Глава 71, -О Второй любви

Как-то в своё любимое утреннее время автор принял лёгкий завтрак, состоявший из слегка поджаренного хлеба, двух яиц пашот с авокадо и тонко нарезанными ломтями слабосолёной форели. После этого, вполне к месту, подали свежайший деревенский творог с сезонным малиновым вареньем, только что выжатый апельсиновый сок со льдом, вполне достойный ассортимент сыров, фрукты и тёплые грецкие орехи.
Выпив чашку исключительного кофе и завершив трапезу круассаном в горьком шоколаде, автор подошёл к шкафу ручной работы, где многие годы хранились объективы и аксессуары к любимому фотоаппарату «Никон».
Увлечения автора, как и многих других творческих личностей, отнюдь не ограничиваются философией, литературой или поэзией. Музыка, живопись, театр, классическое кино — буквально всё, что накопило человечество, является предметом его интересов. Иногда автор может и сам побаловаться у мольберта, взять в руки скрипку. Фотографией же он вообще увлекается с отрочества.
Автор взял в руки любимый цейссовский «Планар» редкой светосилы и залюбовался инженерным шедевром. — Какая оптика! — непроизвольно воскликнул он и крепко задумался. Мысли утекли, как это бывает, в совершенно другую сторону, куда-то далеко. Автор положил объектив на место, сел в кресло-качалку, выставленное в дышащий утренней прохладой сад, накинул на ноги шотландский плед и предался мыслям и воспоминаниям.
Почти все крупные писатели уделяли внимание первой любви. Ваш любимый автор также не стал сторониться этой темы и отдал ей должное в одной из глав «Великих Скрижалей». Раз уж об этом зашла речь, то именно эта глава заслуженно пользуется особой популярностью у читателей.
Есть прекрасные писатели, тот же великий Исаак Башевис-Зингер, подарившие миру щемящую душу тему последней любви.
Пытаясь разнообразить литературный сюжет, автор решил рассказать о второй любви, вспомнившейся ему тем самым прохладным утром за бокалом «Вдовы Клико», который вполне уместно себе позволить после тёплых орешков, когда старинные часы ещё не пробили и девяти.
В классе пятом или, может быть, шестом, в школе, где, с точки зрения взрослых, учился, а на самом деле проводил время ещё маленький автор, общая обстановка не слишком располагала к романтике. Обшарпанные стены, загаженные и изрисованные отнюдь не Бэнкси туалеты, вздыбившийся пол и подтекающий потолок этого тбилисского бюджетного учреждения находились в распоряжении отряда женщин, убеждённых, что качество и количество передаваемых ими знаний определяется громкостью воплей о продолжительности педагогического стажа.
Если как-то переходить к теме любви, то преподавательницы русской литературы, например, не без оснований считали, что чувства — это какие-то глупые девиации в поведении Пушкина. В реальной же жизни у школьников всю эту гадость следовало пресекать на корню. Автор не уверен, что педагоги вообще признавали существование чувств между людьми как факт, а не относили этот вопрос в область веры, наподобие дискуссий о существовании Б-га, летающих тарелок или оживлении мумий.
Разве что вечно пьяный армянин-трудовик, регулярно выпроваживавший из своего кабинета очередную училку с раскрасневшимся лицом и растрёпанным крепдешиновым костюмом, мог придерживаться другого мнения. Впрочем, это уже тема явно не этого рассказа.
Ну так вот, о второй любви.
На две парты позади юного автора, у окна, сидела девочка Вика. У Вики были просто огромные голубые глаза. Хотя кто может исключить, что маленькому автору так только казалось. И как-то постепенно получилось, что смотреть прямо в эти глаза стало неудобно. А потом и вовсе невозможно.
Поэтому я старался находить что-нибудь «важное» рядом, лишь бы не поймать её взгляд. А ещё у Вики всё время почему-то торчали из-под накрахмаленного белого передника школьной формы круглые коленки. То есть торчали они, наверное, у всех девочек, но у Вики как-то особенно. И ещё у неё были узкие, очень красивой формы голени, похожие на точёные кегли.
Вика отличалась удивительной гибкостью: на уроках физкультуры легко ходила колесом, садилась на шпагат и без всякого напряжения, на одних руках, без помощи ног, взбиралась по канату.
Я давал ей списывать, решал на переменках, а иногда и после школы, домашние задания по математике. Она угощала меня жевательной резинкой «Педро», водившейся у неё в избытке, — невероятным дефицитом того времени.
Постепенно я выработал привычку: чтобы не поймать её взгляд, смотреть на ямочки на щеках, появлявшиеся, когда Вика смеялась, или на те места, где они могли бы быть, когда она становилась серьёзной. Особенно было боязно, что она проследит мой взгляд на голени или коленки, поэтому я разглядывал их украдкой и очень редко.
Тем не менее однажды Вика всё же это заметила, улыбнулась своими ямочками и засмеялась, а мне стало нестерпимо стыдно.
Несколько раз я её «провожал». Впрочем, жила она буквально в десяти минутах от школы, в большом кирпичном доме, так что идти было особенно некуда.
Однажды Вика пригласила меня на день рождения. Я долго маялся и нервничал. Тем для переживаний набралось достаточно: «что подарить», «что надеть», «прийти раньше», «прийти позже» и так далее.
Дарить было особенно нечего. Я завернул в газету — упаковочную бумагу того времени — свою любимую книжку О. Генри и отправился на день рождения в школьной форме. Ничего другого всё равно не нашлось.
И попал в мир, о существовании которого даже не подозревал.
Дом стоял напротив нашей районной детской библиотеки, которую я излазил вдоль и поперёк. Вокруг были знакомые до боли деревья, выщербленный асфальт, открытые канализационные люки, трансформаторная будка, на крыше которой я скрывался от всех, сидя на солнышке.
А тут был другой мир.
В просто огромной квартире на четвёртом этаже Вика жила в своей комнате. Обклеенные светло-розовыми обоями стены с какими-то слониками, цветочками и бегемотиками, сверкающий тёмный паркет, своя кровать. То есть совсем своя. Её. Викина. Не общий диван, не раскладушка, не одеяло на полу. А настоящая кровать, где спала только Вика. И шкаф. Только её шкаф, с её, только её вещами. Комод с игрушками, которых я никогда прежде не видел: какие-то заводные зайцы, мишки, целая коллекция кукол. Некоторые из них разговаривали, а одна умела смеяться. А ещё в этой комнате на ковре стояла большая деревянная лошадка. На лошадку можно было забраться, усесться в кожаное седло со стременами, отделанное красным бархатом. Лошадка раскачивалась и издавала разные звуки.
Рядом с комнатой находились ванная и туалет. Настоящая ванная. Да ещё и не белая, а какого-то салатового цвета.
 В розовую комнату заходила очень красивая и нарядная Викина мама, приносила какие-то неведомые и очень вкусные пирожные, мороженое, а потом мы разрезали торт.
На торт пришёл папа. В строгом костюме, но с расстёгнутой верхней пуговицей сорочки и слегка ослабленным галстуком. У папы было тонкое и очень живое лицо. И те самые васильковые Викины глаза.
Викин младший брат тоже жил в собственной комнате, по которой ходила большая железная дорога с вагончиками и электровозом со светящимися фарами.
На следующий день после посещения Вики маленький автор заболел. Поднялась температура. Дедушка принёс из аптеки какие-то лекарства, бабушка сварила гоголь-моголь. Болел я обычно в дедушкиной кровати. Там было теплее, а ночной горшок прятался за занавеской.
В «гостиной», где на раскладушке я обычно спал, болеть всё равно бы не получилось — там мама занималась с учениками, а дедушка готовился к лекциям.
Про лошадку я дедушке всё же рассказал. Без подробностей.
Дедушка, который всё знал и всё понимал, посмотрел на меня своими мудрыми глазами и сказал:
— А-а… Это Тэмика Шамликашвили дочка… Цеховик он, на Петю Джаврова работает. Не обращай внимания, внучек.
Я не знал, что такое «цеховик» и кто все эти люди, но тон у дедушки был равнодушный и слегка насмешливый.
 Через несколько дней, когда я вернулся в школу, всё было по-прежнему.Я давал Вике списывать, мы играли во дворе, она дарила мне жевательную резинку «Педро». Но я больше не стеснялся смотреть ей в глаза, и коленки у неё больше ничем не отличались от коленок других девочек. Коленки как коленки.

Вот и подошёл к концу рассказ о Второй любви.
Загадка того, что же случилось тогда, после дня рождения, осталась где-то там, в школьном дворе, на крыше трансформаторной будки, рядом с деревянной лошадкой.
Может быть, Вторая любовь была выпита вместе с гоголь-моголем бабушки Оли?
Или утонула в скрипе пера дедушкиной чернильной ручки? Кто уж теперь знает.
Калейдоскоп картинок далёкого прошлого исчерпался. Утро подходило к концу. Автор откинул толстый шерстяной плед, встал и отправился жить свой день.
Только странно, что красивые коленки волнуют его и сегодня. А ведь вроде бы давно пора успокоиться.


5.08.2022