Каверна. Часть первая. Глава 24

Как-то раз, во время уразы, которая пришлась на ту пору осени, когда деревья ждут ветра, чтобы просыпаться пожухлой листвой, позвонил Асик — мой близкий по лагерю. Он, как и я, отсидел одиннадцать лет, с той лишь разницей, что меня этапировали в Воронежскую область из Москвы, а его — из Владикавказа. Асик освободился на десять месяцев раньше меня из Борисоглебска. Я провожал его.
Помню, пришло утро, когда Асик освобождался. Накрыли стол, как бывает, чаем и глюкозой, положили несколько пачек фильтровых сигарет. Кто смог — прорвался к нам из других отрядов.
Асик оделся в вольные вещи, крутился перед зеркалом. Принимал поздравления, пожелания: не попадать больше в тюрьму (как все зэки зарекаются, что сидят последний раз), быть фартовым и тому подобное. Он пожимал руки, с теми, кто лез обниматься, обнимался. Желал всем в ответ скорейшей свободы, а сам был уже не здесь. Что говорить, он последнюю неделю был уже не здесь. Тонкая грань разделяет два совершенно разных мира. Одиннадцать лет, каждое утро одно и то же: забор, запретка, колючка, егоза. И вот он сидит с нами, сидит среди нас уже свободный. Какой-то час, чтобы пройти через три вахты, и глоток свободы, глоток вольного воздуха. Даже проходя вахты, он уже не зэк: контролёры не приказывают забрать руки за спину, не грубят, дают волчий билет — справку об освобождении, деньги в руки, хоть и копейки, но все же законные, карманные, проездные. С этого утра начинается твоя реабилитация.
— Привет, Тенгиз Юрьевич! — бойко проговорил голос в трубке.
— Привет, Асик!
— Как сам? Как здоровье?
— Ничего, потихоньку.
— Чем занимаешься? — поинтересовался он.
— Лечусь пока, лёг в стационар. Хочу группу инвалидности получить.
— Какую?
— Не знаю — какую дадут. Желательно вторую.
— А что, всё так плохо? — удивился Асик. — Ты вроде крепился в лагере. По тебе не скажешь…
— Короче, у меня каверна.
— Что-о?
— Дыра около шести сантиметров.
— Где?
— В верхней доле правого лёгкого. Не затягивается. Надо оперировать, в Москву ехать. Тут такие операции не делают. Предлагают торакопластику.
— А что это?
— Это когда рёбра выкусывают и поддавливают полость. В моём случае, говорят, пять-шесть… Короче, жуть, Асик, вмешательство в каркас. Я слышал, эту операцию, сам метод, немцы во время войны придумали в концлагере.
— Понятно… А в Москве что?
— В Москве, дядька говорит, институт есть. Он поможет туда попасть. Для этого нужна группа, так легче квоту выбить. Там резекцию сделают, без удаления рёбер.
— А здесь не могут эту резекцию сделать?
— Не могут, оборудования нет, реанимация плохая.
— Понятно, разворовали всё, — сказал Асик. — А квота — это что такое?
— Квота — это такая канитель… Операция стоит дорого, и чтобы сделали в Москве, Республиканский Минздрав должен операцию оплатить. А чтобы наш Минздрав оплатил, надо доказать, что требуется такое лечение. И тогда дадут квоту.
— Понял, Тенгиз Юрьевич, всё серьёзно. Ну, дерзай, желаю удачи!
— Ты-то чем занят?
— Да ничем. Небольшой заработок застолбил и пока всё. Хотелось бы, конечно, получше, но пока не получается. Короче, грех жаловаться. Ноги, руки есть, прорвёмся.
— Мне бы тоже чем-нибудь заняться, да… втянешься, а тебя подкосит. Туберкулёз ждать умеет.
— Да, согласен.
— Я тут общественной нагрузкой занят.
— Да ты что?! — засмеялся Асик. — Всё блатуешь!
— Какой там блатуешь — вынудиловка. Тут, кто до меня был, выписался, оставил за себя молодого одного, а тот не потянул, куролесить начал. Короче, ко мне подошли. Я стал отказываться, но вопрос поставили так, что пришлось груз взять.
— Да ладно. Я ж тебя знаю. Если бы ты не хотел, кучу причин нашёл бы, преподнёс бы им, чтоб съехать, — смеялся он.
— Базара нет, Асик. Но тут такой фестиваль, что откажись, всё равно в стороне не останешься. По любому в какое-нибудь дерьмо втянут. Так лучше сразу правильно рулить.
— Подъезжает кто-нибудь из города?
— Так, иногда. В основном в собственном соку варимся. Да и что тут надо, по большому счёту? В куреве нужда. Но бывают и другие расходы.
— Что-нибудь собирается?
— Да так, мелочи. Сейчас ураза. Решили на детское туботделение соки, сладости понести. Восемьсот рублей собралось. Прикинь, больше пятисот рублей не собирается, в основном, пусто в котле.
— Базара нет, сейчас это никому не нужно, вчерашний день.
— Да и я близко к сердцу не принимаю. Лишь бы порядок был. А в остальном... Ко мне часто подходят: «Тенгиз, раньше было лучше, небо синее, трава зеленее». Я таким отвечаю: «Делайте! Кто мешает?» Куда там!.. Только базарить могут.
— Ладно, Тенгиз Юрьевич, крепись! У меня сейчас деньги на счету кончатся. Поболтаем ещё.

Наступил ноябрь, а дело с моей инвалидностью не продвигалось — завязло, как букашка в сгущёнке. Помню, Людмила Мухадиновна сказала, что, когда комиссия МСЭ выйдет из отпуска, предоставят меня. Но комиссия вышла и работала с начала октября. Всех повторников пропустили (я интересовался), а меня не представляют, этим даже и не пахнет.
На очередном обходе я задал Людмиле Мухадиновне вопрос о инвалидности. Если раньше она кормила меня обещаниями и что-то мямлила про посыльный лист, то теперь, когда все сроки, ею же трижды передвигаемые, прошли, помялась в дверном проёме и тихо, с гримасой особой неловкости, сказала:
— Насчёт группы подойди к Зауру Каральбиевичу. Сейчас он занимается этими вопросами.
Так, понятно, — подумал я, — столько времени голову морочила, а теперь — подойди к Зауру Каральбиевичу. Сразу не могла сказать: «Решай с ним».
Что делать? Я пошёл к Хапузову. По ходу, подумал, что теперь, после того инцидента с Мухой, Хапузов не должен строить препятствия. На помощь я, конечно, не рассчитывал, но рассчитывал, что палки в колёса вставлять не будет.
Я зашёл в кабинет, заведующий пригласил меня присесть — хорошее начало. После обмена любезностями я начал.
— Заур Каральбиевич, я по поводу группы инвалидности. Мухадиновна сказала к вам подойти.
— Да, так, — ответил он.
На носу у него сидели новые очки, лучше прежних. Я отражался в них, как в объективе камеры.
— Так вот, я лечусь уже десять месяцев, болею десять лет. Группа по диагнозу мне положена?
— Да.
— Представьте, пожалуйста, меня на комиссию. Вы же понимаете, я недавно освободился, заработка нет. Сижу у мамы на шее, а мне ещё операция серьёзная предстоит.
— Хорошо, я тебя понял. Скажи Мухадиновне — пусть посыльный лист напишет.
Вот такой состоялся разговор. Я передал Людмиле Мухадиновне распоряжение Хапузова. Она как-то растерянно согласилась и начала прямо тут же искать посыльные листы на своём столе. Потом сказала, чтобы я зашёл на следующей неделе. С чувством удовлетворения и надежды, что наконец-то дело продвинулось, я принялся ждать намеченного срока.
Но через неделю выяснилось, что никакой посыльный лист Людмила Мухадиновна не написала. На мои вопросы и возмущения по этому поводу она притворилась поражённой глубоким склерозом и не узнавала во мне своего больного, не то что какой-то посыльный лист. Я всё понял и опять пошёл к Хапузову.
Хотел войти, но Хапузов вышел навстречу. У него сидела инспектор по какой-то безопасности — перспективная девушка, не выходя за рамки приличия перебиравшая в весе.
— Что ты хотел? — спросил Хапузов, отводя меня в сторону и всем видом показывая, что у него мало времени.
— Заур, Мухадиновна не шевелится. Время идёт. Что делать? Может быть, деньги нужны? Ты скажи…
— Нет, что ты?! У тебя не возьму, — замахал он руками.
— Просто поймите… Мне надо на операцию ехать. Ваше лечение не помогает. Из-за группы всё дело стоит.
— Иди. Сейчас я занят. Всё сделаем, — посулил он.
Но прошла неделя, потом другая, а воз был и ныне там. Я стал подумывать, что без денег вопрос не решится. Мама тоже говорила, чтобы я дал денег, нашёл кому и дал.
— Ты так намного больше потеряешь: время, нервы… — уверяла она. — Что поделаешь? Люди у нас такие. Не подмажешь — не поедешь.
— Да я понимаю. Но было бы что давать? Что мне денег жалко? Но если их нет…
— Ну, на это мы найдём, — вздохнула мама. — Не теряй время.
Я зашёл к Баже, справился о его здоровье. Это был «последний из могикан», кто мог дать правильный совет в этом медицинском Содоме и туберкулёзной Гоморре.
— Какие проблемы? — поинтересовался Бажа, хронически покашливая.
— С группой мозги ебут, — пожаловался я. — Отказывать не отказывают и давать не дают.
— Бабки хотят, — сразу понял он суть вопроса.
— Я с Зауром разговаривал. Он сказал: «У тебя не возьму».
— Конечно, он не скажет, — вывел Бажа очевидную истину.
— Значит, надо дать?
— Да, — закивал он. — Если хочешь, я к нему подойду. Но ты и сам можешь.
— Сколько, как ты думаешь?.. — начал я гадать.
— Ну… учитывая, что группу ты не покупаешь, она тебе и так положена, — пораскинул мозгами Бажа. — И беря во внимание, что ты не бобёр… Я думаю, пару штук во, — сделал он характерный жест ладонью по горло.
— Ладно, Бажа. Так и сделаю.
Я сказал маме, что нужно две тысячи. Она подумала и дала три тысячи, две якобы как-то несолидно. Я тоже подумал: чёрт с ним, три — хорошая цифра, тем более для дела надо.
Затем решил, что лучше сам занесу: отношения позволяют, и потом, если что-то не так пойдёт, какой спрос с посредника? Концов не найдешь.
Подобрав подходящий момент, я зашёл к Хапузову. Присел к столу.
Он лазил в Интернете, близоруко пялился в монитор, и лишь поняв серьёзный настрой посетителя, повернулся. Я протянул ему три тысячи.
— Ты что? Зачем? — подался он как-то от меня.
— Я понимаю, больных много, врачей мало. Вы не успеваете за всеми. Чем могу... Примите, хоть на бензин, — и положил деньги ему под журнал.
Хапузов перевёл дух, поблагодарил за редкое понимание трудов эскулапа и выразил уверенность, что всё будет хорошо.
Я вышел от Хапузова.
— Ну что, — спросил Бажа. — Всё путём?
— Да, — улыбнулся я. — Мало того, что бабки вымораживают, ещё надо уговорить, чтоб взяли.
Бажа понимающе покивал на сложность этих нюансов.
Уже на следующий день лёд тронулся, Хапузов засуетился. Меня начали готовить к комиссии. Направили на анализы. Послали к кардиологу и на ЭКГ. К хирургу Хапузов отвёл меня лично. Барукаев, опять же, написал в посыльном листе, что показана операция. Все подготовительные манипуляции Хапузов контролировал сам, чтобы никто не испортил посыльный лист из вредности и не написал того, чего не надо.
Я отметил перемену в отношении ко мне врачей. А медсёстры, видя, как заведующий носится со мной, сделали вывод, что надо поаккуратнее, и кому было невмоготу натянуто улыбаться, хотя бы перестали придираться и хамить.