Малиной по губам

На мне сегодня черная соломенная шляпа, та самая, что я купила на Маврикии. Помнишь, ты еще ругался, что я тащила ее за собой в Питер? «Ну какие соломенные шляпы в Питере?» А видишь, столько лет ношу. В такие жаркие дни ничего не остается, как носить шляпы, иначе макушка закипает. Хотя, по правде говоря, соломенные шляпы идут только инстаграмным красоткам, а нас, обычных женщин, превращают либо в пенсионерок, либо в продавщиц беляшей. Я утешаю себя тем, что берегу волосы от ультрафиолета — говорят, он так же разрушителен, как и фен, не дай бог утюжок или плойка.

С возрастом вообще приходится много думать. Вообще, два варианта: либо заботиться о себе с каждым годом все усерднее, либо забить и превратиться… ну, в продавщицу беляшей, ясное дело.

За последний месяц я трижды подстриглась. Говорят, что стрижка убирает негатив, и видимо, его было так много, что я сбегала трижды к мастеру. Алекс даже удивился, уточнив: «Может, сразу под мальчика?» Ха-ха, посмеялась я, так радикально я еще не готова.
Теперь каре длиной по кончики ушей. Шея дышит, хотя, кажется, в моем возрасте уже надо начинать прятать шею.

В ушах у меня те самые дорогущие серьги, которые выглядят как Swarovski, а на самом деле стоят целое состояние. Столько бриллиантов, а в середине рубин — как ты смеялся, в каждом ухе по квартире. Вот лежали, берегла их, а сейчас ношу. В моменты, когда одолевает грусть, снимаю одну сережку с уха и подставляю ее под свет. Сияние меня успокаивает. Как я могла столько лет позволять им просто лежать в шкафу? Вся наша советская привычка — откладывать и стремиться к практичности.

Вчера Алиска заезжала. Помнишь же ее любовь к белому цвету, еще с детства? Ты ее еще называл Остап Бендер за тягу к белым брюкам. Так вот, высоченная — и в кого только? — длинная, худющая, глаза на пол-лица. С возрастом все больше на меня похожа, а раньше была папина дочка. Так вот, врывается как обычно — смерч-ураган. У меня в ее возрасте было уже двое детей, на минуточку! Но пусть не торопится, конечно. Шорты белые, ноги бесконечные, майка что-то совсем микро, тоже белая, кроссовки белые. А я думаю: непрактично как… Как отстирывать их потом?

Ну так вот. Представляешь, удача — купила юбку, расшитую пайетками вручную. Помнишь, я в Таиланде покупала сарафан, когда Алиске лет двенадцать было? Дорогущий, жаба душила. Мы тогда с Яковлевыми ездили вместе, и Ленка мне тогда говорила: «Ты что, за такие деньги какой-то нонейм-сарафан, как пол-Шанели стоит!» Как же я любила его, свой «пол-Шанели» сарафан. И как он пропал в том украденном чемодане! Помнишь, я рыдала как белуга, а ты меня утешал, что купишь три таких же. И так и не нашла я. А тут иду вчера по Невскому, и в витрине — юбка, как мой сарафан, копия. Даже не важно было, сколько стоит, если честно. Она одна была, в одном экземпляре, я ее с манекена заставила снять, ножками притопывала от нетерпения. И подошла же! Тот же тяжелый хлопок, так же вручную расшита пайетками с бисером. Вот так, радовалась как сумасшедшая, утром сразу нацепила, радая. Помнишь, Артем в детстве так говорил про сестру: «Ест мороженое, радая». Вот и я радая своей новой юбке. В ней у меня даже узкая талия, и живота не видно, и попа приобрела соблазнительные округлости. Ну или мне так кажется. Даже твой сын оторвал глаза от телефона и заметил: «Ты мол, ма, еще ого-го».
«Иго-го», — рассмеялась я и потрепала по случаю по белобрысой макушке. Так не дается же, особо, уворачивается, выворачивается.

К юбке та кофта, тоже лет ей уже дофига, подарок твоей мамы. Шитье, как она говорила. Спускаю ее на плечи, хожу, сверкая декольте. К новой юбке изумительно подходит.
И сумка, помнишь, из Италии, Braccialini, тоже как крыло от самолета стоила. Но живем один раз, да и ношу тоже много лет, а она как новая.

А пахну, я знаешь, Mugler Angel — вот было настроение сегодня. Шлейфит Mugler, даже в такую дикую жару. Красив, хорош. Володька-шофер комплимент сделал.

Ладно, дорогой, я поеду. Дела еще. Заеду к вечеру. Знаешь, настроение — купить большую миску малины и есть ее с горячим чаем. Поеду малину поищу что ли. Да такую, чтоб как на даче, — мелкую, пахучую и с клопами.

Он лежит и видит сон, как бывшая жена пахнет Mugler'ом и ест малину руками, и смеется. У него подрагивают ресницы, но этого никто не замечает — в палате, набитой аппаратурой, никого. Пациент в коме полгода. Никто, кроме, почему-то, бывшей жены, не приезжает. А она каждый день, как по расписанию, — яркая, нарядная. И неуместны все эти наряды в скорбном месте. Но с ней — жизнь, кажется. Смотришь — и жить хочется. Сидит, болтает в пустоту, описывает свою жизнь, может так несколько часов в день болтать. Ходит, с врачами консультируется, даже светило какое-то привозила. Порой выходит с красными глазами, но не плачет.

Говорят, бросил он ее ради какой-то молодой и прекрасной. И вот попал в аварию, головой приложился, кома, прогнозы неутешительны. И где эта молодая и прекрасная?

Тогда еще ничего не было известно. Ни то, что он выйдет из комы еще через неделю. Ни то, что она, эта бывшая жена, заберет мужа домой, и он там поразительно быстро восстановится, несмотря на прогнозы.

И через год они будут есть малину руками, как раз после свадьбы старшей дочери — надо же, любовь-морковь! — поедут на дачу, потом на великах до озера, по пути купят малину у соседки, переплатив раз в десять. «Что такое деньги? Наживное, заработаем еще». Будут сидеть на берегу, и он будет в очередной раз рассказывать ей, как она снилась ему ежедневно — красивая, любимая и такая родная. «И только ради тебя, и все для тебя, и все впереди».
«Может, еще родим, если постараемся?» — «Ха-ха, тебе надо — ты и рожай!»

Поженились снова, конечно.
Любовь ведь. Там, в конце, все всегда побеждает. Взявшись за руки, мы все преодолеем и дойдем до победного.

А впереди — только хорошее.