Каверна. Часть первая. Глава 23

Луна не стала ближе для гостей Тёмы, по крайней мере, они так на меня смотрели. И я пожалел, что потратил время, и оставил это наркоманское общество с зароком, как сто раз до этого, не заходить сюда больше.
Осень давно бродила по городу. Краски природы кто-то положил под матовое стекло. Вороны реками текли по свинцовому небу. Время остановилось. Я оделся в скуку, укутался тоской и ждал выхода комиссии МСЭ. Больше заняться было нечем. В библиотеке кончились романы, остались унылые повести.
— Найди себе нормальную девчонку, — говорил Муса. — Патрикеевна — не твой вариант.
Муса — бывший военный, не сделавший карьеры, пострадавший от развала армии, потерявшийся на гражданке. Стал жертвой друга хандры — туберкулёза. Как чёрный офицер на белом поле, ходил по диагонали и нуждался в поддержке белого офицера. Мы были родом из одного детства: с одного района, с одной школы, нам было что вспомнить. Наши прогулки становились регулярными.
— Где её найти? — удивлялся я его простоте. — Тут только больные. А нужно бывать в нормальных, здоровых кругах. А у меня пока другого круга нет, я по дну иду.
— Ладно, не сгущай, — воспринимал он несерьёзно мои слова. — Ты шустрый парень, неглупый… Только иногда не уверен в себе.
— Уверенность должна на чём-то основываться. А я?.. Гол как сокол. Патрикеевна — это отображение моего уровня. Сейчас, получается, Патрикеевну я и заслуживаю. Надо поправляться, выбираться из этого болота. Тогда и будет всё, как мы хотим.

После долгой паузы Ира появилась в виде SMS-сообщений. Денег на счету у неё постоянно не было, и я перезвонил ей.
— Куда ты пропала? — спросил я. — Влезла в душу и пропала.
— Если я влезла в душу, то ты в моей поселился, живёшь там, — ответила Ира. — Я не могу всего объяснить, но это не из-за тебя. И телефон бывает выключен, и пропадаю, и не могу приехать. Ты здесь ни при чём. Когда увидимся, расскажу. Я тебя люблю и очень скучаю. Пока.
Периодически Ира писала, что собирается приехать. Назначала день и час, но не приезжала. Я не понимал её. Либо она просто дурит меня, либо, руководствуясь женской логикой, держит в напряжении, чтобы я не смотрел на сторону. Но этим она оказывала себе медвежью услугу. Я перестал относиться к её сообщениям всерьёз. Несколько раз я настраивался, ждал, а она находила банальные отговорки. Порой казалось, Нальчик и Терек разделяет бесконечность.

И вот однажды, в середине октября, позвонила мама и сказала, что поедет на выходные во Владикавказ.
— Сестёр проведаю, на кладбище схожу. Еда в холодильнике, разберёшься, короче. Не голодай. Приеду в воскресенье.
Я подумал: «Надо пригласить Иру. Сегодня четверг, надо обязательно дозвониться», — и ловил себя на мысли, что как-то разволновался.
Дозвонился лишь с третьего раза.
— Ты почему трубку не берёшь?
— Я на похоронах, не могла говорить.
— Приедешь завтра в гости? Мама уезжает.
— Ну, не знаю…
— А кто знает? На выходные приезжай… или ты не хочешь?
— Хочу. Я просто сразу не поняла. А мама точно уедет?
— Точно. Я тебе ещё позвоню.
Я попытался разобраться — почему разволновался, что вдруг на меня нашло? Видимо, всё-таки квартирный вопрос. Бывало, что негде принять подругу, и приходилось мыкаться по углам и больничным палатам, прятаться от посторонних глаз. И вот момент, когда я могу располагать квартирой, где можно провести время с любимой женщиной. И всё может сорваться из-за этой любимой женщины — Иры.
Всё, что она говорила и писала в последнее время, подвергалось сомнениям. Я почти перестал ей верить. Так много было между нами тёмных пятен, всяких «но», что и теперь я ожидал подляну.

Другого варианта не было, и это выбивало почву из-под ног. По освобождении я попытался встать в очередь на квартиру. К этому подтолкнуло посещение инспекторов санэпидемстанции нашей однокомнатной квартиры, после которого они дали заключение, что я не могу находиться на этих квадратных метрах с матерью, являясь носителем инфекции. В тубдиспансере выдали справку, на основании которой я имел право на первоочередное получение жилья. Со справкой я отправился в администрацию города, в жилищный фонд, а точнее, в департамент по учёту и распределению жилплощади.
Там, поблуждав по коридорам, в которых толпились люди, как в поликлинике во время сезонной эпидемии гриппа, я нашёл кабинет, где занимались сбором документов для постановки на очередь. Принимал посетителей аккуратно подстриженный, чисто выбритый мужчина лет пятидесяти в полосатом костюме с отливом. Лицо его выражало обречённость, а глаза — и подавно — слезливую жалость. Я почувствовал себя многотысячным просителем, с надеждой на неординарность случая, который всё равно разоблачится видавшим виды чиновником. Вид у него был такой, будто распределение жилья происходило из его личного фонда, и каждый, кто заходил в этот кабинет, претендовал на его собственные квадратные метры. И, конечно, этот служащий был профессионалом по отклонению документов. Он, часто поморгав слезливыми глазами, подрагивая ресницами в каком-то напряжении, находил причину, доставал кодекс, удостоверялся найденной статьей и вежливо отказывал.
— У тебя паспорт датирован мартом 2008 года, — говорил он мне. — А чтобы встать на очередь, надо пять лет прожить в городе.
— Дело в том, что я был временно выписан, так как учился в Москве. Потом меня посадили, у меня остался старый паспорт СССР. По освобождении, то есть сейчас, мне выдали новый паспорт.
— По закону надо, чтобы прописка была не менее пяти лет. Кстати, где ты прописан? — полистал он паспорт. — Улица К... А был прописан до выписки по улице В…
— Я же был временно выписан. Значит, по окончании временной прописки я автоматически числюсь по постоянной прописке.
— Нет. Нужен штамп в паспорте.
— Значит, вы не можете поставить меня на очередь?
— Нет. Только через пять лет.
Такой ответ меня не удовлетворил, и я пошёл к начальнику департамента. Начальник выслушал меня в присутствии секретарши, с которой разбирал бумаги. По ходу он слушал и смотрел рассеянно одним глазом, второй же заблудился в декольте секретарши. Я объяснил, насколько понял сам, что в моём случае законы входят в противоречие: по одному закону я не могу встать на очередь ближайшие пять лет, по другому — имею право на первоочередное получение жилья.
Начальник, как добрый барин, сказал, чтобы я собирал документы, перечень которых взял у того же чиновника.
Я победоносно вышел от чиновника-бюрократа со списком и отправился собирать документы. Перечень включал более десяти наименований справок, свидетельств и ксерокопий из ЖЭКа, БТИ, ЖСК, с Управления архитектуры и градостроительства и тому подобное. Я потратил неделю и тысячу рублей на сбор документов. И когда последняя бумажка была аккуратно скреплена канцелярской скрепкой, я вернулся в эту богадельню.
Переходя через дорогу, я наткнулся на большую дохлую собаку. Она лежала на тротуаре под деревом и выглядела как чучело. Морда застыла в оскале, стеклянные глаза смотрели в небо. Тлен ещё не тронул её. Я поплевался и зашёл в здание жилфонда.
Меня направили к другому чиновнику, женщине, сидевшей в том же кабинете, что и мой знакомый в полосатом костюме с отливом. Она посмотрела бумаги и тоже отказала по причине отчуждения.
— Но квартиру отчуждали без меня четыре года назад, — объяснял я. — Сейчас я вышел и нуждаюсь в социальной защите. Я не могу проживать в однокомнатной квартире с матерью. У меня заразная форма туберкулёза. Меня к вам по заключению комиссии направили.
Но ответ был неумолимо отрицательный.
Чиновник встал из-за стола, поправил ремень на брюках и фалды пиджака в сопроводительном к речи движении и с чувством реванша, краснея, проговорил:
— Видимо, шеф не разобрался и послал его собирать документы. Но его нельзя ставить на очередь, я и тогда это сказал.
Коллега посмотрела на него в старомодные очки, в которых отражалась бездна пыльных стеллажей, и без комментариев вернула мне документы.
Я удалился убитый, раздавленный. Ругал себя за надежду, что хоть что-то стало получаться. И работники жилищного фонда, лишь бы найти повод и отказать. Спорный момент рассматривается не в пользу человека. Никакой реабилитации после освобождения нет. Никому ты не нужен, тем более больной.

Утром позвонила мама с вокзала и сказала, что отъезжает. Я пожелал ей счастливого пути и передал приветы всей осетинской родне.
Тут же позвонил Ире, она выезжала из Терека.
Я не рассчитал время, когда встретить… Ира позвонила.
— Ну, где ты? Я уже стою тут.
— Сейчас я, минут через пятнадцать подъеду.
Почему-то не верилось, что Ира приехала. Я думал: подъеду, а её там нет. Позвоню — абонент будет недоступен или снова какая-то причина. Ведь сколько раз она почти садилась в маршрутку, чтобы приехать, но начинался дождь, а у неё не было зонта. Или уже выезжала из Терека, но колесо прокалывалось и, увы, она вынуждена была вернуться. Вот и теперь не хотел верить, пока её не увижу.
И между тем я понимал, что причина лжи не в отсутствии чувств, а в стеснении сказать, что просто нет денег на дорогу, или в сложных семейных обстоятельствах, когда она разрывается между желанием и порицанием. И тем более я злился, потому что она говорит неправду.
— Я тебя пойму всегда, — говорил ей. — Если не я, кто тебя поймёт? Я сам такой же. Лучше скажи как есть, чем придумывать всякие небылицы. Я всё равно узнаю правду, ты сама же всё расскажешь. Так зачем усложнять?
— Ну… я боялась, что ты не поймешь. Будешь думать, что я дура, что я непутёвая, как ты говоришь, — прижималась она ко мне. — Я больше так не буду, не ругайся, — и ласкалась, как кошка.
С небольшим опозданием я подходил к месту встречи. Ира стояла, скрестив руки перед собой и держала сумочку. Только когда увидел её и поцеловал, поверил, что она приехала и стоит передо мной. Было видно, Ира разочарована моим опозданием, и её одолевали такие же сомнения, как и меня. Я увлёк её за собой. Она шла за мной, с интересом присматриваясь ко всему.
Мы зашли. Я отметил для себя, как художник, что Ира так гармонично вписалась в интерьер нашей квартиры, так красиво смотрелась в чёрном длинном свитере, что стало тепло и уютно. Я почувствовал себя счастливым. Впервые за долгие годы ощутил что-то наполненное смыслом, чего не опишешь словами. Впереди были наши выходные, которые, казалось, никогда не кончатся.
Я повёл Иру прогуляться. Ещё накануне пришла мысль, что это событие надо непременно запечатлеть в памяти, и я затащил её в фотостудию.
Ира протестовала поначалу, предвидя расходы, как человек, не имеющий карманных денег, противится приглашению в кафе. Но я настоял, и мы зашли. Устроились на плетёном диване, на синем фоне. Молодая девушка-фотограф долго гарцевала перед нами, постукивая каблуками узорных сапог по паркету, щурясь в фотоаппарат, закидывая длинные волосы назад, ища выгодный ракурс, что мы успели немного покривляться.
Потом мою фотографию Ира подпишет: «На долгую вечную память! Тенгиз и Ирина. Тенгиз, я тебя люблю, от Ирины!» А свою будет возить с собой, всем показывать и целовать перед сном.
Нагулявшись, купив продуктов и пива, мы вернулись домой. Устроили романтичный ужин, распили по бокалу пива и посмотрели какой-то фильм.
— Хочешь принять ванну? — предложил я.
— Да, конечно, — ответила Ира.
Я повёл её в ванную комнату.
— Не закрывай дверь. Я к тебе присоединюсь.
— Нет, не надо, — запротестовала она.
— Ладно, мойся, — бросил я и пошёл разбирать диван.
Ира заперлась. Был слышен шум льющейся воды и мурлыканье. Я постучал.
— Что?!
— Открой, я к тебе.
— Не-ет! — завизжала она.
— Пусти, я тебе спинку потру!
— Нет!
Я вернулся в комнату. Посидел немного для вида и повторил попытку.
— Открывай! — сказал я строго, с некоторым раздражением. — Я в туалет хочу.
Щёлкнула щеколда. Я вошёл. Ира выглядывала из-за ширмы, которую я стал расшторивать, но она вцепилась в неё руками.
— Не-ет! Не заходи! Я стесняюсь! — кричала она, пытаясь прикрыться краем ширмы.
— Отпусти! — прикрикнул я. — Ширму порвёшь!
Ира бросила ширму и села в ванную. Стала поливать себя из душа, как маленькая девочка. Я залез к ней, сел сзади, отобрал душ и стал поливать её и себя.
— Почему ты так себя ведёшь? — спросил я, поглаживая ей плечи и спину.
— Я стесняюсь.
— Мы с тобой уже полгода встречаемся. А ты стесняешься?
— Да.
— Глупости какие-то. А как ты замужем четырнадцать лет была?
— Мой муж никогда меня не видел при свете.
— А как вы спали?
— Он приходил только при выключенном свете. И этим… мы занимались в одной позиции. Я раздвину ноги, он попыхтит в темноте… и всё. Не как с тобой. Ты что!
— Просто он невежа, впрочем, как и ты. Вставай, я тебя намылю.
Я стал водить мочалкой по её телу.
Грудь и плечевой пояс у неё были хорошо развиты, а вот таз и бёдра были в диспропорции по отношению к верхней части тела. Низ был недоразвит, она походила на мальчишку. Водя по бёдрам намыленной мочалкой и похлопывая её по ягодицам, я спросил:
— Почему у тебя ноги не развиты как у женщины?
— У меня в детстве, в тринадцать лет, был тяжёлый ревматизм ног.
— Как это?
— Бабушка не доглядела. Я гуляла зимой, в мороз, в резиновых калошах. Потом долго лежала, семь месяцев не ходила.
— Бедняжка… Тогда понятно. В момент полового созревания болезнь затормозила развитие, — я энергично потёр ей ноги. — Но это не беда, ноги можно развить. Если бы ты делала гимнастику, как я тебя научил, ноги бы развились.
— Я делала гимнастику, как ты говорил.
— Ни черта ты не делала. Если бы делала — результат был бы.
— Я делала выпады и пере…
— Перекаты, — поправил я её. — Если бы делала, бёдра бы круче стали, попа бы округлилась, — шлепнул я её по ягодицам и протянул мочалку. — Теперь твоя очередь, намыль меня.
Мы помылись и стали вытираться.
Ира сушила волосы, одной рукой растрясая копны, другой — протирая полотенцем. От неё приятно пахло чистым телом. Через кожу кое-где просвечивались голубые венки. А крупные соски были темнее кожи и по краям отливали светло-фиолетовым кантом.
Двое суток мы провели вместе. Чуть не сломали диван, который, несмотря на старость, стойко выдерживал все нагрузки и практически не скрипел.
Ближе к вечеру, в субботу, Ире позвонила мать. Что-то наговорила такого, что Ира забеспокоилась и стала собираться домой.
— Оставайся, — просил я её. — Куда ты торопишься?
Но Ира приняла решение. Этот звонок всё испортил, она не могла подавить тревогу, поселившуюся в душе. И хоть Ира была с матерью, мягко говоря, в прохладных отношениях, тут произошло что-то такое, чего я не понимал.
— Что-то случилось? — приставал я к ней.
— Нет.
— Тогда куда ты торопишься?
— Проводи меня, пожалуйста. Мне надо ехать, — с твердой решимостью ответила Ира и сидела как на иголках.
Я понял, что препятствовать бесполезно, даже если и уговорю её остаться, так хорошо нам уже не будет. Махнул рукой и поехал провожать её на вокзал.

Позже боль только усилилась. Когда мы созванивались, Ира плакала, говорила, что скучает, не может так больше, что всё ей надоело.
— Знаешь, что я чувствовала, когда села в маршрутку? Тебе не понять… У меня всё переворачивалось внутри. Ты остаёшься, а я должна уехать туда, где ничего меня не ждёт, ничто не радует.
— Почему же ты поторопилась?
— Я сама себя ругаю. Знаешь, эти два дня… это лучшее, что было у меня в жизни. Когда я была по-настоящему счастлива. Спасибо, что ты есть у меня. Ты же меня не бросишь? Никогда, никогда не бросишь? Просто скажи, чтобы мне было спокойно.
— Не брошу.
— И не будешь мне изменять? Пожалуйста, скажи…
— Нет.
— Я тебя очень люблю. Очень, очень люблю. Очень, очень, очень люблю.
— Всё, не плачь, — успокаивал я её. — Я тебя тоже люблю.
— Тогда я не буду плакать, — притихала она.
Такие телефонные разговоры становились регулярными. Ещё больше было SMS, где она писала о своих чувствах, страхах, сомнениях, надеждах и мечтах. Я даже стал побаиваться: не сильно ли она прикипела ко мне? Не чрезмерная ли, не болезненная ли это любовь?
Говорили, что такие способны на всё, на глупые, отчаянные поступки и даже самоубийство.
Не с огнём ли играю? — размышлял я. И тут же себя успокаивал, что никогда её не обманывал и был рад, если сделал хоть чуточку счастливей. А что было бы лучше: не связываться, пройти мимо? Но тогда я был бы не я. Перестал бы себя уважать и ругал бы за слабость. Ведь не ошибается тот, кто ничего не делает. И лучше сделать и мучаться, чем не сделать и всё равно мучаться. Короче, я считал себя правым — это перебарывало, и никого не слушал.