не знал.  Буду ставить каждый день свечечку за здравие её в Святой Софии к иконе Богоматерь-Знаменье, это самая старая святая икона на Руси. Пусть моя самая красивая дочурочка знает, что каждый день в Софии горит за неё огонёк животворный и папа за неё молится…
           Кстати, звонят к вечерне, пойду в церковь и, заодно, отправлю письмо…
Е.К.
PPS
Кстати, нашёл т.н. «Обратный сонет», написанный в Бузулуке 35 лет назад, целую вечность. Поразительно, что я тогда мог понимать в необратимости сущего 25-летний олух Царя небесного, не нюхавший ещё по-настоящему ни потерь, ни одиночества, ни раскаяния…
 
Не то меня гнетёт, что и с тобою
Остался я, навеки одинок,
Не тем я удручён, что в горький срок
Всё будет решено само собою
Не тем, не тем, что собственной рукою,
Я этому приблизиться помог.
Боюсь того, что в днях неумолимо
Когда-нибудь со дна притихших лет
Всплывёт всё то, чего давно уж нет,
И вновь переоценится незримо.
На многое прольётся новый свет,
Полюбится, что было нелюбимо…
Но прошлое, – оно необратимо,
Как этот перевёрнутый сонет.
1965 г.

***
Ангел крылья отряхнул:
Грянул дождь и серебристо
Засияли травы, листья,
Гром весёлый громыхнул…

Семицветный вспыхнул свет,
Это ангел, озоруя,
Яркой радугой рисуя
Очертил небесный след…

Позже стих промокший сад,
Не заметив в упоенье
Вдруг сверкнувший на мгновенье.
В облаках лукавый взгляд.
18 сентября 1999 г.
Письмо Е. Курдакова.

     Юлечка, здравствуй.
Это стихотворение я написал как раз в день твоего рождения. Считай его моим подарком. Утром прошёл светлый слепой дождик и, как летом вспыхнула радуга над Дворищем, было красиво, но и грустно, что такое бывает не часто… Здесь ещё несколько новых стихотворений…
У меня как-то всё завязло: до сих пор не знаю судьбы своих рукописей, а значит не располагаю никакими планами на будущее, – нет средств, поэтому и пригласить тебя не на что.
  Внизу – тоже любопытная фотография, боюсь последняя, когда мы встретились вместе, вчетвером… (семейная, за столом) Придётся ли когда-нибудь собраться вместе?..
    Ну, что, дочурка, пока всё. По телефону мы с тобой ведь о главном обговорили? Как будут какие-либо приятные новости, – немедленно сообщу или позвоню…
Всех обнимаю, как там Рита?
Папа. 21 сентября, 1999 года, 18:34. Великий Новгород

***
Надоело мучиться.
Бередить беду,
С тросточкой-тростиночкой
В лес пойду.

По тропе-тропиночке
Меж рябин-осин,
Обивать тростиночкой
Нити паутин.

Обивать, постукивать,
Сердце веселя,
Бабочек распугивать,
Гнать шмеля.

Гнать раздумья зябкие
О прожитых днях,
Чечевицы-зяблики
Посвистят в кустах.

Солнышко-подсолнышко,
Травы-деревца, 
Выпито до донышка,
До конца…

Нитка-золотиночка,
Звон шмеля,
Тропочка, тростиночка,
Жизнь моя.
            

Баллада о цветочном киоске

На площади этой стояли дома:
Лечебница, школа, театр и тюрьма,

Чиновничий дом, разукрашенный в лоск,
И маленький старый цветочный киоск.

Усталая школа учила детей,
Театр лицедействовал не без затей,

Трудился высокий чиновничий дом
На поприще важном бумажном своём.

Лечила больница, карала тюрьма,
До пота работали эти дома.

И только цветочный киоск среди них
Был празднично ветрен, беспечен и тих.

Один он не звал, не карал, не учил,
Не ведал, не значил, он просто любил,

И ветер души его – запах цветов
Витал между этих высоких домов.

Но время пришло, и под гомон ворон
Киоск этот был равнодушно снесён.

И с площади той в окруженье домов
Исчез очищающий запах цветов.

Запахла тюрьма вдруг тяжёлой бедой,
Больница бессильем, страданьем, тоской.

Халтурой театр откровенно запах,
А школа – рутиной, скрывающей страх.

И даже высокий чиновничий дом
Вдруг выдал себя, засмердив сургучом.

И стоит ли здесь проповедовать вновь,
Как плохо, когда исчезает любовь. 
   
***
Воздух прозрачен и волен,
Светом осенним повит,
Ворон над скошенным полем
Низко куда-то летит.

Жить бы и жить в этом вещем
Тихом покое земли…
Только вот ворон зловещий
Что-то почуял вдали.
      
Письмо Е. Курдакова 
Юлечка, здравствуй.
Как там дела у вас? Легла ли Рита в больницу? Как живёте? Мне мама написала довольно подробно обо всём, но хотелось бы узнать побольше о твоём творчестве, о новых темах, идеях.
   Я тебя очень прошу – не раздавай рисунков, только копии. Не знаю как, когда, каким образом, но твоё искусство будет востребовано. Идёт полная деградация всего человеческого, тонкого, доброго, изящного… Скоро всем надоест, и наступит время и твоим рисункам, и моим стихам… Я уверен в этом…
     Я ложусь в больницу 1 ноября – на месяц. У меня был микроинсульт, стала плохо работать нога, да и общая координация нарушена. Надо подлечиться, да весной (в мае) рвануть на месячишко-полтора к вам, на Алтай. Конечно, если деньжат соберу… Попрощаться… Хочется и стихов пописать, и по лугам побродить… У меня нет ни одного стихотворения о жарках!.. Может, удастся ещё… Мне бы год проскрипеть бы ещё…
…   Закончил редактировать свои избранные стихи, есть слабая надежда издать их к 60-летию, но только надежда, ничего определённого. Так хочется привезти в Усть-Каменогорск штук 20 новых книг своих. Моя последняя надежда на хоть какие-нибудь деньги – это публикация «Русского Пантеона» в «Молодой гвардии», но там что-то затормозили с этим. Каждый журнал становится сейчас кланово-семейным, и свои деньги никто зря не даст… Такая сволочная ситуация… Кстати, у художников ещё хуже…
     И всё же будем надеяться на лучшее. Страстно хочу побродить маем-июнем по своим корневым угодьям, написать последний цикл…
Ну, что, моя дочурка, обнимаю тебя и всех вас, будьте здоровы, пиши, рисуй, присылай письма. 
Передай Рите, чтобы немедленно лечилась, не запускала болезнь, к сожалению, я это знаю и по себе…
Всего доброго, – папа. 25 октября 1999 года, Великий Новгород.

                2000 год

   10 апреля 2000 года   Женя приехал в Усть-Каменогорск.   Мы с Ритой стречали его ночным поездом на защитинском вокзале. Мы знали, что он едет с большим грузом – везёт юбилейный тираж книг, изданных в Новгороде.
    Как и раньше, Женя был взволнован, и даже суетлив. Так же, как и в прошлый раз, вышли попрощаться попутчики, очарованные знакомством с поэтом. Они помогли вынести из вагона связанные в стопки книги, вещи, коробки. В этот раз Женя привёз всем нам подарки – в основном посуда «Гусь-Хрустального» завода. По дороге в такси, несколько раз весело повторял, что сбежал из Новгорода от юбилейных застолий, вырвался на Алтай встречать свою весну. Лицо Жени стало менее болезненное, он был без тросточки, хотя походка не восстановилась
   До утра вдвоём сидели на кухне, разговаривали о жизни, о дочерях, пили вино, он рассказывал о своих планах. Вот уже и рассвет обозначил за окнами силуэты деревьев, и первые, ещё невидимые за домами лучи солнца окрасили небосвод желтовато-розовым отсветом. день.
   Внимательно слежу за Женей – часто повторяющееся движение – руки согнуты в локтях, кисти сдвинуты вплотную перед собой, если дрожат – значит повышенное давление, надо принимать лекарство.
   Из пищи Женя предпочитал рыбу во всех видах. Была весна и вся рыба была икряная, свежая. Но и от мяса Женя не отказывался.  Вообще кормить его было удовольствием: я видела, как живительная пища насыщала, лечила больной организм. Ел он не спеша, отламывая маленькие кусочки хлеба, на впалых щеках появлялся слабый румянец, нездоровая истома в виде мелких росинок покрывала лоб. Выходя из-за стола, обязательно скажет:
– Спасибо, Катюша, так вкусно, кажется, переел, – и приобнимет за плечи.
      Рассказал, что потерял интерес к рыбалке, хотя для рыбалки есть все принадлежности, нет только желания.  Волхов, протекает под окнами, да и красавец Ильмень, не безрыбный, и не так уж далеко.

***
Переберу любимыми словами
Ещё одной весны случайный свет,
Что вспыхнул мимолётными цветами,
Что вздрогнул, – и его уж больше нет.

Которого уже не наверстает
Ни этот стих, ни будущие сны,
Ведь не весна навеки исчезает,
А сам навек уходишь из весны.

Уходишь по разбитой в прах дороге
Меж сонных колокольцев сон-травы,
И все леса божественно убоги,
И небу не хватает синевы.

И сердцу слов любимых не хватает
Запечатлеть, как ветрен луг пустой,
Как жаворонок, падая, стихает,
Как одинок осокорь над водой.

Как чёрен грач на этой дымной пашне,
Как холодна лозы речная медь,
Как всё – ненастояще, всё – вчерашне,
Как ничего нельзя запечатлеть.

Как ничего уже не наверстает
Ни этот стих, ни будущие сны –
Ведь не весна навеки исчезает,
А сам навек уходишь из весны.
   
***
В эти дни зацвели тополя,
Там, в скворчином журчанье и свисте
Распустились бордовые кисти,
Золотистой пыльцою пыля.

Тополь женский и тополь мужской
Вновь повенчаны ветром апреля,
И опять эти дни полетели
Безоглядной своей чередой.

И опять я шепчу, как во сне:
Просто жить – разве этого мало,
Разве мало, пусть даже устало,
Всякий раз удивляться весне?

Всякий раз воскрешённой душой
Безотчётно, как тополь и птица,
Растворяться, надеяться, длиться
В этой ветреной дали живой?

…Облака золотистой пыльцы
Тихо тают в туманах апреля,
И плетут бесконечные трели
В загустевших вершинах скворцы.
       
***
     Эти апрельские дни, и впрямь «полетели безоглядной своей чередой…».
Бесконечные выступления в библиотеках, музеях, школах и в других учебных заведениях. Привезённые из Новгорода книги напрямую попадали в руки любителей творчества Е. Курдакова с автографами – с памятью на всю жизнь о встрече с поэтом. Выступления утомляли, но зрительское внимание, общение с читателем были необходимой отдачей, придавали силы для дальнейших подобных встреч. Частенько Женя приходил с трогательными подарочками от почитателей его поэзии: баночкой мёда, вязаной салфеткой, с оформленной в рамочку незатейливой картинкой. Однажды какая-то бабушка подарила флакончик облепихового масла. И, конечно, всегда цветы, так любимые им.
    Вскоре состоялась поездка в школу села Предгорное.  Сама дорога была прекрасна: тёплый солнечный день, ещё не было пыли и зноя, весенняя свежесть, изумрудная зелень полей и холмов. Поляны сон-травы, одуванчиков и мать-мачехи. Несмолкаемый хор птиц. Тёплый ветер врывался в открытые окна машины, приносил ароматы цветущих алтайских трав и цветов, лохматил волосы, вызывая счастливую улыбку Жени. Ездили с Юлей и Петром Дмитриевичем Поминовым. Школа отличалась профессионально сильным учительским составом. Дети и педколлектив школы основательно подготовились к встрече с поэтом, и она удалась. Позже на базе предгорненской школы в 75-летний юбилей поэта проводилась региональная конференция с изданием сборника статей её участников.
      В конце апреля состоялось знакомство с Николаем Борисовичем Черепановым, отцом Фёдора и Павла Черепановых (любимых учеников Е. Курдакова). Он организовал нам поездку в Горную Ульбинку, где был дом, построенный им, откуда разъехались сыновья, да и сам он оказался в городской квартире Усть-Каменогорска.  Большой дом пустовал, и нежилой запах давно поселился в обставленных мебелью комнатах, с покрашенными масляной охряной краской полами. Сейчас окна и двери были раскрыты, и дом выдыхал зимнюю сырость и холод, впуская весеннее тепло и ароматы цветущих растений.
   С нами была и наша десятилетняя внучка Олечка. Это был её первый выезд за город, в село, встреча с телёнком, к восторгу нашей девочки позволившим себя погладить. Поднялись на скалистую гору возле дома. Черепанова, откуда просматривалось всё село в живописной благоухающей горной долине с протекающей небольшой речкой.  Фотографировались. Цветущая черёмуха душным ароматом, опоясывала деревянный дом Черепанова, находящийся в распадке между гор. Возле дома росли дубки, и мы набрали проклюнувшиеся к весне жёлуди, чтобы посадить их в городе на память о нашей поездке.
    Очень часты были встречи Жени с Андреем Кратенко, их совместные поездки по любимым заповедным местам области и, конечно, на Ак-Баур.
***
    Запомнилась поездка Жени, с художником Владимиром Ляпуновым, с Юлей и со мной в село Тарханка. Проехав через мост, остановились недалеко от реки Ульбы.
    Был солнечный ветреный день. Апрель в разгаре цветущего разнотравья. Буйно цвели белоснежные купы черёмухи; бледные анемоны пробились сквозь коричневую прошлогоднюю листву; жёлтая с чёрными пятнами лохматая хохлатка и лиловые колокольчики сон-травы сливались с нежной крапивой и взошедшей изумрудно-зелёной травой –  роскошным ковром покрывали живую парящую тёплую землю. Листва на деревьях была ещё клейкой, распустившаяся несколько дней, светло-зеленая, с тем особым весенним ароматом, который продержится всего несколько дней. 
Иногда, наползали грозовые тучи, но налетающий ветер рвал и разгонял их, и опять светило яркое солнце.
   Володя активно фотографировал и щелканье затвора его фотоаппарата раздавалось повсюду.
Женя был взволнован, улыбка не сходила с его лица. Он просил сфотографировать его повсюду – у реки, лежащим под кустом черёмухи, позировал, сидя на пеньке. Мне удалось сделать прекрасный кадр стоящих на круче Жени и Володи на фоне реки и тёмных грозовых туч.
Позже, рассматривая эти фотографии, я увидела, что они как бы иллюстрируют давнее стихотворение Жени.

 ***
Отойдёт луговая вода,
Вспыхнут розовым марьи-коренья,
И кукушки короткое пенье
Обозначат кому-то года…

Я усну под зелёным кустом,
Пусть черёмухи ветер горчащий
Принесёт из белеющей чащи
Старый сон о желанье простом.

Чтоб на миг показалась опять:
Вот моя вековая обитель,
Где никто никого не обидел,
Где не нужно напрасно страдать,

Где весеннему ветру вослед
Май являет извечную милость,
Где ещё ничего не случилось,
Чтоб бояться обещанных лет…

Отойдёт луговая вода,
Тронет зелень лесные опушки,
И тоскующий голос кукушки
Мне назад отсчитает года.

***
     Женя привёз готовый к изданию электронный макет книги «Холмы Чечек».  Юлины графические рисунки были обработаны в фотошопе и художественно дополняли текст.
Аннотация к книге:
     «Альбом-сувенир Евгения и Юлии Курдаковых «Холмы Чечек» – итог совместного сотворчества поэта и художника, посвящённый одному из удивительных уголков Восточного Казахстана, подарившего миру Абая, Павла Васильева, Мухтара Ауэзова, Анатолия Иванова.
Поэзия и графика альбома органично и цельно развивают идею красоты природы во всех её проявлениях, вечной тайны бытия и творчества».
   Как всегда, нам мало времени оставалось побыть одним, семьёй. Женю часто приглашали в гости, в большие компании с застольями допоздна. Всегда возвращался хмельной, что держало меня в постоянном напряжении и волнении из-за перенесённого им совсем недавно тяжёлого заболевания.
    Часто приходили к нам начинающие поэты и просто друзья. Среди посетителей однажды оказался графоман крупный парень грузного телосложения. Он пришёл с толстой папкой своих опусов. Читал он свои стихи самозабвенно, с подвыванием, с любовью к себе и своему творчеству. Потом Женя забрал его папку и молча просматривал листы, уже не делая замечаний и не правя тексты. Время шло, было тягостно, и не выдержав, он послал парня за вином.
– Устал, уже не могу, совершенно бездарен, графоман, – сказал мне, зайдя на кухню, – беспросветный графоман.
    Дальнейший разбор с вином пошёл веселее. Женя стал делать едкие замечания и откровенно хохотать над проколами в стихах бедного поэта.
       Однажды Женя заметил проходящего мимо наших окон какого-то человека. Он метнулся с дивана и закрылся в ванной, на ходу предупредив нас, что это графоман и «его нет дома».
На раздавшийся звонок я открыла дверь. Стоял полный лет шестидесяти мужчина с угрюмым лицом, в ярко-красной клетчатой кепке. Я сказала, что Евгения Васильевича дома нет. Мужчина молча отодвинул меня в сторону и, ничего не говоря, пошёл искать его по комнатам. Не найдя искомого, не попрощавшись, он громко хлопнул дверью и ушёл. Всё произошло в считанные секунды.
– Страшный человек, графоман и шизофреник, – охарактеризовал посетителя Женя.
    Как-то без предварительного звонка пришёл Михаил Сергеевич Тыцких. Мы в это время обедали. Дверь открыла я и пригласила его пройти. Михаил Сергеевич исподлобья посмотрел на меня, не отвечая на приглашение. Возможно, я ему чем-то не понравилась. Не сумел пригласить его и Женя. В дальнейшем общение с уважаемым человеком, поэтом и талантливым журналистом происходило по телефону.   
     В середине мая Женя уехал. Провожали его на Защите. Как всегда, нам помешали попрощаться по-человечески. Безумная поклонница, толстая тяжело и горячо дышащая, кинулась душить в объятиях бедного Евгения Васильевича и не ушла до самого отхода поезда.
***
     В августе наша Рита вышла замуж за Дмитрия Баршина. Была большая молодёжная свадьба с прогулкой на катере по водохранилищу, с прекрасным свадебным столом. У молодых это был второй брак, и у каждого было по дочери от первого. Юля в это время находилась у отца в Новгороде, наша внучка Оля гостила у своего отца в Заринске, так что со стороны Курдаковых присутствовала я и моя сестра Оля со своими детьми. 
     Находясь в Новгороде Юля работала над проектом «Этимология Старой Руссы в произведениях Достоевского». Но материала оказалось недостаточно, и работа была прервана. Осталась прекрасная серия рисунков по этой теме. До отъезда в Усть-Каменогорск Юля рисовала ангелов для повести-эссе «Ангел, бабочка, цветок…».

            2001 год

       24 января 2001 года, в канун Татьяниного дня, родилась наша вторая внучка, наречённая Татьяной.
Спустя два месяца после рождения Тани 12-летняя Оля перешла жить ко мне. В молодую семью (в жизни такие случаи часты) ребёнок от первого брака в колючем подростковом возрасте как-то не вписался. Жила Оля в комнате с Юлей, на ночь ставили раскладушку. Школа находилась поблизости от нашего дома, что было удобно во всех отношениях. Жизнь и тесное общение с Юлей положительно повлияли на характер ребёнка. Оля приобщилась к чтению, интересовалась искусством, рукодельничала. Рита не теряла связи с дочерью, постоянно навещала и участвовала в воспитании ребёнка. Как мать, она не потеряла своего влияния на старшую дочь, не переложила материнские обязанности на мои плечи. Всё это время мы были вместе.
   В 2003 году квартиру по ул. Белинского продали, купив Юле однокомнатную квартиру, а нам с Олечкой двухкомнатную квартиру по улице Маяковского.
Оля (с ней я прожила 8лет) характером отличалась от наших дочерей. Непоседливая, любознательная, творческая натура, Оля хорошо училась в школе, и следить за её успеваемостью не приходилось. Перестройка освободила молодёжь от устоявшихся социальных и моральных родительских устоев, предоставив широкий выбор развлечений и иной образ жизни. И только прочный фундамент нравственности, полученный в детстве, избавил её от ошибок того времени. Оля окончила технический университет в Усть-Каменогорске и уехала в Новосибирск на работу. Спустя время, вышла замуж, подарив мне правнучку Сашеньку. Годы, прожитые с Олей, вспоминаются временем возврата в молодость, повторением свежих ощущений юности. Я общалась с Олиными друзьями, была в курсе их жизни, мероприятий. Мне приятно было встречать и угощать студентов чаем, печь блины, пользующиеся особым успехом, смеяться и радоваться жизни. В последнее время нашей совместной с Олей жизни, мы пристрастились к симфоническим концертам. Появляясь в театре вместе, моя высокая красавица-внучка делала меня моложе…
***
      Весной 2001 года издательством «Автор К» под редакцией Андрея Кратенко вышла книга «Холмы Чечек». Книга печаталась в Новосибирске. В твёрдом переплёте, на плотной глянцевой бумаге, с многочисленными Юлиными иллюстрациями.  Альбом-сувенир, взятый в руки, уже не хотелось возвращать. Андрей Кратенко не только материально не поскупился на это издание, но и вложил свою душу, своё отношение к авторам книги. В центральной городской библиотеке состоялась презентация книги. Тираж был небольшой – 500 экземпляров и книга разошлась быстро.
      Ежегодные посещения Усть-Каменогорска становились жизненной необходимостью дляЖени. Едва приехав от нас в Новгород, он уже начинал планировать поездку на следующий год. В письмах присылал новые стихи, полные ностальгии и печали, всё чаще пугающе звучала тема близкой смерти.
***
                «Я усну под зелёным кустом…»
                Из раннего
По лугам, по сентябрьским куртинам
Убежать бы за стаей щеглов
В дальний край, где для блудного сына
Может есть ещё крыша и кров…

Да и, в общем-то, крыши не надо, 
Сам тот край – и приют мой, и дом,
И последняя в жизни награда –
Прикорнуть под зелёным кустом…

Но щеглы, отзвенев, улетели,
И цветы на лугах отцвели,
Только мёртвые иммортели
Лиловато мерцают вдали…


Только мёртвые иммортели,
Что бессмертниками зовут,
Лиловато-смертельной метелью
Оплели мой последний приют.

***
Ледяной февральской ночью,
Догорят дотла
Клочья памяти ип клочья
Жизни, что была.

Только ветер полунищий
Над холодным льдом
Зло и весело досвищет
Этих дней содом.

Белый ветер, мёрзлый тополь,
Отсвет фонарей…
Семиградие, Скифополь,
Ледяной борей…

***
Преображенье

Преображаясь, сдвигаясь, меняясь,
Утренний свет возникает во мгле…
Дни золотые неведомых таинств,
Что ж так бессветно у нас на земле?

Что же не впрок ни вчера, ни сегодня
Правда небес, что скупа, но проста:
Свято – лишь Преображенье Господне,
Преображенья людские – тщета.

Тщетны смятенья, взрыванья, попранья
Вечных устоев, священных основ,
Преображение – это слияние,
Перетеканье под Божий Покров…

Солнечным золотом свод опоясан,
И вызревает, румянясь зарёй,
Свеознаменное яблоко Спаса
Плод занебесный над грешной землёй.


       Для оправдания поездок в Усть-Каменогорск находилась какая-то необходимость, причина.
    Так, в 2001 году он привёз землю с могилы Героя Советского Союза, нашего земляка Тулегена Тохтарова, погибшего 10 февраля 1942 года и похороненного в земле Новгородчины. Торжественное возложение земли с участием ветеранов-аксакалов города было организовано сотрудниками краеведческого музея.
        В этот раз Женя приехал с другом Василием Евгеньевичем Мельниковым, преподавателем Новгородского университета, чтобы показать ему свой Алтай. Если честно, приезда В.Е. Мельникова я боялась по многим причинам: во-первых, незнакомый посторонний человек. Во-вторых, мы лишаемся родного общения, в котором нуждаемся все. В-третьих, посторонний и есть посторонний, он нарушает привычный образ жизни, о нём надо заботиться…
     Мои опасения были напрасны. Василий Евгеньевич оказался деликатным, скромным и самодостаточным человеком. Он был моложе Жени, замкнутый, не принимал участия в наших вечерних беседах, и вообще не разговорчив. За всё время нахождения у нас мне не удалось поговорить с ним «по душам». Поселили его в одной комнате с Женей, спал Василий Евгеньевич на раскладушке. В комнате был телевизор и вечерами после ужина, он читал или смотрел вечерние передачи. Сначала он ходил с Женей на литературные выступления и встречи с читателями, но присмотревшись, ему стало скучно и неинтересно, да и спиртное он совершенно не употреблял.
    Полученную книгу «Холмы Чечек» Женя не выпускал из рук. Брал её на все выступления, на многих фотографиях того времени он запечатлён с книгой-новинкой.
      На одной из встреч с читателями Женя встретился с Егоровым Александром Ивановичем – местным писателем, председателем усть-каменогорского литобъединения «Звено Алтая». Александр Иванович предложил организовать поездку на свою родину – Тургусун, живописный таёжный посёлок, сохранивший свою уникальную природную первозданность, дремучесть, чистоту и красоту горных речек.
    К ним примкнули Василий Евгеньевич и Валентина Савченко – бард, исполнительница песен на стихи Е. Курдакова.
Такая поездка с неустроенным бытом, была физически тяжёлой для неокрепшего после болезни Евгения Васильевича. Поселковый клуб, узнав о приезде гостей, устроили тёплую творческую встречу и поселили их в доме.
   Поездка в Тургусун заняла два дня, не считая дороги.  Вернувшись в Усть-Каменогорск, Женя с удовольствием делился впечатлениями от путешествия, был оживлён и жизнерадостен.
***
    В нашей квартире постоянно были люди, друзья, студийцы, соратники, связанные годами дружбы, совместными творческими планами. После успешного издания книги «Холмы Чечек» Андрей Кратенко планирует новый проект книги «Ак-Баур». Составляют и подписывают договор об издании книги. К сожалению, по сложившимся обстоятельствам Андрею не удалось издать задуманную книгу, она вышла уже после смерти автора в 2008 году. Книга «Ак-Баур тайны и открытия» была издана на средства Дмитрия Баршина (мужа Маргариты) в Усть-Каменогорске.
      Вера Анатольевна Лазарева, Верочка, редактор молодёжного объединения областной телестудии много времени проводила у нас, общаясь с Евгением Васильевичем. Как показало время, преданный, искренний и надёжный человек, и не на словах, а в деле. В самые трагические времена Верочка была с нами, оказывая поддержку в сложных жизненных ситуациях. Поистине, надёжный попутчик для трудной дороги, человек, с которым можно плакать в скорбные минуты.   
   Телевизионный фильм «Триединство собственной души» – о сложностях и особенностях переводов Абая Кунанбаева, редактируемый В.А. Лазаревой, был снят летом 2001 года. По-видимому, этот фильм был задуман Е. Курдаковым ещё в начале 80-х годов. Средств для съёмки фильма, на родине Абая – в Жидебае, не было. Фильм изначально не был запланирован и поэтому съёмки проходили стихийно, в горном массиве Аир-тау в районе «Трёх монастырей», недалеко от Усть-Каменогоска. Ландшафт этого места, как считал Женя, был максимально сходен с Жидебаем. Руководил съёмками Евгений Курдаков, снимали без сценария так, как хотел он, и то, что виделось ему, и говорил он то, что хотел. Редкий случай уважения и доверия авторскому знанию предмета съёмки, и фильм, получился уникальный –  не устаревает и не теряет со временем глубокого философского смысла. Стихи Абая, взволнованно читаемые переводчиком Евгением Курдаковым, постоянно звучат в фильме на фоне прекрасных алтайских гор и цветущего разнотравья в разгар знойного июля. У Жени на протяжении фильма в руках книга с заложенным пером ястреба. Это книга «Холмы Чечек».
     В то время никто не думал об опасности, которой подвергался Женя. Раскалённые скалы, солнце в зените – даже здоровым людям стоит поостерегаться, не находиться длительное время в таких условиях, а уж что говорить о Жене, совсем недавно перенёсшем инсульт. Съёмки проходили в течение двух дней. Окончательно фильм будет смонтирован в 2002 году после дополнительной съёмки в нашей квартире.
***
    Ещё большой компанией на двух машинах ездили в Тарханку. Есть фотография: на щелястых ступеньках сельмага Андрей Кратенко, Анатолий Лаптев, Юля, Женя, Василий Евгеньевич, Геннадий Пуссеп. Теплый солнечный день, все в хорошем настроении. Поездка посвящена памяти Адриана Сергеевича Розанова. Когда-то, очень давно, на ступеньках этого привокзального магазинчика в ожидании вечернего поезда Адриан Сергеевич ел кильку в томате из баночки, запивая дешёвым портвейном. Красный закат, тишина, тополя в пойме Ульбы, душевный покой... Адриан Сергеевич рассказывал, что испытал редкие  незабываемые минуты счастья.
***
    На время приезда Жени нашей младшей внучке Танечке исполнилось полгода. Как-то Рита ушла по делам, оставив её у нас, и задержалась, а ребенка пора было кормить. Девочка капризничала, и успокоить её было сложно. Женя предложил выйти с нею во двор на воздух. Я видела, как он переживает, морщит лоб и ворчит на опаздывающую Риту. Я видела в нём беспокоящегося, неравнодушного человека – деда нашей Танечки.

 ***
  Билет на обратную дорогу был взят (ещё в Новгороде) от Барнаула. До Барнаула Женя и Василий Евгеньевич добирались на комфортабельном междугороднем автобусе. Вещи и провожающих до автовокзала на своей машине подвёз Владимир Ляпунов. Провожали я и Юля. Попрощавшись, Владимир вскоре уехал. Василий Евгеньевич уже сидел в автобусе на своём месте. Женя плакал, обнимая нас. В последнюю минуту прощания сказал мне на ухо заветные слова, предназначенные только мне.
2002 год
   21 февраля
   Ночью проснулся с отчётливым ощущением того, что кто-то стоит надо мной… Я открыл глаза и замер. И тотчас услышал лёгкий шелест удаляющейся поступи, именно поступи, а не шагов, – влево и вверх…
   Затем всё стихло и стала слышна унылая заоконная метель…
   Видимо, менялось давление, было душно-неуютно и одиноко, но не так, как бывает в детстве: сладко-одиноко, а по-новому – безвозвратно и страшно…
   Кто-то ушёл навсегда…
   И я понял вдруг, что что-то случилось…
   5 марта
   Да, онкология… Доработался… Ну, что ж, книгу пока придётся отложить…
      Е. Курдаков. Ангел, бабочка, цветок…
   Страшную весть о болезни Жени я узнала от Люды Курдаковой. Первая мысль – врачебная ошибка, долго давала надежду на исцеление, на жизнь. Позже, уже когда начались сеансы химиотерапии, всё равно верилось, выкарабкается, как-нибудь, но выкарабкается, он жизнелюб и удачлив по жизни.
***
…  Есть у меня тайная мысль о том, что можно ещё восстановиться, собраться духом, тем внутренним чувством спасения, о котором ты-то, мой дорогой Мефодьич, знаешь и по себе, но и на это нет сил… А спастись я смогу только на Алтае, где ведома каждая травинка… Там есть у меня друг-ученик, знахарь-колдун Рахманов, он живёт в Огнёвке, там есть и ты, мой дорогой Мефодьич. Вот, моя мечта вырваться бы к вам, к тебе и к Рахманову, вы бы меня спасли. Только не знаю как, никаких сил уже не осталось. А инстинкт подсказывает, что есть что-то в этом живом мире, что может восстановить здоровье, но это только на Алтае: там я всё знаю, по запаху свою травку найду, свой корешок, воду свою… Чую ещё, что надо по весне выбираться, не позже 10 мая.
 Эх, мне на кумыздык бы, на черемшу, адонис.
Ах, как бы мне выбраться!..
Всего тебе самого доброго, Мефодьич, не поминай лихом,
твой – Евг. Курдаков.
Март 2002 года.
Ещё жив…
  Из письма Владимиру Мефодиевичу Брачунову.
***
    Здравствуй, Катя.
    Получил твоё письмо с запиской от Мефодьича, где он рекомендует мне приехать в Усть-Каменогорск.
   Я нисколько не сомневаюсь в целебности некоторых трав, мало того, сам когда-то всерьёз занимался всем этим, и достаточно хорошо ориентируюсь в фитотерапии, как раз настолько, что одновременно знаю и границы её возможностей. А они, эти границы, не столь уж широки, и, к сожалению, это правда. По крайней мере, на клеточном уровне травы бессильны…
…
   Мефодьичу от меня громадный привет, постараюсь сам написать ему. Хорошо, что на земле есть добрые люди, и как бы я хотел написать о нём какой-нибудь красивый очерк, достойный этого умного и сердечного человека. А может, напишу ещё. Про его травы и цветы, про его пчёл, про его золотое сердце…
    Всем привет,
Юлечке, Рэмке, Петруше…
Ваш – Е.К.
10 апреля 2002 года.
Письмо написано на компьютере и оформлено двумя фотографиями Жени. На фото он в белой рубашке с галстуком, в тёмных очках, голова гладко выбрита. Смотрится эпатажно, если не знать всех подробностей.
Справка: Брачунов Владимир Мефодьевич – водитель Зеленстроя в Усть-Каменогорске. Знаток лечебных трав, кореньев, увлекающийся пасекой и народной медициной. Были совместные поездки по области на мотоцикле Брачунова.
   Женя приехал в Усть-Каменогорск в начале августа 2002 года. На Защите его встречала Юля,   по городу ехали на трамвае. Я ожидала дома, накрыв стол для обеда, в сильном волнении, не находя себе места. Смотрела в окно, выходила встречать во двор.
    Вошли в прихожую. Женя в дорожной одежде, на голове панама. Поставил дорожную сумку на пол, обнялись. Неожиданно прочитал четверостишие, видимо, заранее приготовленное, но прозвучало оно естественно, не театрально:
         Это мои золотые пенаты,
         Солнечный мой отдалённый приют,
         Там я был молод и счастлив когда-то,
         Вспомнишь, и птицы в душе запоют…
 – Не испугаю своим видом? – снимает панаму и обнажается голова без волос.
Нет, ведь он об этом заранее позаботился, посылая в письме свои последние фотографии.
     Прошло полгода с момента, когда мы узнали о смертельном заболевании Жени.     В то время в Казахстане большие надежды возлагались на арглобин – лекарство, изготовляемое из чёрной полыни. Оно было немыслимо дорогим, а провести надо было три курса по 10 дней. Таких денег у нас точно не было. Но, как-то естественно собралась группа людей, любящих и сочувствующих Е. Курдакову, занимающие определённые публичные  должности, имеющие возможность поддержать и помочь материально. Это Вера Лазарева – редактор телестудии, Андрей Кратенко – журналист  «Рудного Алтая», Евгений Зинин, Пётр Дмитриевич Поминов – доцент ВКГУ и другие. Я была уверена в помощи своей сестры Оли, медсестры высшей категории, которая уже не единожды выручала нас, госпитализируя Женю в ведомственную больницу, известную квалифицированным медперсоналом. Приходили соседи по подъезду: милейшие Клара Евгеньевна и Галина Николаевна, которые измеряли давление и просто разговаривали о жизни. Клара Евгеньевна осталась преданной поклонницей творчества Е. Курдакова, посещала его выступления, а позже не пропускала мероприятий, связанных с Днями памяти поэта.
    Вера Лазарева договорилась с врачом-онкологом Мукашевой Куляш Игеновной, заведующей областной онкологической больницей о медицинской помощи. Куляш  Игеновна сразу же, по приезду Жени, пришла к нам, ознакомилась с выпиской болезни, осмотрела больного и пообещала лечение арглобином. Все эти люди были рядом, и я чувствовала моральную поддержку и была благодарна им.
    В Новгороде, незадолго до отъезда в Усть-Каменогорск, Жене пообещали новейший американский препарат, эффективное лёгочное средство Гемзар. Его обещали доставить из Америки в декабре и начать лечение с 16 декабря. Забегая вперёд, скажу, что это лекарство Жене не досталось, его перехватили по дороге. Так бывает.
   Смирения перед страшной болезнью не было, жизнь продолжалась, и в ней было место для встреч с любителями поэзии и поездки по любимым местам Алтая и встречи с друзьями. Обдумывались новые книги в соавторстве с Юлей.
   Поездка на Ак-Баур оказалась последней, прощальной для Жени. Поехали во второй половине дня на машине Анатолия Лаптева. Поехал и Андрей Кратенко, который никогда не упускал возможности общения с Курдаковым.  Мужскую компанию разбавило присутствие Юли. При выезде из города стал накрапывать дождь, который на Ак-Бауре стремительно превратился в сплошной ливень с молниями и громом. Грохот был таким, что собеседники не слышали друг друга. Разбушевавшаяся стихия не позволила выйти из машины, и долго оставаться на Ак-Бауре не имело смысла.
***
Женя:
    – Вот здесь он у меня, – показывает руками, –  я его чувствую (показывает на середину груди), чудовище, – одна клешня у него тянется в мозг, другая – в печени. Только он не понимает, что, съедая меня, он уничтожает и себя.
***
    Теперь уже не помню направления и цели совместной поездки на машине с фотографом «Рудного Алтая» Виктором Вологодским. Возможно, это были путевые заметки Е. Курдакова, оформленные фотографиями В. Вологодского. Поездка утомила Женю и (как мне показалось) не принесла морального удовлетворения. Часть очерков-зарисовок была опубликована в областной газете, а некоторые он порвал у нас на глазах вместе с дневниковыми записями тех дней. Утрачены бесценные описания, ощущения уходящего из жизни поэта и художника, его виденье мира, душевного состояния. Если бы я знала…
***
    Он поднимался рано, на кухне пил крепкий чай, шутливо разговаривал с Петрушей и Рэмкой, курил, несмотря на запреты врачей. На все мои увещевания говорил, что во время химиотерапии столько принял ядов, что курение уже вряд ли навредит его организму.
   Дождавшись открытия магазинов, Женя шёл за пивом. Такие ежедневные покупки мне не доверялись, т.к. я брала не то пиво и не в том количестве. Я всегда брала пиво меньшей крепости. Ну не могла своими руками брать отраву для мужа.
   Однажды тёмным вечером обнаружилось, что пиво преждевременно кончилось.  Было уже поздно, но некоторые магазины работали. Несмотря на мои уговоры отложить поход до утра, Женя всё же пошёл. Он был нетрезв, и это меня беспокоило. Прошло некоторое время, и я несколько раз выходила во двор встречать его. Выйдя в очередной раз, я увидела в круге, освещенном уличным фонарём, медленно идущего и качающегося Женю и две мужские тени на стене соседнего дома, идущие за ним. Я услышала, что он словесно отбивается от преследователей, а те ждут, когда он выйдет из освещения и зайдёт в темноту двора. Нас разделяла глубокая лужа от недавно прошедшего дождя. Я закричала: «Женя, обходи лужу, я тебе сейчас помогу, уже бегу!» Тени метнулись и исчезли. Оказывается, его преследовали от самого магазина, надеясь на лёгкую добычу.
    Как-то утром Женя рассказал мне про ужас, испытанный им в Новгороде, от потери волос. Он уже прошел несколько сеансов химиотерапии, а волосы на голове держались, не выпадали. Приходя на такие процедуры, Женя видел женщин в паричках, в косынках, мужчин в кепках, прикрывающих отсутствие волос. Он имел смелость пошутить с онкобольными по этому поводу, на что ему ответили:
  – Подожди, подожди, у нас тоже так было.
  – А у меня не будет! – уверенно сказал Женя.
 И вот однажды, когда он мылся под душем после очередного сеанса химиотерапии, намыливая голову, вдруг почувствовал, что вода не уходит из ванны. Смыв мыло, он обнаружил, что сливное отверстие ванны забито его волосами. Он кинулся к зеркалу и увидел, что большая часть волос выпала, остались какие-то редкие пучки по всей голове. В ужасе схватил бритвенный станок и убрал остатки волос. Так как рука дрожала, он сильно порезался. Кровь хлынула из ранок, потекла по лбу. Обмотав полотенцем голову, выпив стакан водки, рухнул на диван и уснул. Вечером, проснувшись и забыв, для чего обмотал голову полотенцем, рванул его. Присохшее полотенце открыло порезы – кровь залила лицо.
   ***
   Во все дни пребывания Жени в нашей квартире гости. Разные: студийцы, литераторы, однажды пришёл заводчанин-токарь Серёжа Колесов.
Часто приходила или разговаривала по телефону Нелли Ивановна Мельникова. О Нелли Ивановне можно говорить много: музыкант-педагог, журналист с 40-летним стажем, музыкальный рецензент, пушкиновед выигравшая международный конкурс-викторину «Ай да Пушкин!». Им было о чём поговорить.
О своих встречах с Евгением Курдаковым, о его книгах, недавно изданных, Нелли Ивановна написала в очерке «Новые книги Евгения Курдакова», опубликованном 7 сентября 2002 года в «Рудном Алтае».
    Позже, уже после смерти поэта, Нелли Ивановна напишет романс на слова Евгения Курдакова «Забытый храм», который будет исполнен симфоническим оркестром Усть-Каменогорска.
И ещё раз она вспомнит и расскажет о встречах с Е. Курдаковым, о создании романса в очерке  «Венчанье музыки и слова».
***
    Как-то случайно зашла к нам группа творческих ребят во главе с Евгением Зининым, будущим организатором ежегодных «курдаковских чтений». С ним пришли Вера Лазарева, Лариса Мартынова, был оператор с видеокамерой и фотоаппаратом. В память о той встрече осталось много фотографий за столом с громадным красным арбузом и сковородой жареной картошки, с улыбающейся Верой с микрофоном в руках, с Танечкой и Рэмом. Есть фотографии, где попугай Петруша сидит на плече у Жени, читающего стихи. Обстановка была дружеская, непринуждённая, много шутили, смеялись и, наверное, запомнилась тогда многим присутствующим.
 ***
    Фильм «Просто жить…» по сценарию Валентины Райхель снимали у нас на квартире. Некоторые вопросы, задаваемые ею, как ведущей, были не корректны, мягко говоря, и касались личной жизни Е. Курдакова. Женя отвечал на поставленные неприятные вопросы, но был напряжён и были моменты, когда он мог сорваться и прекратить съёмку.
 Заключительные кадры фильма снимались на набережной Иртыша. Он идёт по тополёвой аллее с молодой и красивой дочерью, о чём-то спокойно говорит.
   Рассказывая о съёмке на набережной, Женя смущённо поделился со мной о забавном эпизоде, случившемся с ним. Фильм снимали долго, и в самый неподходящий момент ему потребовалось отлучиться в туалет. Это случилось внезапно, и он напряженно стал искать глазами подходящее место, и не находил его. Вдруг стоящая рядом Юля говорит:
- Папа, туда! –  и указала рукой направление...
 ***
    И ещё была организована поездка на иртышское водохранилище, в район Крутой речки. В солнечный августовский день большая группа творческой интеллигенции города собралась на последнюю встречу-прощание с поэтом Е. Курдаковым. До места проведения встречи плыли на катере. В этой поездке Юля сопровождала отца. Вся поездка снята на кинокамеру и только посвящённые знают, какая боль скрывается за песнями под аккомпанемент гитар, шутками и улыбками собравшихся людей, старающихся отвлечь поэта от ужаса прощания с родиной. Тогда же было решено проводить ежегодно (второе воскресенье августа) «курдаковские чтения» – счёт пошёл с этой встречи.
    Перед самым отъездом Женю посетил студиец Сергей Комов. Он пришёл с фотоаппаратом и сделал несколько снимков Жени с Танечкой в нашей квартире. Весь вечер смеющаяся Танечка гонялась за Рэмкой, хватала за хвост, выкручивала ему нос, дёргала за уши, постоянно слышались болезненные собачьи взвизгивания. На все издевательства ребёнка, собака отвечала благоговейным облизыванием детских ручек.
   Жизнь позволит Сергею Комову ещё раз встретиться с Е. Курдаковым в ноябре в Новгороде, за месяц до его кончины. 
***
   Незадолго до отъезда в Новгород муж написал стихотворение, посвящённое мне:
                Кате
Прощала, любила, терпела,
Мой ангел, душа, голосок,
А вот уж – и жизнь отлетела
Мгновенна, как выстрел в висок.

В том близком обещанном рае
Мы снова поверим судьбе,
Ты в ситцевом платье, родная,
Я в старом армейском хэбэ.

Уже навсегда перед Богом
До вздоха, до вкуса крови,
Уйдём по осенним дорогам
Приснившейся нашей любви.

Восстанет листва золотая
И дождичек – наискосок
Несбывшимся воздухом рая,
Мой ангел, душа, голосок.

    В последний день жизни Жени в Усть-Каменогорске, в семье, мы были все вместе. Весь день с нами была Рита с полуторагодовалой Танюшкой. Наш маленький ангел своим присутствием, детской ласковой шалостью отвлекала от тяжёлых мыслей, горького расставания навек. Она играла с Рэмкой, залезала на колени к дедушке, тормошила его. Глядя на эту картину, возникала мысль, что жизнь бесконечна и продолжится, только вот без нас.
     Уже вечером: Женя в соседней комнате – на кровати, я в зале – на диване, Юля рядом – на раскладушке. Мы с Юлей тихо переговариваемся, не слушая бормотанья работающего телевизора.
    Вдруг стук в дверь и входит Женя в накинутой на плечи рубашке.
– Мне что-то тоскливо стало, хочется побыть и поговорить с вами. Катюш, можно я полежу с тобой.
Я с готовностью отодвигаюсь, накрываю его одеялом. Что он говорил в тот вечер?
  Говорил об архиве, который он оставляет нам. Этот вопрос мучил Женю последнее время. Он долго не мог его решить, да и сейчас сказав ещё не значило, что так и будет. Я спросила его, как работать с архивом.
 – Просто храните. Лет через семь, я думаю, вас найдут, я буду востребован снова.
      Наш тихий печальный разговор прервал пронзительный телефонный звонок. Юля передала трубку отцу: «Папа, это тебя».
Наш телефон не отрегулирован по звуку, и мы нечаянно оказались слушателями этого разговора. Голос резкий из другого мира ворвался и чётко, отделяя слово от слова, менторски отчеканил:
- Женя! Ты не забыл, что у тебя на завтра билет и опаздывать нельзя. Тебя ожидает облучение, очерёдность, которой нельзя терять.
       Он ушёл в свою комнату, медленно, кособочась, подволакивая ногу, пожелав нам спокойной ночи. Какая уж тут спокойная ночь, последняя ночь под одной крышей с дорогим человеком…
   Утром, позавтракав, собрали вещи в коридоре возле вешалки. Женя подзывает меня в пустую комнату.
 – Катюш, я уезжаю, мы уже никогда не встретимся. Если у тебя есть ко мне какие-то вопросы, задавай. Я буду честен в ответах.
Мы смотрим в глаза, словно в души друг другу. В секунды пробежала в голове вся прожитая жизнь. Нет, вопросов у меня на тот момент не было. Не дождавшись от меня ответа, муж опустил голову, махнул рукой: «Да ты и так всё знаешь…»
    На вокзале мы были одни. В основном смотрели друг на друга, пытаясь запомнить, сохранить на вечность в душе, на оставшуюся жизнь, и молчали. Последние объятия. Вагон качнулся и медленно стал уплывать уносить навеки, прильнувшего к окну дорого мне человека – мою судьбу.
А я всё же продолжала верить, всё ещё надеялась на чудо исцеления, ведь у Бога чудес много.
   Придя домой, в коридоре на вешалке обнаружила забытую Женей куртку. Уткнулась лицом, вдыхая родной запах. Слёзы тоски, потери, горечь расставания навечно хлынули из глаз…
Позже, по телефону, когда я напомнила о забытой куртке, оптимистично заверил, что вернётся за ней, что это хороший знак.
    Судьба даровала Жене ещё три месяца жизни. Три месяца надежды. Всё это время он работал над рукописью «Ангел, бабочка, цветок…».  Дневниковая повесть-эссе насыщена фотографиями, рисунками, топографическими схемами путешествий. Весь этот материал обработан им в фотошопе и размещён в тексте. 
   Пока Женя был на ногах, мы достаточно часто разговаривали по междугородному телефону. В нём до последнего дня жила надежда на исцеление Гемзаром.
Обострение болезни началось довольно внезапно, и в дальнейшем болезнь уже не отступала ни на один день.
   Из письма:
…   Сходил на днях в святую Софию, постоял у священного её иконостаса с самыми древними русскими иконам и поймал себя на странном ощущении, что мало одного покаяния, чтобы разрешить все прошлые прегрешения, необходимо ещё какое-то неназванное усилие, деяние души, но какое? А дома написал:
***
Искушенья, сомненья, смятенье души,
Всё, что жизнь громоздила годами,
Разрешишь ли простым покаяньем в глуши
Одиночеств своих и страданий?

Но осталось лишь это, – в житейском огне
Опалённым, – взывать к Нему в горе:
О, Владыко, даруй покаяние мне,
Не оставь в этом гибельном море.
Всего доброго.
Женя.
22 ноября 2002 года.
PS. Это храм Преображения Господня в Хутынском монастыре в 7 км от города. В маленьком приделе справа (придел Иоанна Богослова) упокоен Гаврила Романович Державин. Моя мечта – быть похороненным рядом, на погосте. Но…место на погосте стоит 10 тысяч баксов (монахи тоже не дураки)…
Справка: В левом нижнем углу письма фотография храма. Шрифт и расположение стихотворения в письме авторские
   В палате реанимации Жене поставили телефон, и мы довольно часто разговаривали. Это были тяжёлые разговоры для обоих. Я не обладала мужеством и опытом, как и о чём говорить с уходящим из жизни человеком. Замерев, я слышала его хриплый, ослабевший голос.  Говорил трудно, медленно, с паузами. Однажды в разговоре сказал, чтобы мы ни приезжали на похороны. Я тогда подумала, что имеется ввиду этичность нашего присутствия, житейские обстоятельства сложившейся жизни. Ещё подумалась, что он не хотел, чтобы его запомнили отёкшим до неузнаваемости (он всегда был неравнодушен к своей внешности).
   – Приезжайте весной, на могилку,… когда тепло будет,… зелёная травка…
   –  Пусть Рита приедет… (повторил несколько раз, и я поняла, что для него это почему-то важно, чтобы приехала именно Рита).
   Из больницы выписали как безнадёжного больного, домой, умирать…
В дальнейшем все печальные известия, как фронтовые новости, мы получали по телефону от Людмилы и Наташи, за что испытываем к ним благодарность.
***
   Приснился мне странный сон: вроде я на катере. И вдруг из всех щелей стали выползать отвратительные громадные крысы и бросаться в воду.
На другой день узнала, что Женю соборовали. Организовал соборование Фёдор Черепанов с Жениного согласия. После этого он хорошо спал и боли приутихли. Говорил, что в ночь после соборования снились «черти озера Шыбындыкуль»
  Пока мог вставать с постели, он всё время проводил за компьютером, бесконечно всматриваясь в семейные фотографии. Отёкшие, почти сомкнутые веки раздвигал пальцами и смотрел, смотрел, смотрел…
    За несколько дней до кончины Женя просил, чтобы Люда отвезла его в Усть-Каменогорск на лечение арглобином. И Люда (по его просьбе) связалась по телефону с усть-каменогорским онкологом Куляш Мукашевой.
Люда рассказала, как медик, о состоянии больного и, конечно, получила отказ – поздно. Пришла в квартиру совершенно потерянная, не знающая, как сказать результат разговора. Женя по её лицу догадался об отказе и не стал спрашивать.
   Все необходимые сложные медицинские процедуры делала Люда сутками, находившаяся возле умирающего брата. В последние дни на ногах больного появились чёрные зловещие пятна – жизнь уходила из разрушенного тела.
   28 декабря 2002 года в 14 часов, по телефону нам сообщили, о кончине мужа и отца, дорогого Женечки Курдакова.
    Плачь, милая, плачь…
   Из Новгорода в Старую Руссу на автобусе вёз гроб с телом брата Леонид.
   Хоронили в морозную, с пронизывающим ветром погоду. Было очень холодно, провожающих собралось мало.
***
«Ночью слышно: ветер стонет,
                Это надо мной!..»
                Ан. Передреев

Приснилось мне, что смертною метелью
Я занесён в затерянном краю,
И звуки ветра хриплою свирелью
Мне тихо напевают жизнь мою.

Земную жизнь, прожитую по-русски,
С отчаяньем и верой позади, 
Чтоб здесь, в конце, под этим настом хрустким
Проститься с ней, смиряя стон в груди.

Но нет упрёка в этом слабом стоне,
В нём лишь печаль о том, что у конца
Горючий снег уже ничьи ладони
Мне не смахнут с холодного лица.

Что уж никто прощальными губами
Не тронет губ моих, любя, дыша, 
И улетит в метельный этот пламень
Навеки не прощенная душа…

Приснилось мне, а может, не приснилось
А может, этот снег, что бьёт в окно
Навеял эту боль и сиротливость,
Что вечно нам в себе нести дано, 

До запоздало горького признанья,
Которое возникнет вдруг, разя,
Что можно жить прожить без состраданья,
А умереть без этого нельзя.

И потому растерянно и слабо
Я всё прошу кого-то без конца:
Хотя б во сне, во сне, во сне хотя бы
Смахни мне на прощанье снег с лица.

    Я тяжело переносила потерю мужа. Длительная депрессия захлестнула всё моё бытиё. Спасали дочери, внучки, работа. Я не могла себе позволить уйти вслед за мужем, обездолив детей.
   Однажды, давно, мне приснилось, что я умерла. Сон как бы показывал уход души из тела, её состояние в первые часы и дни после смерти. Это происходило как бы в квартире на ул. Виноградова. Моя некая бестелесная сущность, имеющая только зрение, находится в комнате под потолком. Меня никто не видит и не догадывается о моём присутствии рядом. Я же вижу всё и всех. Посреди комнаты на двух табуретках стоит гроб, в котором нахожусь я, вернее, моя пустая телесная оболочка. Много людей в комнате и вокруг гроба. Женя стоит возле двери в комнату, с прильнувшими к нему плачущими дочерьми. Девочки в подростковом возрасте. Он обнимает их. Я бесстрастно и равнодушно смотрю на эту картину: мне не жалко себя, хочется их утешить, но я лишена речи. Этот сон заставил меня задуматься, и я несколько дней была под впечатлением его. Позже я встречала в литературе описания людей, очнувшихся после клинической смерти, и мой сон был в чём-то схож с этими описаниями.   
   Но жизнь семьи после смерти мужа продолжается. Я давно живу интересами дочерей и внучек, любимой работой. Были в моей жизни мужчины, трижды я получала предложения на создание семьи. Но все встречи оканчивались ничем, мне быстро становилось скучно, и я рвала отношения. Наверное, Женя, уходя из семьи, закодировал меня на одиночество.
   Как-то во время одного из приездов Женя попросил меня не выходить больше замуж. Я промолчала. Неожиданно он закричал, что я никогда не выйду замуж, не найду ему замену.
   В свою очередь, в отчаянье, и я предрекла ему потерю покоя и вечную тоску. Оба мы припечатали друг друга на внутреннее бесконечное одиночество. Так оно и случилось.
  Там, в наших далёких золотых пенатах, в незабвенных кущах остались наши незаменимые попутчики прошлой жизни: наши талантливые маленькие дочери, наши верные собаки с бескорыстной привязанностью, наши птицы, наполнявшие жилье нежным щебетанием и пением.
  Там зелёный май, озвученный алтайскими соловьями и первыми раскатами весеннего грома, там горы по склонам в густой белой и душной пене цветущего вереска, бузины, черёмухи с вкраплениями розоватой купины. Там, как фиолетовое чудо, проклёвываются сквозь прелую прошлогоднюю листву невероятно нежные, на тонких стебельках крохотные лесные фиалки с запахом весенней пробуждающейся земли.
В тех прекрасных временах остались наши семейные поездки на озёра Шыбындыкуль и Сибины.  Встречи с бабочками аполлонами, с милыми длиннохвостыми сусликами и юркими, с полосатыми спинками бурундуками, с весенними полянами пылающих жарков и кустиками малиновых марьиных кореньев.  Там осталась наша тёплая ласковая Ульба с протоками и ручьями, заросшими по берегам тополями с гнёздами чёрных дроздов и сорок, кустами крушины, черёмухи и шиповника, с зарослями колючего ежевичника; с островами и заберегами, заваленными вывороченными весенним бурным половодьем комлями деревьев.   На берегу родной реки ежегодно в конце августа, перед школьной порой, мы проводили семьёй весь день, фотографировались, отдыхали на природе и были счастливы. Золотая осень в те дни уже напоминала о себе прохладой, окрашенными в багрянец листьями рябины и красными ягодами калины, бузины и шиповника, желтизной тополей, осин и берёз. И по воде плыли разноцветные листья, а под ними в прозрачной воде мелькали стайки крошечных мальков рыбы.
   Там мы остались навсегда молодыми и талантливыми. В горячих, так до конца и не решённых спорах о литературе и творчестве, с красивыми и верными, и не очень счастливыми нашими друзьями.
   И теперь, изредка посещая эти места, мы чувствуем присутствие нашего отца и мужа в этих местах, растворённость его души, его некой сущности. Это вдруг, неожиданно появившаяся серая трясогузка на мокрой гальке у кромки воды или коршун, парящий над Ак-Бауром, или на Ульбе  винтообразно спускающееся золотое перо иволги с безоблачного неба.
   Однажды поздним вечером при жёлтой тёплой луне и ярких звёздах, одиноко сидя на скале у Сибинского озера, я вдруг ощутила рядом его незримое присутствие, почти дыхание, и была счастлива…
   Его незабываемость в моей жизни – это лица наших дочерей, наследовавшие черты отца и некоторые свойства характера, смягчённые природной женственностью. Это тонкокостность стройных фигур, породистая сухость лиц – не красавицы в прямом смысле, но особенные, заставляющие оглянуться им в след. Это маленькие ушки, красивые руки и хорошей формы ступни ног. В чём-то они похожи характером на отца: обладают острым словом, присущим ему, и свойством иметь на многое свое мнение вопреки общепринятому.  И даже в некоторой мере – «иезуитством».
***
Растворимся в воде и озоне,
Оглянись осторожно назад:
Чьи-то тени в мерцающем звоне
Беспрерывно над нами парят.

Ощути же, – с терпеньем и мукой,
Пробиваясь в глухие сердца,
Дуновеньем, свечением, звуком
Нас тревожат они без конца.

Всё настойчивей трепет касаний,
Всё теснее взволнованный круг
Налетающих воспоминаний
Обо всех, растворённых вокруг.

Птицей взмыть ли, легко и печально,
Иль волной приласкаться к ногам, 
Чем же мне через годы случайно,
Неназойливо вспомниться вам?

Чем до самого сердца идущим,
Тронуть вас за пределы дорог?
Чем, лишь мне беспредельно присущим,
С вами снова побыть бы я смог?

…Над трепещущей зеленью мая
Чей пожар, чья заря там видна?
То горит, то горит, не сгорая,
Золотая моя купина.

     Начиная писать свои воспоминания, я возвращалась в нашу прошлую жизнь, заново переживая её, впадая в депрессии, испытывала муки беспомощности от отсутствия писательского дара и какого-либо литературного опыта. И вдруг в какой-то момент (в конце работы) я почувствовала облегчение, освобождение от груза обид, недомолвок, недосказанности. Я всё забыла, всех простила. Я всех люблю…
    Осталась прозрачная лёгкая память о прошлой жизни, о нашей молодости, о прекрасном и сложном человеке – Поэте Евгении Васильевиче Курдакове. Вечная ему память!
   Усть-Каменогорск, 2011- 2016г.г.