Каверна. Часть первая. Глава 21

21

Благо, у меня была общественная нагрузка, которая отвлекала и не давала скучать, как избалованный ребенок.

Тогда и произошел один инцидент.

Как я уже говорил, наш заведующий отделением – Хапузов Заур Каральбиевич, был ревностный блюститель порядка и ношения масок, что мог поругаться даже с посетителями, родственниками больных, довольно в грубой форме. И тем более, он не раз скандалил непосредственно с пациентами, невзирая на то, его это больные, или какие-либо другие.

Я проходил мимо и не обращал внимания на крики Заура, когда, бывало, тоже был замечен в коридоре без маски. Но нервы крепкие не у всех, и частенько можно было наблюдать сцены скандалов, заводилой и первым участником которых был Хапузов. Он пытался поставить себя начальником, беспрекословным лидером, чтобы полностью контролировать ситуацию в отделении, и в этом порыве перегибал палку.

Говорили, что Хапузов подрабатывает фтизиатром в селе. Успевает давать интервью на республиканском телевидении по проблемам туберкулеза, где высказывается о том, что туберкулезом в основном болеют неблагополучные персонажи: алкоголики, наркоманы, бомжи, неудачники и прочие социально незащищенные. При этом сам пытался в максимально короткие сроки социально защититься. Рос, как на дрожжах.

За время, проведенное мной в больнице, Хапузов прибавил к бронзовой табличке: «Заведующий отделением, Хапузов Заур Каральбиевич, кандидат медицинских наук», дорогую дверь, надежно охранявшую кабинет, ценность которого возросла за счет приобретения им новейшей оргтехники. Еще пересел с дряхлого «Мерседеса» на новый «Шевроле», странный гибрид универсала и минивена, пухлой формой напоминавший своего хозяина. Короче говоря, наш заведующий крутился, как мог.

Так вот, нашла коса на камень! Вторым участником инцидента стал Муха - молодой парень, болеющий кроме туберкулеза и сахарного диабета, еще и нарциссизмом. Кстати, ходили слухи, что диабет у него развился на нервной почве, после драки, где его сильно побили. После этого случая он мог быть приравнен, по моему мнению, к контуженому – «заводился с пол-оборота». Хотя на первый взгляд производил впечатление воспитанного и даже симпатичного молодого человека.

Это он приходил тогда с Хусом ставить Володю на место за нападение на Альбу, и бросалось в глаза, что кулаки у него чесались. После себя Хус загрузил за больницей Муху, еще до меня, но Муха не справился, за две недели наломал дров, нагрубил и поднял руку на Барукаева Юру – хирурга. Юра мог ему шею свернуть, но… как настоящий врач, повел себя достойно. Муху просто выписали на некоторое время, потом опять положили, в другое отделение, разумеется.

Сообщили новость - Муха подрался с Хапузовым!

Я пошел на второй этаж к Мусе, так как не знал, в какой палате лежит Муха.

- Муса, где Муха? Позови его, - попросил я.

Муса вышел из палаты, вернулся.

- Сейчас придет, - сказал он насторожено. – Ты по поводу кипиша?
- Да. Хочу послушать, что Муха скажет.

Муха зашел в палату немного резко, как в случаях, когда подразумевается неприятный разговор. Но меня он толком не знал и держался учтиво, заметно нервничал.

- Что случилось, Муха? – поинтересовался я.
- Ты про это?.. – спросил он, показывая в сторону двора.
- Да про это… С Зауром что у вас получилось?

Глядя, как Муха держится, я подумал: «Делает вид, что не понимает, будто такое с ним происходит каждый день».

- Он сам выморозил, - начал Муха уверено. – Мы шли с Рыжим по аллейке во дворе, стали петарды взрывать. Тут высовывается этот боров с третьего этажа и начинает орать на всю больницу: «Дураки, придурки! Идите отсюда!» Я ему кричу: «Это ты мне?» Он кричит: «Да, тебе, вам, придурки!» Я ему кричу: «Я сейчас поднимусь, ты это повторишь?» Он что-то еще пропиз…ел и исчез. Я пошел на этаж, поговорить с ним, не орать же на всю больницу. Поднялся в хирургию, иду по коридору… Он со стороны отделения диагностики идет мне навстречу. Я иду так энергично, быстро, получается – мы сходимся… И прикинь, он меня с ноги сносит!
- Как сносит? – не понял я.
- Так, с ноги! У него масса за сотку, сам знаешь. Я из тапочек выпрыгнул, упал… в хирургии пол же кафельный, скользкий.
- Ты в тапочках был?
- Да, в этих, - показал Муха ноги. – А дальше, у меня забрало упало, инстинкт сработал. Я подскочил, ударил его, очки разбил. Потом схватил, чтоб не вырвался и быстро набил ему еб…ло. Остановился, когда он на одно колено упал. Там народу сбежалось… Даха меня за руки схватил. Я ему прошипел: «Отпусти или сам щяс получишь». След его и простыл. Трусоватый тип, – повеселел Муха. – Еще Тёма с кем-то выбежал на шум. Начали рычать на меня. Я им нагрубил конкретно. Этого, кто с Тёмой был, я чуть не потащил драться. Короче, меня переклинило… Там шум, гам, все врачи, медсестры сбежались. Кто-то мусоров вызвал. Но Заур, насколько я знаю, заявление писать не стал.
- М-да, Муха, в натуре тебя переклинило. Наломал ты дров, - призадумался я. – Некрасиво все это, некрасиво.
- Он же первый начал. Я и не думал с ним драться… Что я дурак, что ли? – посмотрел Муха на Мусу, ища поддержки.
- Ну-ну, Муха… Начал он, согласен. Но ты его спровоцировал.
- Почему это? – уставился Муха.
- Значит, кричать на всю больницу нельзя, а взрывать петарды можно? Правильно он вам замечание сделал. Может, не в такой форме, конечно. А зачем ты на этаж поперся? Сходиться с ним начал?.. Мало ли кто что с балконов кричит. Что ты ведёшься?.. Короче, ладно. Кто прав, кто неправ - поговорим еще. Но как бы там не было, Муха, завтра же зайдешь к Зауру и извинишься. Он заяву не написал. Ты должен к нему подойти. И ты уже неправ, раз довел до этого. Понял?

Муха согласился и опустил голову.               

Я пошел в хирургию к Тёме. У Тёмы был Керя и еще много народа. Все стали негодовать на поведение Мухи. Заур не подарок, почти каждый, кто здесь присутствовал, имел в свое время конфликт с ним, но Муха перешел все границы.

- Теник, прикинь, - звенел металлом Тёма. – Ладно, этот Заур самодур!.. Я сам с ним хаялся сто раз! Но этот баклан попутал, на меня тявкает! Кере нагрубил, тянет его куда-то. Керя тоже бык, я его с трудом в палату затолкал, от греха… Короче, буянит этот… не знаю, как назвать? Грубо не хочется, – завис Тёма.
- Хулиган.
- Точно, Теник, ты всегда правильно подчеркнешь. Хулиган! Этот хулиган нас с Керей оскорбил! Сильно оскорбил! И это все на людях… Никто за два года, пока я здесь лежу, со мной так себя не вел. Меня тут все уважают. Надо наказать, Теник.
- Въеб…ть его надо! – вставил Альба. – Ты, Тенгиз, лояльный слишком. Тут этого не понимают. Надо их бить. А ты только с девками гуляешь.
- Не нравиться? Давайте соберемся… Кто за больницу загрузится? Я хоть сейчас груз передам.
- Ладно, ладно, - вмешался Тёма. – Не горячись сразу, за это разговор не идет. Кстати, правда - ты предлагал Кишу за больницей грузиться? – сощурился он, пристально приглядываясь.
- Да, правда. Киш стал инициативу проявлять по общим вопросам. Я прямо в лоб сказал – дерзай. Он отказался.
- Росомаха! Ну ты росомаха! – засмеялся Тёма. – Так в России говорят?
- В России по-разному говорят. Короче, соберемся, поговорим, к чему придем - так и поступим. Всех послушаем. Там говорите, - посмотрел я на Альбу, - а то некоторые по углам базарят, а на сходняке молчат.

Тёма, пытаясь «сгладить углы», кинулся обниматься. Он боялся, что своей прямотой я ему всех прихлебателей по иглотерапии распугаю.   

Перед сходняком надо было поговорить с Зауром. Как-никак заявление он не написал, заслуживает уважение, да и в любом случае.

Вообще, вопросы в нашем заведении старались решать на месте, не выносить сор из избы. Лишь в каких-то особых случаях звонили в милицию. Милицию, а конкретно, участкового такое положение дел устраивало, кто захочет лишний раз бывать в инфекционной больнице.

Я встретил Бажу, человека старой закалки, бывалого, но теперь прибитого болезнью. Бажа предупредил, что меня искал Заур, вернее, подходил к нему и справлялся, кто теперь «на коне?» Выразил сожаление, что не сам Бажа, как в былые времена, и пошел посмотреть меня в палате.

- По этому поводу? – спросил я.
- А по какому еще? – просипел Бажа. – Он даже не знал, что ты…
- Правильно, зачем ему?.. Пока жареный петух не клюнет.

Контактов с Зауром Каральбиевичем у меня не было, несмотря на то, что я уже восемь месяцев лежу в отделении, которым он заведует, не считая крикливых замечаний по поводу маски. Кроме одного случая. Когда весной вместо сбежавшего Володи в палату положили тяжелобольного с циррозом печени. На обходе я сказал Людмиле Мухадиновне, чтобы его перевели в отдельную или в реанимационную палату. Потому что ему требуется особый уход, он разлагается, от него исходит трупный запах, он желтый, даже синеет. Сам оправляться не встает, мать подносит ему судно, это все неаккуратно… палата превратилась в срач. А тут еще мы с дедом находимся, и это отрицательно влияет на нас.
- Людмила Мухадиновна, - говорил я возмущено. – Даже в тубзоне больных разделяют по диагнозам. Плюсовых в один отряд, минусовых в другой, плюсовых устойчивых в третий, а выздоравливающих в четвертый.

Мухадиновна впечатлилась моим выступлением и, рассматривая страдающего в своем угасании больного, сказала:
- Позови тогда сюда Заура Каральбиевича.

Я зашел в кабинет заведующего и, чтобы исключить вопросы здесь и не сорвать приход важного врача к месту, просто сказал:
- Заур Каральбиевич, Людмила Мухадиновна зовет вас в 414-ую палату, срочно.
- Что там? - спросил он сам у себя, но встал из-за стола и быстрым уверенным шагом пошел по коридору.

Я тактично пропустил его вперед и пошел следом.

Дверь в нашу палату была настежь, перед ней стояли две молодые медсестры и, заглядывая внутрь, о чем-то перешептывались. Они посмотрели на меня, как на сумасшедшего, как на героя, борющегося с ветряными мельницами. Тут не поощрялось иметь свое мнение, а поучать врачей уж и подавно.

Заур Каральбиевич прошел в палату и, не смотря на больного, стал раздражено покрикивать на Мухадиновну за то, что отвлекла его по-пустому. В словах Заура прозвучал упрек, который не был высказан прямо, но подразумевал недовольство легковерием, приступом сострадания, которое давно должно было выветриться из сознания такого проверенного бойца, как Людмила Мухадиновна.

- Сделайте биопсию! И другие анализы, - прокричал Хапузов. - Потом посмотрим.

С этими словами он генералом вышел из палаты. Дверь оставалась открытой. Медсестры похихикивали, посматривая на меня. А Мухадиновна, пробормотав что-то себе под нос, удалилась. В её взгляде читалось: «Я так и знала, ничем хорошим это не кончится». Я посмотрел ей в след и хотел прокричать: «Вообще-то анализы берут сразу по госпитализации, а не после того, как больной пролежал две недели и потерял всякую надежду». 

Тяжелобольной же, первый раз увидев внимание людей в белых халатах, приподнялся. В нем затеплилась надежда и он ловил каждое слово. Потом он долго заглядывал мне в глаза, пытаясь понять, предприму ли я еще попытку спасти его или нет, все ли он понял про себя или нет?

Вот такой, единственный опыт общения с заведующим промелькнул в голове, когда я зашел к нему в кабинет.

- Здравствуйте, Заур Каральбиевич, – начал я уважительно. – Слышал, вы меня искали? – присел я к столу.

Очков на Зауре Каральбиевиче не было, на левой брови сидела небольшая гемотомка.

«Я думал - будет похуже, учитывая рассказ Мухи и общий ажиотаж».

Жидкокристаллический экран компьютера был на заставке, на столе лежали два мобильных телефона, на пальце красовался массивный золотой перстень.

Заур придвинулся к столу, подался вперед.

- Ты знаешь уже, что произошло?

Я кивнул в ответ.

- Этого… надо проучить! – он не выбирал выражения и сыпал самыми непристойными словами. – Надо его наказать! Ох…ел совсем! Устраивать такое в больнице! Ну и что, что я крикнул им - придурки? Правильно! Взрывать средь бела дня взрывпакеты! Тут больные, тут операции! Очки мне дорогие разбил. Я заяву писать не стал. Пусть очки мне восстановит. Да и ху… с ними! Но наказать его надо! Серьезно наказать!
- Я поговорю с ним.
- Это не поможет. Уже не первый раз такое. На Юру Барукаева он кидался.
- Да, знаю… Я с ним поговорю, он поймет, извинится. Больше этого не повторится.

Заур смотрел скептически и несогласно качал головой, его не удовлетворяло одно словесное порицание.

- Как я знаю, Заур, ты первый ударил его, ногой.
- Да, а что мне было делать… смотреть на него? Он чуть ли не бежал на меня!
- Я понял, Заур. Он извинится. Все будет хорошо.

На этом я вышел из кабинета.

В коридоре меня поджидал Бажа.

- Ну что, поговорили?
- Да… Завтра соберемся, приколемся. Заур хотел, чтоб мы его побили.
- Не надо.
- Само собой не надо. Все говорят: «Он не поймет, это уже было». Но при мне-то этого не было, я-то с ним не разговаривал. Сразу бить не бывает же? Зачем мне кто-то? Я за себя отвечаю. 
- Правильно, - согласился Бажа. – Никого не слушай, поступай, как знаешь. А этих, кто кричит: «Надо бить», – самих надо бить. Во сколько завтра соберешь людей?
- К трем часам. Нормально же будет?
- Да, - кивнул Бажа.
- Подтягивайся завтра, - сказал я и пошел к себе.

На следующий день во дворе на лавочках собрался народ, как ожидающие экскурсионного автобуса туристы. Кто пришел послушать, поглазеть, кто высказаться о наболевшем. И конечно, тут были подводные течения, в которых надо было разбираться. Публика разношерстная, каждый выгадывал свое. Бывшие союзники оказывались врагами, вчерашние враги вдруг поддерживали друг друга: кто кого не пригласил, не налил, не уколол, кто просто кого-то терпеть не может, предстало теперь в лицах. И все это привносило субъективность в решение, как поступить с Мухой.

Наркоманы и торчки, кому не нравился самодовольный, излишне самоуверенный Муха, однозначно высказывались за жесткое наказание. Молодежь, ориентированная на здоровый образ жизни, готова была поддержать Муху, и даже дать отпор. Они не допускали и мысли о поднятии руки на Муху. А на вопрос, как поступать, если каждый по своему усмотрению будет кидаться на врачей – чесали затылки.

Я занял место в центре «аудитории». Справа от меня сидел Бажа.

Чуть позже из корпуса вышел Муха, сопровождаемый Мусой и Рыжим. Он подошел, поздоровался и присел слева от меня. Закурил и крутил в руках пачку «Кента». Психологический прием – небрежный элемент статуса.

Народ сидел на лавочках, на корточках, стоял, курил, но никто не начинал разговора. Я знал, просиди мы так битый час, никто не начнет. Не начинал и я, ждал Тёму и Керю. Без них разговор терял смысл, они представляли вторую заинтересованную сторону, защиту обвинения, если можно так выразиться. К тому же, начав без них, пришлось бы возвращаться к началу, когда они придут. Еще я предчувствовал, что выскочит «черт из табакерки» и действо обретет неожиданный, театральный оборот.

Наконец появились Тёма и Керя. Они присели на корточки, начался разговор. Как это бывало и раньше, ораторствовал Тёма, много куря, то поднимаясь и жестикулируя, то снова присаживаясь на корточки, в основном по-русски, но приправляя кабардинскими выражениями и поговорками. Его речь сводилась к тому, что Муха перешел все грани.

- Ты попутал?! – ревел Тёма, больше играя на публику. – Ху… с ним, с этим Зауром! Я выбежал на крики в коридор, попытался разнять! Ты на меня чуть не кинулся! Совсем все перепутал?! На Керю чуть не кинулся! Из-за тебя мусоров вызвали! На ху… здесь мусора?! У меня тут запрета полно, срок голимый! Если бы кто-нибудь пострадал, с тобой бы не так базарили!
- Тёма, Керя, - начал Муха с достоинством. – Меня переклинило, я не хотел… Я приношу свои извинения, не обессудьте… У Заура я был сегодня, поговорил, извинился. Сказал, что больше не повторится. И здесь тоже хочу сказать… Да, у меня получалось с Юрой, но поверьте – этого больше не повторится. При всех говорю... Если я не сдержу слово, тогда поступите, как посчитаете нужным.

Муха говорил с твердой убежденностью, что извинения примутся и другого развития не будет. Расчет на физическую силу делал его уверенным, а оппонентов многословными.

Тёма продолжил развивать тему, он недавно «подлечился» и был готов долго говорить. Но тут появился Киш.

- Кто?! Что?! – бесцеремонно влез он в разговор. – Заур, этот Синьор-Помидор? Так ему и надо! Какие придурки? Муха, Рыжий. Вы в натуре гоните?! Как дети, петарды взрывать!

Киш наговорил и тем и этим и смешал все карты. Тёма захлебнулся... Я смотрел на это и про себя улыбался, выдерживая паузу. Посмотрел на Альбу, который сидел на самой дальней лавке и не проронил ни слова. Других желающих высказаться не находилось.

- Киш, - начал я. – Если ты опоздал - посиди, послушай. Не лезь сразу в разговор, - обвел я всех взглядом. – Странно, что никто замечание не сделал.
- Эх-х, молодежь… - протянул Бажа.
- А тут разговор такой, - продолжил я. – Извинения принимаются? – посмотрел я на Керю.
Керя согласно покачал головой.
- Принимаются, Тёма?
- Если он действительно понял и говорит, что не повторится – да, принимаются. Только пусть извинится перед медперсоналом, перед кем устроил концерт.
- Правильно, - поддержал я. - Керя и Тёма извинения приняли. Перед Зауром он извинился. Еще извинится перед персоналом. С тебя коробка конфет, Муха. И ограничиваемся тем, что ставим Муху на вид. Все согласны? Муха согласен?
- Да, - ответил он.
- Вопросы еще есть? – закончил я.

Вопросов больше не было и, поговорив на различные темы, все разошлись.

Тёма пригласил меня на чай. Мы поднялись к нему.

Я не любил бывать у него. Его палата походила на камеру штрафного изолятора. В палате были три койки, но заправлена бельем только его, другие стояли голой сеткой. Был столик и три тумбочки. На одной, около окна, стоял старый маленький «Шилялис», который показывал один канал сине-зеленым цветом, и то после получасового прогрева.

Тёма проживал в палате один, так как все от него сбегали. Со временем с этим смирились и врачи, и никого к нему не подселяли. Он был прооперирован и лежал уже второй год, у него открылся свищ. Что делать, врачи не знали и махнули на него рукой.

Он травился всем, чем мог, испытывая организм на прочность. Подмышкой образовался «колодец», куда он прогонял за раз до двадцати кубов. Рассказывали, что раньше Тёма весил под девяносто килограммов, пока не стимулировал лагерный туберкулез наркотой. В конце концов, он так увлекся, прокалывая все, что перешел на аскетизм, в котором не осталось места ничему, кроме воспоминаний, злости, электроплиты и кучи шприцов.

Тёма держался на былом уважении людей, которые с ним сидели и знали его раньше. Еще на медицинском прошлом, когда он учился в мединституте и вынес оттуда знание химии, алхимии, умение готовить любые уколы и спасать от разных передозировок. Колоться с Тёмой было хорошим тоном в известных кругах. Он был неприхотлив во всем: быту, еде, одежде. Только не в наркоманской кухне, тут он был магистр. Доставляло удовольствие наблюдать, как он дирижирует этим оркестром. Тёма мог сидеть без сил и с трудом ворочать языком. Как вдруг с приходом гостей, заряженных маком, он подскакивал, включал электроплиту, садился перед ней на корточки, и начиналась варка. Дверь сразу закрывалась изнутри. Тёма раздавал указания коротко, четко… все были задействованы, роли распределены, каждый занимался своим делом, чтобы поскорее сварить, уколоться и избавиться от палива.

И когда процедура была завершена, хорошо сварили, всем досталось, никого не тряхануло, все рассаживались, обязательно закуривали и, почухивая носы и другие части тела, принимались слушать Тёму, который мог часами рассказывать байки про воров, авторитетов, про благородные поступки достойных людей. Про килограммы чистейшей черняшки, которую кушали ложками, а все завидовали. Про маковую солому, которой теперь нет. И про то, под каким мусорским прессингом все это порой происходило. Вспоминал всякие небылицы, как они выкручивались, лавировали, и когда легавые хитрее оказывались.

Сегодня сложилась почти такая же картина. Гостями Тёмы на этот раз были молодые пацаны, которым Тёма меня представил, как смотрящего за больницей и уважаемого человека. Мы сидели за чаем, я скучал, они почухивались.

Вдруг Тёма, памятуя разговор трехчасовой давности, спросил:
- Теник, ты думаешь, этот бык что-нибудь понял?
- Не понял – ему же хуже. Наше дело объяснить, побить никогда не поздно.
- Ты, как старый особист размышляешь – пусть гуляет. Куда спешить? Сам попадет. Да?
- Да. Зачем кулаки оббивать? И потом, прикинь, Тёма, - раскинул я руками, - трамбонули бы мы его. У него помимо тубика диабет, и с головой не все в порядке. Я сидеть не хочу. Ты по «Каменке» соскучился?
- Только не за это! – засмеялся Тёма и закачал головой.
- И за кого, за Заура? – ухмыльнулся я. – Да случись что, он первый же даст показания. И окажется, что все вокруг хорошие, а Тенгиз Юрьевич бандит. Нет, я в такие игры не играю.
- Где ты так поднатаскался? – бросил небрежно Тёма.
- В академии жизни.             

Молодежь смотрела на меня, как на человека, свалившегося с луны. Они заворожено слушали, но задавать вопросы не решались. Тёма тоже был расположен послушать.