Запах дома

Недельная дорога измотала бездельем и неизвестностью. Эшелон стремительно летел мимо незначительных станций. На крупных стоял недолго, не больше двадцати минут. Только один раз график движения сбился. Два часа простояли в Борисоглебске. Успели не только набрать воды, но и прогуляться по перрону. Похлебать супа в привокзальном буфете. Отправить домой письма. Из Самарканда эшелон отправили ночью. С родными попрощаться никто не успел.
Сухой паёк, выданный на несколько дней, закончился быстро. Приходилось выкручиваться. Кто как может. У кого было что менять, набрали немного продуктов в дорогу.  Бутылку молока давали за пару пачек махорки, десять варёных картошин - за мыло, за портянки - горшок каши…Поменять на продукты можно было даже иголки, тетради и писчую бумагу.
Самат жевал сушеные яблоки, запивал их кипятком и терпел. Неясно, что дальше будет. Сколько дней ещё в дороге проведут. Есть, конечно, хочется, но терпеть можно.
Неприятнее голода, было молчание командира в ответ на вопросы, на какой фронт их направят. Догадкам, соображениям и предположениям новобранцев не было конца.   
Вдоль состава ходили женщины. Молодые и старые, шустрые и медлительные, робкие и бойкие, бледные и загорелые. Все держали в руках фотографии: отцов, сыновей, братьев, мужей. Спрашивали, на какой фронт везут. Глядели с мольбой и надеждой. Повторяли бесконечной скороговоркой:
- Может встретите моего…там…Взгляните…
После Борисоглебска всеми овладела одуряющая вялость. То ли тоска по дому взяла своё, то ли долгое сидение в вагоне сказалось. Разговор лениво крутился вокруг семейных и бытовых тем, нелепых и весёлых случаев. Тему конечного пункта назначения старательно обходили. Вагонная духота и торопливый стук колёс пробуждали внутри, где-то около сердца, неясное волнение и чувство тревоги. Становилось трудно дышать, сердце подпрыгивало и, как пойманная в силки птичка, билось о стенки грудной клетки. От внезапной слабости немели ступни, пальцы рук начинали мелко дрожать.
Сидя у окна, Самат огляделся по сторонам и понял, что у его спутников на душе также муторно. Говорить ни с кем не хотелось. Уж лучше в окно смотреть. Вдоль железнодорожных путей шла высокая насыпь. Редкие молодые деревца, как детишки у дороги, провожали составы. Мелькнул переезд. Пожилая женщина у полосатого шлагбаума держала в руках красный флажок. Седая прядь выбилась из-под платка и белыми нитями тянулась вслед за ветром. Совсем как у его бабушки.
Он вспомнил, как она, смывая холодной водой кровь из его разбитой коленки, говорила:
- Что бы ни случилось, пой. Тихо, громко, про себя, шёпотом…Как угодно…Пой. Песня лечит душу, унимает тревогу, помогает устоять на ногах.
Бабушка знала много песен. Она пела, когда готовила плов, замешивала
тесто, укладывала Самата спать. Он слушал бабушкины песни, под настроение
подпевал иногда. Рисовал в воображении всё, о чём в них пелось.
Колёса выстукивали по рельсам размеренный ритм. Как дойра в руках искусного музыканта на большом празднике. Равномерный стук соединялся с биением сердца. Сливался в одно целое. Незаметно ускорял темп, волновал, будоражил, лишал покоя.
Самат закрыл глаза. Представил жаркую улицу, прохладу арыков, запах глиняных стен. Вдохнул застоявшийся воздух вагона. Запел, тихонько постукивая пальцами по стене. Про краснобокие яблоки, созревающие каждый год. Крепкие тутовые ветки. Старого ишачка, везущего тяжёлые мешки. Вола с истёртой от ярма шеей. Урожае хлеба, которого ждут в каждом доме. Про высокое синее небо и жаркое солнце. Хрустящие горячие лепёшки. Холодную воду в кувшине. Черные глаза соседской девушки Юлдуз, которой так и не решился сказать, что лучше неё нет на всём белом свете. Волосы её смоляным потоком спускались ниже колен. Кожа шелково мерцала под лучами солнца. Чёрные брови, как крылья ласточки. Смех, как у ребёнка. Чистый и звонкий. Серьёзный взгляд.
- Под чёрной аркою бровей твои глаза, как звёзды светят. Тебя на свете нет милей и краше нет на белом свете…
Голос у Самата был не сильный, но насыщенный и гибкий. Он никогда не стремился с помощью громкости передать смысл и красоту песни. Плавно вёл простую мелодию старых напевов, добавляя словам лёгкий романтический оттенок. Знатоки классики отнесли бы его к лирическому тенору. Сам Самат никогда не задумывался, какой у него голос. Старался петь с тем особенным чувством, от которого бежит по спине холодок. Замолкает и прислушивается даже самый словоохотливый болтун. Бабушка говорила, если по коже побежали мурашки, значит хорошо поёшь. Это был единственный критерий верного исполнения, которым Самат пользовался.
Немного заунывный мотив подействовал умиротворяюще. В вагоне стало тихо. Постепенно стемнело. День закончился уже привычной командой «отбой».
Наутро, после завтрака, парнишка по имени Умид, занимавший верхнюю полку, спросил:
- А про ручную мельницу песню знаешь?
- Какую? - С готовностью отозвался Самат, - кручу я ручку, мелю весь день…?
- …шуршит, шуршит…- негромко затянул Умид.
Из другого конца вагона подхватили:
- …ручная мельница моя...
- А у нас пели иначе, - знакомая мелодия привлекала всё больше людей, - …ручная мельница, без устали кручусь, муки белейшей намолоть я тороплюсь. Хрустит надрывно в жерновах зерно…
Солдаты вспоминали любимые мотивы. Иной раз песня возвращала в прошлое. Вызывала воспоминания, связанные с её содержанием. Событием, к ней относящимся. Реальные истории перемежались с поучительными байками и сказками. Атмосфера в вагоне потеплела. Тревога отступила на второй план.
Остановка на очередной станции была недолгой. Умид побежал за кипятком. Самат остался подле вагона. Разглядывая толпу, он заметил старушку с бидоном воды в одной руке и кружкой в другой. Невысокая, хрупкая, лицо в морщинках. Глаза светлые, как зимнее небо утром. Поверх тёмного платья с глухим воротом, безрукавка. Простой белый платочек под подбородком на узелок завязан. Она зачерпывала кружкой воду, протягивала солдату:
- Выпей, милый. Из святого колодца вода. Силы даёт, от пули вражеской хранит…
В тихом голосе и самом поведении старухи не было никакой настойчивости. Но никто из тех, кому она давала кружку, не оттолкнул руку. Солдаты молча делали пару глотков, возвращали её старушке. Протянула она воду и Самату:
- Прими, милый.
Подбежал запыхавшийся Умид:
- Налей и мне воды, бувижон.
- Сейчас, милый, сейчас.
Старушка зачерпнула новую порцию. Протянула пареньку. В этот самый миг раздался оглушительный паровозный гудок. Прозвучала команда:
- По вагонам.
Эшелон медленно тронулся. На перроне начались суета и неразбериха. Какой-то солдат, торопясь прыгнуть в свой вагон, с силой толкнул старушку. Та, как подкошенная, рухнула на перрон. Кружка упала на рельсы. Бидон опрокинулся. Вода мелкой лужей разлилась под ноги сновавшей толпе.
- Как же так, - огорчённо повторяла бабуля, - как же так!
Колёса набирали обороты. Эшелон неумолимо ускорял движение. Самат и Умид с двух сторон подхватили старушку. Помогли ей подняться. Умид быстро наклонился, поцеловал ссаднённую ладонь морщинистой руки:
- Прости, бувижон.
Вскочил в проезжающий вагон.
По соседним путям, в тыл, неслись платформы. Части инженерных конструкций, станки, ящики, бочки…Рядом с грузом, прямо на платформах, сидели люди.
В двух направлениях, в тыл и на фронт, ехали люди навстречу неизвестности. Никто из них не знал, как сложится судьба тех, которым они сейчас машут.
Чёрные глаза Умида не отрываясь смотрели в одну точку. Пустой взгляд был направлен мимо удаляющегося перрона, проезжающих составов, домов городской окраины. Самат окликнул его:
- Пойдём в наш вагон.
Умид машинально кивнул. Сделал несколько шагов. Остановился, провёл ладонью по лицу, негромко произнёс:
- Не успел я воды выпить. Плохо это. Недолго воевать буду. Убьют меня скоро.
- Не говори так. Беду накличешь.
Остаток дня Умид провёл, молча лёжа на полке, повернувшись лицом к стене.
В середине следующего дня состав остановился. Прозвучал приказ выйти из
вагонов, построиться. Новобранцев распределили по ротам, представили
командиров. Самат с Умидом попали в одно отделение.
На позиции добрались быстро. Короткий марш-бросок разгорячил кровь,
унял тревожные мысли. Лёгкая улыбка появилась на лицах новичков. После дорожной сухомятки с удовольствием съели густую похлёбку. Даже немного добавки досталось. Ночевать расположились в окопах. Укрылись шинелями. Вещевые мешки вместо подушки. Усталость, горячая еда и свежий воздух взяли своё. Несмотря на непривычную обстановку, спали крепко.
- Как первая фронтовая ночь? - спросили наутро новобранцев.
Умид промолчал. Самат ответил с нотками удивления в голосе:
- Спал как убитый…Запах дома приснился. Первый раз в жизни не сон приснился, а запах.
- Как это? - заинтересовался Умид.
- Сам не пойму. Заснул, как в чёрную мглу упал. А запах, как дома, перед ужином: дым, горячий жир, мясо, рис, травы…Так плов пахнет.
- По дому тоскуешь, - успокоил Умид.
Другие солдаты переглянулись между собой.
- Только пловом пахло? - уточнил один из солдат, - запах хлеба, дынь, персиков…
- Только пловом.
- А тебе запах плова снился? - обратился другой к Умиду.
- Нет, - твёрдо ответил тот.
Солдаты снова посмотрели друг на друга. Пожилой пожал плечами.
- Ну и нюх у тебя, - сказал Самату, - не приснился тебе плов. Мы его вчера вон в той воронке прикопали, - махнул рукой вправо.
- Испортился? - поинтересовался Умид.
- Приказ командования. Угощение от местных жителей в пищу не принимать.
- Как так? Хороший плов просто в землю закопать? - удивился Самат.
- Не все местные нам рады. Фашисты запросто себя за обычных людей выдавать могут. Принесли вчера и оставили у края окопа плов. Мы его понюхали, слюну сглотнули. И забросали землёй в воронке. Как ты учуял?
- Сам не знаю, - пожал плечами Самат, - родной запах…домашний.
Умид покачал головой, глянул с сомнением в сторону воронки, вскочил:
- Я понял! Это шутка…для новеньких…сейчас…я…быстро…
Выскочил из окопа. Пожилой солдат только успел крикнуть ему вслед:
- Стой! Назад!
Умид уже был у края воронки. Заглянул. Замер на пару секунд. Поражённый увиденным, забыл об осторожности. Вскочил во весь рост. Взмахнул руками, крикнул:
- Точно, плов! Только его…
Договорить не успел. Протарахтела резкая очередь. На груди парня появились три красные точки. Они мгновенно расползлись неровными бурыми пятнами, пока он медленно падал на землю.
Когда Самат с пожилым солдатом подползли к нему, Умид уже не дышал. В неглубокой воронке была видна разрытая яма с остатками плова. Продолговатые зёрна риса смешались с тёмными комьями земли. Светились жёлтыми искрами между оранжевыми крапинами моркови. На краю ямы лежала крупная дворняга. Вздыбилась на загривке коричневая шерсть. Край хвоста и ушей, как в белую краску макнули. Остекленевшие глаза смотрят на крупные куски мяса, блестящие от жира. Глаза давно остекленели. Зубы обнажились в оскале. В смертельном порыве удерживают недоеденный кусок мяса.