Победитель

памяти моего дорогого брата Виктора посвящаю

Брат, столько лет сопутствовавший мне,
И ты ушёл, куда мы все идём,
И я теперь на голой вышине
Стою один — и пусто всё кругом.
                Ф.И.Тютчев

          Приступаю к написанию этого рассказа 6-го мая 2022-го года, за три дня до даты праздника “День Победы в Великой Отечественной войне 1941 — 45 г.г.”; который будет отмечаться в семьдесят седьмой раз. Свидетелей того события остаётся на белом свете всё меньше, один из них — автор сих строк. Всё это налагает обязанность вспоминать и пытаться оставить соответствующие воспоминания в наследство потомкам. Тем не менее на этот раз решил я написать о своём брате Викторе, который, к сожалению, до сегодняшнего дня не дожил и ушёл из жизни преждевременно вследствие трагической случайности.
          Мой брат родился в Москве 13-го октября 1940-го года, менее чем за год до начала самой кровопролитной войны в истории человечества. Родители назвали его Виктором в честь одной из дальних родственниц по отцовской линии по имени Виктория. Однако имя это, в переводе с латыни, означает “Победитель”. Мой отец, доктор по профессии и знаток европейских языков, не мог этого не знать. Таким образом судьба братишки была отчасти предопределёна.
          На момент рождения братца мне было всего пять лет с некоторым количеством дополнительных месяцев, однако память чётко не зафиксировала того сакрального явления. На факт присутствия единоутробного обратил я внимание только во время эвакуации на Урал, в городе Свердловске. Тогда же появились и первые его фотографии. В те годы был он вполне упитанным карапузом и я, пользуясь своим возрастным преимуществом, не отказывал себе в удовольствии слегка над ним потешаться, припугивая наивного малыша всяческими страшными историями. Безусловно раздражали постоянные напоминания взрослых, о том, что у меня теперь есть младший брат, и что я обязан о нём заботиться, холить и лелеять. Вот я и “лелеял” как мог.
          Время шло. Мы взрослели. К существованию братца возникла привычка; и стал он в моей жизни чем-то неотъемлемым, обязательным и вполне любимым, даже несмотря на некоторые особенности характера, которые почему-то никогда всерьёз меня не раздражали.
          Между тем судьба нашей семьи отнюдь не складывалась просто. В течение всей Великой Отечественной Войны “путешествовали” мы вместе с госпиталем, который возглавлял наш отец. Несмотря на свой для военного уже преклонный возраст и две мировые войны за плечами, оставался он бравым командиром и офицерскую стать сохранял вплоть до своей кончины, которая настигла его 10-го августа 1952-го года. С уходом отца из жизни, она для нас, безусловно, не остановилась, однако тяжесть утраты была неимоверной и даже тёплые и светлые воспоминания о нём вызывали невыносимую грусть, слёзы и тоску.
          Даже в ту непростую эпоху подавляющее большинство еврейских родителей имело непоколебимое убеждение, что их дети должны непременно получать высшее образование. Была в этой убеждённости определённая “сермяжная” правда.   Отсутствие отца здорово осложняло осуществление этой идеи — бедная мама еле сводила концы с концами. Как бы то ни было, я вполне успешно поступил в МЭИ, но для Виктора подобный шаг оказался проблемным. Учился он весьма средне, не пытаясь добиваться грандиозных успехов в учебной рутине. Однако, скорей всего, не без маминого влияния решил, что обязательно должен стать врачом “как папа”. Первый заход в МедВУЗ оказался безуспешным. Помимо того, что его теоретическая подготовка не была достаточно обширной и глубокой, бытовавший в стране недекларируемый антисемитизм усугублял проблему.
          В это время кто-то из знакомых подсказал удачный ход. Недалеко от места нашего проживания располагалось медицинское училище номер два имени Клары Цеткин. Неутомимые местные острословы трансформировали его формальное название следующим образом: “Мудва имени Клары Целкин”. Готовило оно в основном акушерок, а имя известной немецкой коммунистки носило потому, что она лично принимала участие в его организации. Юноши редко проявляли желание там учиться, поэтому принимали их туда охотно. Таким образом наш Витя в то заведение успешно и поступил. Отучившись положенный срок, получив дипломом медицинского работника среднего звена, двинулся он дальше вперёд и стал, таким образом, студентом хирургического факультета Первого Московского Государственного Медицинского Института имени Сеченова. Вот это была уже настоящая Победа — своё имя начал он оправдывать.
          Ещё в процессе поступления в МедВУЗ столкнула судьба Виктора с одной из абитуриенток, стройной волоокой брюнеткой, поступавшей на САНГИГ (факультет санитарных врачей). Это была хрупкая, деликатная девушка из вполне благополучной, обеспеченной еврейской семьи, которая обитала в добротном доме “сталинской” постройки неподалёку от центра столицы. Их с Витей роман развивался весьма интенсивно — вскоре после совместной поездки в Ленинград Тамара забеременела, и свадьба не заставила себя ждать. Однако большого счастья тот брак не принёс ни ей, ни ему. Судьба Тамары, увы, не щедро одарила её счастьем. Вследствие определённых коллизий совместная жизнь с моим братом не состоялась. После развода она свою личную жизнь никак не устроила. В 1991-ом году уехала в Израиль на ПМЖ, где вскоре тяжко заболела и скончалась в совсем ещё не преклонном возрасте. Да будет светла память о ней переживших её родственников и потомков!
          Сын Тамары и Виктора, мой племянник Александр (в семейном кругу — Алик), который родился 6-го июля 1963-го года, живёт теперь в США, в городе Чикаго. Он служит раввином, имеет огромную семью в состав которой, кроме него самого и его супруги, входят одиннадцать (!) детей. С ним я поддерживаю связь и мне, несмотря на расстояния, он духовно очень близок, хотя я человек абсолютно не религиозный (что постоянно откровенно подчёркиваю устно и письменно).
          Расставшись с Тамарой, Витя в течение целых двадцати лет прожил с мамой, сначала в той самой шестнадцатиметровой комнатушке, которую я описывал в предыдущих рассказах, затем в небольшой двухкомнатной квартирке на Преображенке, полученной в результате долгих перипетий не без моего участия. Работая в медицинских учреждениях, где представительниц противоположного пола хватало с избытком, брат положением холостяка отнюдь не тяготился. Несмотря на то, что он всю свою жизнь прислушивался и дорожил моим мнением, мы никогда не обсуждали с ним данной проблемы. Его образ жизни не казался мне слишком экстраординарным, да и не моё это дело вмешиваться в дела взрослого самостоятельного мужчины. Однако, мой сын Лев однажды заявил мне, что в детстве ему часто казалось, что дядя Витя приходил к нам в гости “всё время с разными тётями”. Нашу маму такой его образ жизни видимо тоже вполне устраивал. В конечном итоге он всегда был рядом, маме служил опорой и даже принимал скромное, посильное участие в ведении домашнего хозяйства, например, раз в неделю пылесосил всю квартиру.
          Тем не менее однажды он всерьёз собрался сходиться с одной из своих многочисленных пассий, обладательницей вдохновляющего поэтического имени — Муза. Как-то летом он даже прикатил с ней на нашу дачу на своём новеньком “Москвиче”. Его пассия, довольно-таки миловидная стройная современная дамочка, носившая модную по тем временам короткую стрижку, протягивая всем изящную холёную ручку, самоуверенно представлялась: “Муза Александровна”. Даже двенадцатилетнему Лёвке эту свою ручонку подала. Однако наша строгая в подобных делах мама, заседавшая во главе “педсовета”, категорически не одобрила кандидатуру новой музы для молодого хирурга и предприняла все меры, чтобы эта партия не состоялась, в результате чего наш Орфей в течение ещё некоторого времени был обречён бренчать на своей “лире” в одиночку.
          Витиному “Москвичу” посвящаю отдельный абзац, ибо автомобиль тот этого достоин. Итак, в конце семидесятых годов прошлого века страна готовилась к проведению летних Олимпийских игр, которые ожидались в 1980-ом. Перед основным мероприятием проводилось много дополнительных и сопутствующих. В частности, одним из них была новая денежно-вещевая лотерея под названием “Спринт”, имеющая целью дополнительного финансирования предстоящих олимпийских игр. Шагая с работы устало, Виктор Львович остановился у киоска и, подчиняясь сиюминутному порыву бросить вызов судьбе, приобрёл три билетика, заплатив по рублю за каждый.
Через некоторое время в моей квартире на Речном Вокзале нервно и тревожно зазвонил телефон.
          “Боря, у нас ЧП!” — раздался из трубки мамин голос, в котором явно звучало напряжённое тремоло.
          “Мама, что случилось?” — отозвался автор сих строк.
          “Витя выиграл машину — автомобиль “Москвич” в лото!”
          Мама вовсе не собиралась меня разыгрывать — событие являлось абсолютной реальностью. Для моего брата, как и для всех нас, подобный оборот дела стал полнейшей неожиданностью. Автомобилями Витя никогда не интересовался, управлять ими не умел и приобретать водительское удостоверение тоже, кажется, не собирался. Единственным шофёром в нашей “гигантской” семейке был ваш покорный слуга, возивший на малолитражном “Жигулёнке” многочисленную родню в основном летом на министерскую дачу в подмосковных Жаворонках, которую Дмитрию Григорьевичу Котилевскому (отцу моей первой супруги) предоставляло Министерство Энергетики СССР соответственно занимаемому им посту. Встал вопрос о том, чтобы получить выигрыш в денежном эквиваленте, но тут Виктор Львович вдруг неожиданно влюбился в автодело, заявив, что всю жизнь мечтал оседлать “железного коня” и даже записался в автошколу. Тем временем свежохонький “Москвич” Ижевского Автозавода получил я и принялся его обкатывать. Но и здесь не обошлось без коллизии. Моя многочисленная родня, эксплуатирующая автора сих строк как савраску, нуждалась в отдыхе на свежем воздухе — поэтому в начале и в конце лета её с многочисленным скарбом необходимо было перевозить по маршруту Москва-Жаворонки-Москва. В тот роковой для “Москвича” августовский день я томился в ожидании, с тоской в душе наблюдая те бесконечные, суетливые и бесшабашные сборы, слушая громкую какофонию всяческих возгласов, крики детей и вопли в их сторону, сотрясавшие стены фанерной дачной избушки, посматривая на часы и соображая, что тащиться придётся в бесконечной пробке по запруженной автомобилями “минке”. А тут эта сумочка, забытая бабушкой, царствие ей небесное, о которой она вспомнила лишь тогда, когда мы на забитом до отказа лотерейном выигрыше моего брательника, с пирамидой Хеопса сооружённой над его крышей, отдалились от осиротевшей дачки на весьма приличное расстояние! Ну, и погнал ваш покорный слуга на новеньком “Москвичонке” по просёлочной дороге, аки лихой казак, подскакивая всякий раз на рассыпанных тут и там кучках гравия. Ну, нервничал, естественно! И вдруг тот Запорожец ... неожиданно ... справа! И откуда он только взялся, чёрт бы его побрал! Короче говоря, “обновил” я Витькин выигрыш с заменой крыла. Вообще с этой машиной случилась масса приключений — даже угон. Тем не менее чем не ПОБЕДИТЕЛЬ был мой братец?! Можно даже сказать — Олимпиец!
          В начале 80-ых годов, не без содействия одного из сослуживцев, познакомился Виктор с дамой по имени Алла, фамилия которой очень напоминала ту, что носил один известный миру поэт, погребённый на одном из венецианских островов. Они сошлись, оформили брак, сыграли свадьбу. В торжестве я участие принимал, “мёд, пиво пил”. Виктор однажды бросил вскользь, что “женился по расчёту”. Действительно, по меркам того времени, его невеста обладала весьма солидным капиталом: у неё имелась двухкомнатная квартира (абсолютная копия маминой), в которой она проживала в гордом одиночестве, плюс гараж, в котором коротал время наипрестижнейший по тем временам автомобиль “Волга”. Подобное приданое в те времена считалось практически эквивалентным царскому. Тем не менее мне кажется, что мой брат не мог руководствоваться одним только “голым” расчётом. Ну, не был он равнодушным прагматиком! Их совместная жизнь продлилась вплоть до кончины Виктора Львовича. Однако позволю себе воздержаться от изложения моего личного отношения к тому альянсу. Не моё это дело.
          Ярким эпизодом той “прошлой жизни” было торжество, посвящённое восьмидесятилетию нашей дорогой мамы Сони. Произошло это событие в сентябре 1982-го года. Несмотря на солидный возраст мама всё ещё вполне обладала необходимой жизненной энергией, и (помню как сейчас) наготовила к праздничному столу всякой всячины отменного вкуса и аромата. Как и почти все еврейские мамы делать это она умела, а, самое главное, смогла осуществить свой замысел. Мама от природы являлась личностью чрезвычайно общительной. В результате за её столом собралась разнообразная и достаточно интересная компания.
          Несмотря на то, что торжество, если не ошибаюсь, проводилось в выходной день, Виктор Львович за столом в первые его часы не присутствовал. Он работал. Зато пришёл его сын — Алик, которого мы, по определённым причинам, видели редко. В те времена он ещё не был раввином, хотя к соответствующим идеям проявлял уже тогда заметный интерес. Вообще-то по образованию он — музыкант, его основными инструментами были фортепиано и скрипка. Музыке он учился основательно, упорно и настойчиво. С отличием окончил две музыкальные школы, а в ту пору был студентом музыкального училища при московской консерватории. Однажды он встречался с нашим родственником — Володей Рубиным, известным советским композитором, который его музыкальные таланты весьма высоко оценил.
          Но в маминой небольшой квартирёнке кроме гитары не было иного музыкального инструмента. Гитару эту приобрёл мой брат, одержимый желанием научиться на ней играть. Скрупулёзно разучивал он незамысловатые аккорды мелодии очень “содержательной” детской песнёнки, текст которой состоял из следующих слов: “Сашка и Гришка делали дуду. Сашка и Гришка сделали дуду. Ой дуду, дуду, дуду, дуду, дуду. Ай дуду, дуду, дуду, дуду, дуду...”. В пору этого увлечения каждый наш с ним телефонный разговор начинался с демонстрации свежеприобретённых навыков исполнения той мелодии, и заканчивался, как правило, тем же. Минимум полгода продолжались его экзерсисы. В конце концов, мой брат охладел к той гитаре как к большинству своих пассий и хладнокровно бросил её, забыв на следующий день.
          Когда Алик взял в руки, брошенную отцом пассию ... то есть гитару, и умело перебрал её нежные струны, сразу стало ясно с кем мы имеем дело. Как писал незабвенный мой старый знакомый Александр Трифонович (см. рассказ “Одинокая гармонь”): “Только взял боец трёхрядку, сразу видно — гармонист”. Заслышав первые аккорды, автор сих строк поспешно пересел к племяннику-музыканту поближе, и весь тот памятный вечер мы с ним были “главными звёздами, сиявшими на арене”. Я вдохновенно пел, под его аккомпанемент — мы исполнили практически все хиты того времени. Мой лирический баритон звучал не хуже Магомаева, Кобзона, Лещенко, Высоцкого и мало тогда ещё кому известного певца Макаревича.
          Заглянула к маме на огонёк и соседская парочка — два молодых артиста московских театров Нелли Пшённая и Алексей Шейнин с их пятилетней дочкой Женей. Маме очень нравилась их семейка, они стали добрыми приятелями. Ваш покорный слуга на торжестве том присутствовал в сопровождении первой супруги Людмилы Дмитриевны, но мы пришли к маме не одни.  Где были в то время наши дети, я не помню, наверное, в армии. Но это не важно. Зато у нас в гостях тогда по случаю оказались родственники — танцоры известного дагестанского ансамбля “Лезгинка” Зоя и Володя Гонибовы (о них подробнее в рассказах “Снегопад” и “Чирюрт”). Идея станцевать “Лезгинку” в малогабаритной маминой квартире вышла бы за рамки реальности, но то, что за столом сидели, ели и пили за мамино здоровье, произнося изысканные тосты в её честь, аж четыре заслуженных артиста было действительно замечательно. Этот факт маме весьма польстил — она это заслужила.
Витя, всё ещё живший тогда с мамой, пришёл позже всех гостей, вернувшись с работы с огромным букетом алых роз для неё. С искренней сыновней нежностью он обнял обожавшую его старушку, поздравил с юбилеем, выпил залпом рюмку водки и сел за стол. Он любил заводить разговоры, рассказывая живо, ярко и интересно, о своей профессии и рабочих буднях, всяческих коллизиях и нюансах. Работу свою он искренне любил и никогда ей не изменял. Ей, может быть единственной, он хранил верность в течение всей своей жизни.
          Судьба моего брата была к нему скорей благосклонна, чем наоборот. Начиная с середины восьмидесятых годов теперь уже прошлого века Витя с Аллой много путешествовали. Распрощавшись с автомобилями, они приобрели японскую видеокамеру, которая запечатлевала фрагменты их счастливой совместной жизни. У Витьки, надо отдать ему должное, получались весьма недурные любительские съёмки. Запечатляемый видеоряд он всегда сопровождал спонтанными устными комментариями. Таким образом, кадры его фильмов оживали, выгодно отличаясь от банальных молчаливых лент, которые обычно производит подавляющее большинство любителей. Да и снимал он ровно, камерой не тряс и её постоянно не дёргал. Твёрдая рука хирурга! Короче говоря, оператором он был бы классным. А комментарии его всегда блестели остроумием. Путешествовали они в основном по Европе. Несколько раз Витя побывал в гостях у сына в США. Встречался там и со своими приятелями, которые туда на ПМЖ смотались. Основного его американского кореша звали Лёвкой Фундатером. Он был очевидно такой же “пацан” как и мой Витька, и они порой вместе чудили, дурачились и творили всякую чепуху. Витька это потом с упоением рассказывал во время застолий, даже как будто немного хвастался своими прикольными победами. Упоминая своего приятеля Лёвку, он обычно характеризовал его так: “130 килограмм живого веса”.
          Побывали они как-то раз в гостях у наших родственников в Швейцарии. Это путешествие вообще достойно пера какого-нибудь профессионального литератора типа Зощенко или Довлатова. Швейцарцам надолго запомнился их визит. Не хочу вдаваться в детали, образно говоря, этот “поход за зипунами” можно сравнить с посещением братом Али Бабы полной драгоценностей пещеры разбойников, но с гораздо более благополучной развязкой. Швейцарские “корсары”, в отличие от кровожадных восточных коллег, не стали расправляться со сладкой русской парочкой, а благосклонно выполнив практически все их настойчивые просьбы, касающиеся в основном всяческих материальных приобретений, увенчали этот сонм даров двумя билетами на самолёт до Москвы, довезли “победителя” с его супругой до аэропорта и, перекрестившись, долго, со слезами умиления и облегчения на глазах, смотрели вслед набирающему высоту авиалайнеру.
          Летом 1989-ого года мы втроём (я, Виктор и Алла) отправились в путешествие на Землю Обетованную. Основной целью того вояжа, как и визита в Швейцарию, было погостить и пообщаться с дальней зарубежной роднёй. История израильских и швейцарских родственников и их возникновения в нашей жизни и судьбе очень долгая — об этом нужно писать отдельный рассказ, чем, может быть, я когда-нибудь займусь, если позволит состояние здоровья. Добавлю одну лишь маленькую ремарку: в СССР иметь родственников за рубежом было отнюдь не престижно, а скорей — опасно. Советская Власть была категорически против поисков и поддержки подобных связей. Итак, Израиль. Несмотря на некоторое улучшение отношений с так называемым “коллективным западом” вообще и с государством Израиль в частности, прямых авиарейсов туда в те времена не существовало, поэтому мы летели через Будапешт. Иметь на руках серьёзные суммы в иностранной валюте советскому человеку тоже не было положено, поэтому данная опция была ограничена всего лишь тремя сотнями долларов на персону. Зато интересные встречи стали происходить уже в аэропорту. Там мы встретились и пообщались с нашим киномэтром Станиславом Говорухиным. Прибыв на место, мы поселились в доме наших дальних родственников, пожилой пары, звали которых Джуди и Аарон — они принимали нас очень тепло и радушно. В частности хочу сказать, что они щедро спонсировали нас, иначе тех трёхсот баксов на каждого хватило бы дня на два. Из всей нашей туристической микрогруппы иностранным языком (английским) владел только ваш покорный слуга, что налагало на меня определённые обязанности и ответственность. Во время той поездки с нами случилась масса всяческих, порой весьма забавных, приключений, наиважнейшими из которых были несомненно встречи с интересными людьми. Кульминационным событием явилось посещение концерта Игоря Губермана, с которым я знаком лично, и там же мы познакомились ещё вдобавок и с Александром Городницким. Наши дальние родственники и их судьбы сами по себе интересны и заслуживают внимания. Увы, формат небольшого рассказа не позволяет мне всё это сюда “упаковать”. Резюмируя, скажу, что наша поездка, несмотря на всяческие нюансы, была прекрасна и увлекательна и я очень благодарен моему брату, за то, что он составил мне добрую компанию.
          Окончив Первый Московский Мединститут, всю остальную свою жизнь работал Виктор Львович хирургом в различных московских городских клинических больницах. Длилось это порядка полувека. Не берусь описывать подробно его трудовую биографию, но позволю себе смело утверждать, что хотя он и не “хватал звёзд с неба”, не защищал научных диссертаций и не занимал административных должностей, в своей области медицины ориентировался свободно и был профессионалом высокого уровня, большинство коллег ценило его и уважало, и, что немаловажно, он накопил огромный профессиональный и жизненный опыт.
          Политикой Виктор Львович интересовался как все мужчины, то есть в основном кухонно-кулуарно, однако в членах единственной в ту эпоху легальной Коммунистической Партии Советского Союза не состоял и активного участия в политической жизни не принимал. Тем не менее произошло в его жизни одно событие, которое абсолютно случайно на краткий момент вознесло моего братца не просто на политическую вершину, а на самый что ни на есть политический Олимп. Сейчас опишу этот эпизод поподробней, надеясь, что Читателю он будет интересен.
          Начну с небольшого географического экскурса. “Начинается земля, как известно, от Кремля”, — написал наш любимый поэт Владимир Владимирович. А Кремль стоит на берегу Москвы-реки, которая петляя по городу, несёт свои воды в реку Оку. В Северо-Западной части Подмосковья в Москву-реку впадает другая менее полноводная речонка под названием Истра. Место, где сливаются эти две водные артерии, весьма живописны и издавна облюбованы москвичами в качестве мест отдыха и досуга. Невдалеке там, кстати, расположен известный Новоиерусалимский Монастырь и старинное поселение под названием Петрово-Дальнее. В последнем уже в советские времена, появился научный городок под названием “Мечниково”, наречённый таким образом в честь известного русского учёного, а бывшую барскую усадьбу приспособили для отдыха трудящихся, в основном служителей медицины. Туда и отправился на отдых по профсоюзной путёвке мой, уставший от трудов праведных, братец летом 1969-го года.
          Вернувшись оттуда, Витя с энтузиазмом поведал близким, в том числе и мне, случившуюся с ним любопытную историю. Оказалось, что недалеко от места, где он отдыхал, ближе к берегу реки располагалась так называемая “Госдача”, в которой прежде проживал управляющий делами ЦК КПСС по фамилии не то Степанов, не то Семёнов. После очередного “дворцового переворота” отстранённого от власти Никиту Сергеевича Хрущёва отправили доживать век именно в эту резиденцию. Непредсказуемой проказнице судьбе было угодно пересечь пути моего брата с вышедшим в отставку лидером страны.
          При пансионате для медработников несли службу два сторожа: отец и сын. Помогала им в этом огромная немецкая овчарка, паёк которой тоже наверняка “оплачивался” ведомством на Лубянке. Периодически “сторожа” собирали небольшую группу отдыхающих и вели на экскурсию созерцать местные достопримечательности. Одним из них была Госдача, где пребывал Хрущёв, совсем даже не репрессированный, как это бывало прежде, а вполне живой и здоровый. Многие понимали, что делалось это всё специально, дабы продемонстрировать народу демократичность новой власти. Когда очередная группа “экскурсантов” приблизилась к забору “особого объекта”, мой храбрый братишка громко и зычно приветствовал бывшего председателя: “Здравствуйте, Никита Сергеевич!”. В тот самый момент низвергнутый с трона коммунистический экс-царь-батюшка Советского Союза мирно восседал на деревянной скамеечке и в огромный чёрный бинокль рассматривал противоположный берег Истры, где две молодые женщины, согнувшись в поясницах, полоскали бельё в речной воде. Знаменитая на весь мир лысина Никиты Сергеевича свежевыпеченным блином, лоснясь, сияла на солнышке, а её владелец, хотя и был сильно увлечён зрелищем, всё-таки от него оторвался, встал и подошёл к забору.
          Оглядев небольшую группу пришедших, он пристально, слегка прищурившись, взглянул на Виктора и вдруг неожиданно пригласил его войти на территорию дачи через маленькую, малоприметную калиточку. Их беседа произошла в небольшом уютном тенистом садике на территории резиденции. Первым объектом беседы стал тот самый огромный чёрный бинокль, который всё ещё держал в руках отставной лидер. “Это цейсовский, — пояснил Никита Сергеевич, — Аденауэр подарил”. Если не ошибаюсь, в 1955-ом году первый послевоенный немецкий федеральный канцлер нанёс визит в Москву и договорился с Хрущёвым об освобождении и возвращении в Германию всё ещё остававшейся в СССР части контингента немецких военнопленных.
          Виктор безусловно несколько смутился неожиданным приглашением, но вдруг набравшись куража, спросил-таки у Хрущёва каково его мнение о свежеизданном в то время сборнике мемуаров маршала Жукова. Собеседник очень живо откликнулся на эту тему: “Не читал и читать не собираюсь. Там всё — неправда. И вообще это не он писал”. Ну, в том, что “не он писал”, несомненно, присутствовала доля истины. А вот, что там ещё не так, послушать было интересно. Прежде всего, Никита Сергеевич обрушил поток своей критики на эпизод кончины генерала армии Ватутина: “Он там написал, что это я виноват в той смерти. Вы же Виктор — доктор, вы же понимаете, что у Ватутина была скоротечная гангрена, вся Медакадемия съехалась его спасать, но никто ничего сделать не смог. Причём тут Хрущёв?!” — возмущался бывший руководитель страны. “Или вот ещё одно упоминание обо мне, — продолжал он, из чего Виктор понял, что книгу он читал и очень даже внимательно, — Жуков пишет, что я на фронте часто устраивал званые обеды на которых собиралось высшее общество. Это абсолютная неправда! Шикарные обеды с выпивкой и закуской “закатывал” не я, а он со своей тогдашней подругой”. Хрущёв употребил аббревиатуру ППЖ, которую мне, в память о знаменитом маршале, повторять неуместно, тем более, что он потом на ней женился. А дочери Жукова я однажды даже сдавал экзамен по марксизму-ленинизму. Однако Никита Сергеевич не унимался: “Они как раз в это время только сошлись и пышные обеды способствовали его популярности”.
          Братец мой сделался “весь внимание”, а отставной политик вошёл во вкус и продолжал вспоминать. Жукова он оставил в покое и приступил к рассказу об аресте Л.П.Берии. Значительно позже тот же самый сюжет подробно изложил его сын Сергей Никитич в статье, опубликованной в югославской газете “Борба”. Но в той беседе на берегу реки Истры прозвучало это всё впервые как откровение. Хрущёв рассказывал, что он одним из первых заметил, как сразу после смерти Сталина Берия стал исподволь прибирать власть к своим рукам. Никита Сергеевич это заметил, прочувствовал и понял, что настало время действовать. Соблюдая строгую конспирацию, он поздними вечерами приезжал к членам Политбюро, убеждая их сплотиться и арестовать неудержимо рвущегося к власти Лаврентия Павловича. Отставной лидер рассказывал Виктору о встречах по этому поводу с Ворошиловым, Маленковым, Микояном и Молотовым. Каждому из упомянутых он давал краткие, но ёмкие характеристики. Брат мой внимал рассказчику с не ослабевавшим вниманием. Время летело незаметно. Повествовал Хрущёв и о самой процедуре ареста, не скупясь на яркие краски и выражения. “Это вам, доктор, не аппендицит вырезать!” — воскликнул он.
          Впоследствии Виктор неоднократно повторял свой рассказ о той встрече. Я многое помню, но бумаге не доверяю, ибо слишком велика ответственность. Вскорости после того как брат поведал мне ту историю, отправился автор сих строк на традиционное в нашей фирме осеннее заседание Техсовета в Хотькове. Вечером, прогуливаясь на пленэре, пересказывал коллегам впечатления моего брата от встречи на берегу Истры. Меня слушали как знаменитую Шахерезаду, рассказывавшую сказки “тысячи и одной ночи”, а, может быть, даже и внимательнее.
          Ну, что ж, мне, кажется, удалось изложить основные вехи биографии моего меньшого братца. Безусловно, далеко не всё о нём рассказал, но если бы попытался описать его жизненный путь подробней, можно было бы легко изваять целый роман или большую повесть. Перечитав изложенное выше, мне показалось, что я недостаточно раскрыл его характер, и теперь хочу этот недостаток восполнить. Прежде всего, необходимо сказать, что мой брат, несмотря на унаследованную от отца и мамы интеллигентность (в этом плане наша наследственность более чем достаточна) всю жизнь прожил, оставаясь во многом “большим ребёнком”, несмотря на то, что в плане габаритов вымахал крупным и рослым мужиком. Он прожил всю свою жизнь, будучи искренним шутником и юмористом, порой, увы, позволяя себе шуточки весьма скабрёзные, но ничуть не вульгарные. Но это было издержкой его профессии: врачам, как известно, присуща известная степень цинизма. Он был весьма жизнерадостным и неутомимым. Он был общительным и радушным, любил своих друзей и родню, и они платили ему взаимностью. Мой сын Лёвка рассказывал мне что, когда “дядя Витя” приезжал сюда к нам в 2004-ом году, и они вместе посетили Париж и Брюссель, он чувствовал себя с ним как с приятелем-ровестником, несмотря на практически четвертьвековую возрастную разницу, — эта поездка их очень сблизила. Позже Витя приглашал нас всех в путешествие на корабле по норвежским фьордам, но, увы, никто из нас тогда не мог составить ему компанию, поэтому вынуждены были отказаться, о чём до сих пор жалеем.
          Последний его визит в наши края состоялся в конце 2014-го года. Они приезжали вдвоём с Аллой, останавливались у нас, мы неплохо провели время, встретили новый 2015-ый год, но, к сожалению, последний вечер, когда они уже паковали вещи, собираясь в обратный путь, был омрачён дурацким бытовым конфликтом с последующим скандалом. Нелепая и идиотская произошла сцена! На следующее утро, в аэропорту, куда отвёз нас Лёвка на взятом на прокат автомобиле марки Ауди, Виктор, прежде чем уйти в зону контроля и досмотра, обращаясь ко мне, воскликнул: “Ну, обними хотя бы брата на прощанье!” Я обнял моего “победителя”. В последний раз в жизни. Через год его не стало. Эх, Витя, Витенька, если бы Ты знал, как мне Тебя не хватает!
          Пишу эти строки, сидя в моём скромном кабинетике-спальне, прожив уже почти четверть века в глубинке европейской провинции, с ностальгической грустью вспоминая былое, в то время как мой брат Виктор смотрит на меня, улыбаясь несколько таинственно, и, может быть, даже благодарно за то, что я его не забываю, с небольшого портрета, который стоит с левой стороны моего старого письменного стола.