Каверна. Часть первая. Глава 13

А между тем, несмотря на Асины козни, наши отношения с Ирой перешли почти в семейные. Даже больничный интерьер не портил их. Ира ходила за мной повсюду, как хвостик. Сутки напролёт мы проводили вместе, расставаясь лишь на время процедур и обхода врачей. Я ночевал у неё в первой палате, а днём мы бывали у меня. Дед и Аслан так привыкли к Ире, что стоило ей не появляться полдня, как они начинали справляться.
Слухи быстро распространились по больнице и, конечно, дошли до врачей, но режим мы не нарушали и придраться было не к чему. Не пойман — не вор, как говорится, а слухи и домыслы — мало ли кто что говорит.
Некоторые медсёстры пытались поймать нас, что называется, на факте, но я был осторожен и не давал повода: приходил к Ире далеко после отбоя, когда ни один любопытный глаз не присутствовал в коридоре, и уходил рано — рано утром.
Узнать что-то о моей личной жизни, если это можно так назвать, не могли даже те, с кем я поддерживал отношения, а это была добрая половина больницы. Потому что я понимал: поделись подробностями с любознательным ротозеем, каких много в этом заведении, так на следующий день это будут знать все, от сестры-хозяйки до заведующего отделением. Врачи, конечно, не подадут вида. Медсёстры же, что постарше, будут считать себя вправе разговаривать грубо и в приказном тоне, а молодые будут тайком хихикать.
Тут проявляется натура человека. Кто лезет в душу — тот опасный тип. А кто не копается в чужом белье, смотрит в свою тарелку — порядочный человек. Поэтому я окутал ореолом тайны эту сферу и наблюдал за поведением окружающих.
Альба, например, перестал здороваться и смотрел на меня волком. Я, конечно, догадывался, почему он так себя повёл.
Ира рассказала, что на днях Альба сделал грубую попытку склонить её к близости, но она послала его открытым текстом. Так вот почему он так изменился. И тогда поносил меня, борец за нравственность!
Но в целом, я не придавал этому большого значения. Жизнь научила воспринимать подобные вещи как помехи в радио. На словах все правильные, на деле… только дай повод — переполощут косточки. И несмотря ни на что, я пытался жить здесь и сейчас, не ставил условий для достижения счастья. Так может пройти много времени, и, может, за всем этим ты не заметишь судьбу.

Как-то солнечным майским утром я прогуливался по сосновой роще. Солнечные лучи, золотившие хвойный шатёр утренней прохлады, таили неожиданные сюрпризы. Внимание привлёк мужчина, что-то разглядывающий вдоль дорожки. Я подошёл и увидел совёнка.
Совёнок светло-серого оперения сидел в траве с широко раскрытыми глазами. Мужчина, что-то проговорив, пошёл своей дорогой. Я подошёл поближе к большому птенцу. Он потоптался, будто хотел убежать, и начал меня пугать, раскрывая клюв.
Как он здесь оказался? Выпал из гнезда? Вообще-то здесь есть совы, я много раз видел их. Я стал взглядом искать мать-сову. Заметил её на дереве, неподалёку. Она перелетала с ветки на ветку, но далеко не улетала. Я решил посадить совёнка на дерево, предполагая, что мать спустится к нему. Он уже большой, не заберёт же она его? Шансов немного, но надо было попробовать.
Попытался взять совёнка. Он махал крыльями и царапался когтями, удивлённо хлопал большими глазами, как будто хотел сказать: «Ты кто? Отстань! Я тебя не знаю!»
Пока я искал, куда посадить совёнка, в траве, недалеко от первого, нашёл ещё одного, поменьше. Ничего себе! Брат и сестра, пара совят. Что с ними делать? Тут их не бросишь, кошки, собаки найдут. Посадил одного на яблоню, второго под яблоню, на место, где низкая трава, и отошёл подальше. Наблюдаю — что будет, как сова себя поведёт?
Зазвонил мобильный.
— Алло, ты где? — это была Ира, уже разыскивала меня.
— Здесь, на территории.
— Сейчас я выйду.
Я наблюдал за совятами, когда Ира появилась из-за угла больничного корпуса. Она пошла ко мне так, как мамаша идёт забирать ребёнка из песочницы, походу размышляя, поругать или сразу всыпать?
— Ты почему без меня вышел?! — сразу начала она с претензии.
— Я по утрам выхожу на прогулку. Ты не знаешь?
— Знаю, но ты мог сказать… — у неё открылся рот. — А-а-а… это что? — она увидела, куда я смотрю.
— Совята.
Ира захотела помочь спасать совят.
Смотреть на сов из столовой прибегали поварихи, потрясая натянутыми на распухшие телеса халатами. Я попросил их найти телефон зоопарка и спросить, что делать в такой ситуации. Около часа мы провели в ожидании, но ничего не менялось, никаких предпосылок, что мать-сова подлетит к совятам, не было. Тогда Ира принесла из столовой картонную коробку и сообщила, что дозвонились до зоопарка. Там попросили подождать приезда специалиста. Пока мы посадили совят в коробку и поставили в столовой дожидаться своей участи.
С чувством выполненного долга мы направились прогуляться. Проходя мимо остановки маршрутного такси, встретили Даху с какой-то девушкой. Даха — молодой, колоритный балкарец, лежавший в хирургии и претендовавший на роль Казановы и Дон Жуана в одном лице, при том условии, что понятий не имел об этих персонажах.
Я поздоровался, и мы прошли.
— Рыжая! — послышалось сзади.
Мы проигнорировали этот возглас.
— Рыжая, я чё, с тобой спал?! — крикнул Даха.
— Это ты мне? — Ира повернулась.
— А чё ты не здороваешься? — Даха нахально смотрел на Иру.
Ира замешкалась. Меня взбесила выходка Дахи, но я спокойно сказал:
— Достаточно того, что я с тобой поздоровался.
Мы пошли дальше. Я расценил это как провокацию. Только Даха не понимал, что может стать жертвой своей наглости.
Вернувшись в больницу, мы узнали, что совята благополучно отправились в зоопарк. Приехавший орнитолог пожалел, что это не редкий, а часто встречающийся вид, но всё-таки забрал сирот.

На днях Ира поругалась с Дахой. Она рассказала, что этот Казанова, в свойственной ему хамской манере, сказал приказным тоном, чтобы дала адаптер зарядить мобильник. Какой привет — такой ответ. Дахе это не понравилось. Закончилось тем, что Даха пришёл ко мне в палату почему-то с Людой, видимо, зная, что Ира у меня.
Люда — молодая, привлекательная девушка с нашего отделения, с переменным успехом борющаяся с туберкулёзом и по каким-то неведомым причинам любящая бывать при разного рода разбирательствах и скандалах.
Проникнув в палату, Даха, поддерживаемый Людой, стал переругиваться с Ирой, невзирая на меня. Он хотел сказать и доказать, что Ира не имеет права так разговаривать и что в следующий раз он поговорит с ней по-другому.
Я не вмешивался в спор, наблюдая, до какой степени может дойти эта дурно воспитанная молодёжь. Подождав, пока спор не захлебнулся, пока Даха и Люда не выплеснули весь негатив на Иру, я предупредил их уход словами:
— Даха, Ира больше так не будет. А ты, если ставишь так вопрос, тоже соответствуй этому.
— Чему соответствовать? — не понял он.
— Тогда, на остановке… ты видел, что девушка со мной. Тебе должно быть достаточно, что я поздоровался. Это по любым понятиям правильно. Несмотря на это, ты кричишь вслед: «Я чё, с тобой спал?» Я не стал тебя позорить перед твоей спутницей, но впредь не позволяй себе такого. Прежде чем качать за манеры, на себя посмотри.
Даха и Люда удалились поникшие.

Позже Даха опять навестил меня. Он зашёл в палату будто между прочим и тоном старого приятеля или даже друга начал предупреждать, что Ира чуть ли не шалава.
— Ты-то её не знаешь, — уверял он. — А я с того же района. Мой брат вообще в её селе живёт. Он её хорошо знает. Ей не дано так себя вести. Просто она с тобой ходит. Ты нормальный пацан. И я по-братски хотел…
— Ты за неё что-то знаешь? — понял я, к чему он клонит. — Ты сам её имел?
— Нет, — обескураженно ответил Даха.
— То есть ты за неё говоришь с чьих-то слов, да?
— Её там все знают, как она из машины в машину прыгает.
— Ты её катал или в чём-то участвовал?
— Нет, но я… — замялся он. — Я чисто по-братски…
— Благодарю, Даха, — прервал я его. — Ты открыл мне глаза. Если бы не ты, я был бы как слепой.
— Зачем ты так, я же по-братски… — открыл дверь на выход Даха.
— И я по-братски.
Он ретировался.
Даже если это правда, я в его советах не нуждаюсь. Ира явно не претендует на эталон нравственности. Я и сам всё вижу: она многое не договаривает. Что я знал про неё? То, что на днях у неё очередной суд, если мне не изменяет память, уже третий. Бракоразводный процесс затянулся, как это обычно у нас бывает. Но Ира уверяла, что это последнее заседание, тянуть больше нет причин.
Ещё я знал, что у неё натянутые отношения с родными, и, кроме формального общения, любить её некому. Бабушка, воспитавшая и поставившая Иру на ноги, баловавшая и потакавшая во всём, умерла несколько лет назад. Что явилось для Иры ударом, потерей единственного по-настоящему близкого человека.
Также я заметил, что правая рука (Ира была левшой), вернее, правое предплечье, порезано. Это, несомненно, кто знает, тюремный след: человека доводят до психической кондиции, когда затронут предел, и режутся вены — вскрываются, как говорят там. Было порезано и левое предплечье, но несильно. Правое было попросту изрезанно. Разные по толщине рубцы, как зарубки на древе, наносились в моменты истерик: когда острым, как бритва, кинжалом, когда тупым мачете. По карте шрамов на руках Ира могла, наверное, припомнить все события, при которых эти узоры наносились.
Как-то я спросил её:
— Почему у тебя рука порезана? Зачем ты вскрывалась?
— Ну… — прятала она руку. — Я не хочу об этом говорить.
Ира думала, что я отстану. Видимо, не придумала легенду. Я же догадался и так, но хотел, чтобы она сама рассказала, что сидела. И сидела два раза. Первую ходку — два года, вторую — пять лет, оба раза за кражу. Ира боялась, что я охладею. Но кому, как не мне, понять её. Хотя я был уверен, что не смогу встречаться с сидевшей девушкой, это как-то противоестественно. А тут вот...
Кстати, Ася прокололась так же, по порезанной руке. Я заставил её признаться, что она полгода провела под следствием в Ингушетии по подозрению в убийстве.
Почему я притягиваю таких?.. Почему ко мне липнет всякая грязь? Но если трезво себя оценить, кто я? Находящийся на самом дне цивилизации потенциал, который неизвестно ещё как раскроется. И коли бредёшь по дну — то собираешь мусор. Но и бредя по дну, можно найти потерянный бриллиант. Это я тоже знал.
И раз уж я коснулся топографии тела Иры, то надо сказать, что она была трижды прооперирована. Живот украшал большой шрам от солнечного сплетения до пупка — следствие тяжёлого панкреатита. Справа, на месте, где бывает аппендицит, был шрам от удаления правой трубы. И слева — маленький шрам от удаления кисты на яичнике. Как говорится, без слёз не взглянешь. И такое богатство досталось мне.
Вот как Ира рассказывала свою историю в минуты нахлынувшей ностальгии:
«Я всю жизнь прожила в городе Тереке без забот и хлопот, пока жила моя бабушка. Я была очень маленькая, когда моя мама вышла замуж второй раз. Отец мой сидел в тюрьме всю мою сознательную жизнь. В общем, никому не было до меня дела, кроме бабули. Годы шли, я подрастала и с каждым днём всё больше и больше понимала, что такое жизнь. Мне с каждым днём становилось хуже и хуже на душе, и я не знала, что мне делать. Мне всю жизнь хотелось, чтобы мои родители были вместе, я завидовала тем, у кого были мама и папа. Но за все свои годы у меня так и не было полноценной семьи.
Я сейчас вполне взрослая девушка, мне двадцать восемь лет, но моя жизнь так и не сложилась. Я вышла замуж и прожила с мужем много лет. Думала — выйду замуж и, наконец, обрету семью, о которой мечтала с самого детства. Я вышла замуж не по любви, а потому что мне некуда было деться. Короче говоря, за меня всё решили. Мой отец вышел из тюрьмы в пятый раз. В скором времени он женился на женщине, у которой двое своих детей: дочка и сын. Потихоньку я отошла на задний план, хотя на переднем и не была. Я жила сама по себе, училась, занималась своими делами. Научилась пить, курить — так пошло и поехало, потому что некому было меня остановить. Бабушка умерла во время моей отсидки, так и не успев со мной попрощаться. Я долго думала и не могла себе простить то, что моя бабушка ушла без меня. Тогда я поняла, что окончательно стала никому не нужна. Я много раз хотела покончить собой: резала вены, глотала таблетки, но Аллах меня миловал, и я осталась жива. Не знаю — к счастью или к сожалению».
Такая вот исповедь — хорошего мало, одним словом.
В жизни так бывает: кто пострадал, начинает по-настоящему ценить любовь.
Не помню — когда это случилось, мы лежали в постели.
— Я тебя люблю, — прошептала Ира. — Очень люблю…
Потом положила голову мне на грудь.
— Так хочется залезть тебе внутрь, и остаться там навсегда.