Каверна. Часть первая. Глава 26

Наступил декабрь, но зима была лишь на календаре. Погода стояла осенняя, снегом и не пахло, не было даже намёка на зиму. Я смотрел в окно с сожалением о долгожданной зиме и убеждал себя в том, что осень, конечно, надоела, но и помёрзнуть ещё успеем.
В один пасмурный день, когда от скуки не знаешь, куда себя деть, дежурная медсестра вызвала меня на пост. Вручила конверт со снимками, историю болезни с посыльным листом и сказала, чтобы я шёл в поликлинику на комиссию МСЭ. Снимков и томограмм было больше дюжины, да и папка истории болезни распухла за одиннадцать месяцев.
Я пришёл за час до начала заседания комиссии и был одним из первых в очереди, что оказалось бессмысленным, потому что комиссия вызывала больных сама, по непонятному критерию.
Меня попросили довольно-таки быстро. Я прошёл в кабинет, присел на предложенный стул в углу. Стул стоял на приличном расстоянии от стола так, что уважаемой комиссии приходилось часто переспрашивать ответы больных. Но это было понятно, потому что на этот стул присаживались инфекционные туберкулёзники, и контакт был нежелателен.
Комиссия состояла из четырёх врачей: одного мужчины и трёх женщин.
Мужчина был председатель комиссии — Владимир Владимирович, приятный, коммуникабельный человек. Поговаривали, что после мединститута его каким-то ветром занесло в нашу республику, где он остался жить и работать.
По правую руку от него сидела Галина Ивановна — заместитель председателя комиссии. В основном она вела опрос больных и серьёзно разбиралась в бумагах. Владимир Владимирович вёл себя играючи, балагурил и постоянно шутил. Но, тем не менее, его нельзя было упрекнуть в легкомысленном подходе к делу.
По левую руку от него сидели ещё две женщины в белых халатах. Судя по тому, что одна постоянно писала, это была секретарь. В предназначении четвёртой я так и не разобрался.
Полистав бумаги, Галина Ивановна стала задавать вопросы разного характера, но, как я понимал, имеющие отношение к делу: в каких условиях я проживаю? Имею ли заработок? Сколько лет болею?
После ответа, что болею с осени 1998 года, Галина Ивановна строго посмотрела на меня и стала листать историю более энергично, как бы что-то ища там.
В этот момент Владимир Владимирович встал из-за стола, деловито вставил фонендоскоп в уши и подошёл ко мне. Предложил приподняться, чтобы меня послушать.
— Дыши. Так. Глубже, — слушал он, переставляя холодную раковину по моей грудной клетке. Задержался на правой стороне под ключицей, попросил подышать с разной глубиной и интенсивностью. — Ага, понятно, — проговорил он, вынул фонендоскоп из ушей и вернулся к столу. — Можешь одеваться.
Галина Ивановна громко спросила:
— Кто писал посыльный лист?
Я, заправляясь, помотал головой в ответ, мол, не знаю.
Она снова полистала посыльный лист и сказала:
— Людмила Мухадиновна, да. — Потом посмотрела на меня и сказала как бы всей комиссии: — Если ты десять лет болеешь, надо было это более подробно описать. — Она покрутила рукой над бумагами, будто выкручивая из них суть. — Как поступим, Владимир Владимирович? Вернём, пусть завтра приходит?
— Н-да, — согласился председатель, подумав долю секунды. — Сейчас мы вернём тебе посыльный лист и историю болезни. Передашь Людмиле Мухадиновне с нашими пожеланиями, и чтобы завтра всё было в порядке. Придёшь в это же время. Понял?
— Да. До свидания.
— Всего хорошего!
Я возвращался в больницу и думал: «Я такой фартовый, что не могу пройти комиссию как все, меня обязательно должны вернуть. И как получилось, что к посыльному листу приложила руку эта злополучная Мухадиновна? Почему не Хапузов? И естественно, что эта маразматичка Мухадиновна написала не так, как надо. Было бы странно, если бы она написала правильно, это была бы не Мухадиновна».
В немного подпорченном настроении я поднялся на этаж. Дверь отделения захлопнулась, звякнув расшатанными стёклами. Тут же я столкнулся с выходившей из кабинета Марией. Старшая медсестра была чему-то довольна и потирала руки, как при удачно провёрнутом деле. Заметив меня, она резко повернулась на каблуках босоножек, которыми мастерски владела, как Маленький Мук скороходами, и так же резко спросила:
— ЗэфIэкIащ? (Разрешилось?) — имея в виду комиссию.
Я отрицательно покачал головой, прямиком направляясь в кабинет заведующего.
— Сыт щхьэкIэ? (Почему?) — бросила вдогонку с видом искреннего удивления.
— Мухадиновна что-то не дописала, — коротко объяснил я.
И Мария осталась стоять с таким видом, будто этот год только и жила мыслью о моей пенсии.
Я зашёл к Хапузову. Он копался в мобильном. Я протянул ему папку бумаг и сказал, что комиссия попросила более подробно описать, что я болею десять лет, и ещё, что перенесли на завтра на это же время. Хапузов кивком показал на край стола и, не отрываясь от мобильного, сказал:
— Положи сюда. Всё напишут и передадут. Завтра сразу иди на комиссию.
На следующий день я явился на комиссию намного позже, но ждать всё равно пришлось. Я показался на глаза комиссии, заглянув в кабинет и поздоровавшись, на что председатель сказал:
— А-а, пришёл. Жди, мы вызовем.
Я сел в кресла, которые стояли в коридоре вдоль стен, и стал ждать. Кресла были дерматиновые с откидывающимися сиденьями, как в советских кинотеатрах. Если не заметил, как сопрела задница, значит, кино было интересное. Прошёл час, за ним второй…
Пришла Ира, смеясь и болтая с каким-то встречным знакомым. Я узнал её голос, доносившийся с конца коридора. Она появилась в тусклом освещении, разглядела меня и подошла.
— Я пришла тебя поддержать. Что-то долго ты… — присела она рядом.
— Да, долго. Сказали подождать.
К нам подошёл какой-то мужик, высокий и худощавый. Лицо было знакомое, я встречал его где-то. Он поздоровался и завёл разговор о том, что хотел получить вторую группу, третью степень инвалидности, но сомневался, могли дать вторую степень. Третья степень приравнивалась почти к первой группе: по ней больше платят, да и льгот побольше.
От него разило табачными смолами такой интенсивности, будто он жил в пепельнице. Он говорил по-кабардински, и только цифры произносил по-русски. Я его не слушал, один чёрт, половину сказанного не понимал. Но, глядя на него, подумал: «Брось себя травить, и на тебе пахать можно, а не вторую группу, третью степень тебе давать».
Меня вызвали в кабинет, но даже не пригласили присесть. Владимир Владимирович попросил расписаться в нескольких местах и протянул справку об инвалидности.
— Так, Тенгиз Юрьевич, мы присуждаем вам вторую группу инвалидности. Степень ограничения способности к трудовой деятельности — вторая. Через десять дней с этой справкой пойдёшь в пенсионный фонд. Раньше не ходи. Документы отсюда всё равно раньше не поступят.
— Понятно, — ответил я, разглядывая розовую справку. — До свиданья.
— До свиданья! Не болей!
Мы с Ирой вышли из поликлиники. Тихий вечер опускался на больничный городок, съедал серостью дневные краски. Болела голова от голода и усталости. Но я был доволен, что спустя одиннадцать месяцев всё-таки добился группы инвалидности и этим самым приблизился к квоте, к Москве и к выздоровлению.
Я сообщил дяде, что прошёл комиссию и получил инвалидность. Дядя сказал, чтобы я во всём положился на него и не переживал, он приедет и поговорит с главврачом.

На днях я спустился на этаж к Ире и застал её в коридоре в таком виде, будто началась война. Она не смотрела в глаза, делая над собой усилия, чтобы не разреветься.
— Что случилось? — спросил я.
— Да… — смотрела Ира в сторону и раскачивалась от обиды, — Меня выписывают.
— Как выписывают? Ты всего месяц назад легла.
— Вот, месяц прошёл, и меня послали на рентген. Вчера я ходила.
— Ну и что?
— А сегодня меня вызвал заведующий и сказал: «На снимке всё чисто. Я не могу тебя здесь держать, не имею права. И вообще, зачем тебя сюда направили?»
— И когда тебя выписывают?
— Сегодня. Сейчас. Принесут выписку и всё, — сказала она с надрывом, и в глазах блеснула слеза.
— Ладно, не расстраивайся так, — попытался я успокоить её. — А действительно, как тебя сюда направили? Что там у вас в Тереке врачи совсем… — покрутил я пальцем у виска.
— Я пуговицу проглотила, — рассекретилась Ира. — Ещё с колонии это знала. Одна там рассказывала, что можно пуговицу на нитке проглотить перед рентгеном, и на снимке пятно получится.
— И как ты проглотила? — мне казалось, она шутит.
— Примерно отмерила, — показала Ира пальцем на середину груди. — Проглотила пуговичку, а нитку к зубу привязала, чтобы не провалилась совсем. Потом вытянула.
— Так ты замастырилась?
— Да.
— Зачем?! — удивился я.
— Хотела к тебе приехать, побыть с тобой, — проговорила она, как нашаливший ребёнок. — А как иначе я могла попасть к тебе? Там находиться было невыносимо, — крепко прижалась она ко мне. — Не ругайся, пожалуйста. Я не могу без тебя.
— Почему не можешь? Не сгущай…
— Тебе не понять, ты никого не любишь. Просто я задыхаюсь без тебя. У меня ни на что глаза не смотрят. Я не могу там находиться, зная, что ты тут. Мне никто не нужен. Я тебя люблю, — всхлипнула она, и по щекам покатились слёзы.
Мы стояли в коридоре, не стесняясь. Ведь Иру выписывали и так. Я гладил ей волосы и успокаивал, как малыша.
«Всё сходится, — подумал я. — Она выглядит здоровой, во всяком случае, на туберкулёзную не похожа. Она замастырилась. Вот сумасшедшая! Не побрезговала лечь в больницу на четвёртом месяце беременности. Я не знаю, как отсюда выбраться, забыть всё это, а она сама сюда лезет. Зачем? Из-за меня? Неужели она и впрямь меня так любит? Глупая. Просто она не встречала нормального человека, который понял и принял бы её».
Позже Ира собралась, и я помог ей перенести вещи ко мне в палату. Она не хотела уезжать и просила разрешить ей остаться ещё на одну ночь.
— Я сегодня побуду с тобой, а завтра поеду, хорошо? Вечером на обход я спрячусь где-нибудь.
Я согласился, и настроение её сразу поднялось.
Аслан давно не появлялся, где-то загулял. А деда я опять попросил переночевать у соседа. Он никогда не отказывал, охотно шёл к Васе. Ведь, кроме того, что они соображали на двоих, у Васи был большой цветной телевизор.
Но и на следующий день Ира не захотела уезжать. Утром она говорила, что поедет после обеда, после обеда стала говорить, что поедет вечером. А вечером, прогулявшись по корпусу, объявила, что останется и знает, где мы будем ночевать.
— Лифтёр пообещал дать ключи от своей комнаты, — сказала она, довольная своей находчивостью. — Там мы переночуем, и завтра я поеду. Хорошо?
Я знал, что Ира та ещё пройдоха, знается со всеми, даже с лифтёрами, дворниками и сторожами. И когда ей надо, может уговорить кого угодно.
— Хорошо, — пошёл я на поводу. — Только надо посмотреть эту комнату.
— Ты что, лифтёрную не знаешь?
— Не знаю, я там ни разу не был, — огрызнулся я. — Я же не лажу по лифтёрным.
Ира позвонила кому-то и сказала, что сейчас придёт за ключами.
— Пойдём со мной, — позвала она. — На лестнице лифтёр даст ключи, и мы сразу посмотрим комнату.
Комната лифтёра была на пятом этаже, дверь — прямо с лестницы. Ира, озираясь, передала мне ключи. Я вошёл внутрь.
Запахло шахтой и пылью. Ира прошла в комнату следом за мной. В комнате было темновато. Я пощёлкал выключатель и убедился, что свет не работает. Окно было выложено стеклоблоками, которыми любили украшать поликлиники и больницы в советские времена. Источником света в этом помещении являлись: луч, выбивавшийся из шахты лифта и замерший на желтоватой извёстке потолка, как подсветка памятника; и вечерний сумрак, просачивающийся через бутылочного цвета стеклоблоки и преломляющийся в тянущую глаз массу.
Я присмотрелся к обстановке: купол шахты лифта, механизмы двигателя в каких-то кожухах, ремни, шестерёнки… Это хозяйство возвышалось, как огромная недоделанная скульптура, понять которую было невозможно. Показалось, я нахожусь в мастерской Зураба Церетели или Эрнста Неизвестного.
В углу стояли стол и койка. Я пригляделся и различил на койке матрас и подушку противного серого цвета и однозначно сомнительной свежести. Одеяло и бельё отсутствовало. Казалось, что лифтёр здесь не ночевал, а постель лежала для проформы.
— Что, не нравится? — спросила Ира.
— Пойдём отсюда, — сказал я, морщась от запаха.
— Бельё и одеяло можно принести. А свет… лифтёр сделает, — она настойчиво уговаривала меня.
Вдруг удар по ушам! Эфир сотряс резкий металлический вой! Я вздрогнул.
Заработал лифт и пошёл по шахте. Я ужаснулся. Этот гигантский исполин был способен замирать на время и неожиданно оживать, оглушая завывающим грохотом железа. Уходить в шахту, поскрипывая стальными канатами.
Представилась перспектива, лёжа в объятиях женщины, быть разбуженным страшным ударом, воем и скрежетом железа в сердце которого ты забрался. И я поймал себя на мысли, что, если бы повёлся на авантюру женщины, которой чувство затмило разум, и согласился бы остаться здесь на ночь, несмотря на противный запах шахты и неопрятную постель, и лифт не проявил бы себя сейчас, а ударил бы среди ночи или под утро, я бы стал заикой.
Шум поражал внезапностью появления в абсолютной тишине и, непосредственно, интенсивностью и силой. К такому шуму не привыкает ухо, тебя коробит, пока он не смолкнет.
— Пойдём отсюда! — закричал я и посмотрел на Иру как на сумасшедшую.
Вернувшись в палату, я свалился на койку. Хотелось думать, что Ира меня разыграла. Я не мог поверить, что она рассматривала этот вариант как серьёзный. А если так, то она… она… у меня просто не было слов. Я чуть не заплакал от обиды. Лежал в страшном смущении, повернувшись к стене. Ира присела рядом и теребила меня.
— Тебе не понравилась эта комната, да? Но нам больше негде остаться, а я не хочу уезжать сегодня.
— Понимаешь, Ира, — повернулся я к ней. — Я пытаюсь вырваться из этой грязи, а ты тянешь обратно. Ты, женщина, должна стремиться к чистоте, к уюту. Это мужчине свойственно бродяжничество. А ты?.. Ты пытаешься таскать меня по лифтёрным. Завтра предложишь пойти в притон, потом на теплотрассу. Ты гонишь, Ира! Я хоть и отсидел одиннадцать лет, но я не бомж и не бич! Если тебе приемлемо таскаться по лифтёрным, то мне нет! Извини!
Ира долго смотрела на меня молча, обиженно выпятив верхнюю губу. Потом тихо проговорила:
— Это потому что я тебя люблю.
— У тебя одно объяснение. Все глупости объясняешь этим. Что бы ни сделала: «Это потому что я тебя люблю», — передразнил я её. — Не надо меня так любить. Лучше не люби, чем так.
— Я не могу без тебя, — она прилегла мне на грудь. — Не прогоняй меня, пожалуйста.
Мы полежали так немного, и я, глубоко вздохнув, сказал:
— Ладно, сегодня оставайся. Но завтра точно поедешь домой, а-то перед дедом уже неудобно. Да и врачи с медсёстрами всё видят. Думаешь, они не понимают, что ты тут крутишься? Тебя выписали, а ты не уезжаешь.
— Хорошо, я завтра уеду, — обречённо согласилась она.
На следующий день я проводил Иру на вокзал, посадил в маршрутку. Она уехала, до последнего выглядывая из окна и махая рукой.
Я возвращался в больницу с чувством досады. Было обидно и как-то жалко себя, что я, взрослый мужчина, не имею своего угла. У меня даже нет средств, чтобы снять квартиру, комнату, хоть номер в гостинице. И я вынужден мыкаться, видеть, как страдает моя любимая, через банальную бытовую несостоятельность. Успокаивал себя, что это временно, что поправлюсь, начну работать, и тяжёлое время пройдёт. У меня будет свой угол, семья и счастье. А пока нужно терпеть, терпеть и терпеть.