Каверна. Часть первая. Глава 27

Приехал, как и договаривались, дядя и поговорил с главврачом.
— Позже зайдёшь к нему сам, — сказал дядя. — Поговорите. Он всё сделает.
Главврач производил впечатление деликатного и порядочного человека. Казалось, он не знает в тихой идиллии своего кабинета того бардака, который происходит в заведении. Или знает, но поделать ничего не может, так как сам является винтиком в безжалостной машине здравоохранения. В голосе главврача и манере говорить было что-то убаюкивающее, монотонное, я бы даже сказал гипнотическое.
Главврач сказал, чтобы я принёс из отделения документы: историю болезни, снимки, листы назначений.
В отделении я не нашёл никого из врачей. В коридоре Марина, катая тележку, раздавала медикаменты.
— Марина, где Заур?
— На консилиуме, — ответила она серьёзно.
— А Мухадиновна где или Фёдоровна?
— Там же.
— Тогда, Марина, дай, пожалуйста, мою историю болезни, снимки и лист назначения.
Марина не двигалась с места. В её глазах читалось: «Ещё чего?»
— Главный просит, — добавил я.
Только после этого Марина пошла в ординаторскую, шлёпая босоножками.
Я посмотрел ей вслед и подумал, что с момента нашей первой встречи Марина поправилась, и если тогда ей шли округлости, то теперь был перебор. Если раньше она была музой Рафаэля, то теперь вполне могла перейти в мастерскую Рубенса и подвинуть там толстозадую Ларису. Я пожалел уходящую красоту и вспомнил восточную мудрость, которая гласила: «Женщина без мужчины — запущенный сад».
Марина вернулась и молча протянула то, что я просил.
— Спасибо, — сказал я и серьёзно добавил: — Если кто будет спрашивать, я у главного.
Я принёс бумаги главврачу. Он поблагодарил и попросил зайти через час.
Через час главврач пригласил меня присесть. Сказал, что разобрался во всём и написал в Минздрав. Показал несколько исписанных листов и пояснил:
— Это рекомендация, — вкрадчиво говорил он, показывая на важные места. — Тут указано, помимо всего прочего, что ты прошёл у нас курс лечения с января по декабрь 2008 года. Положительной динамики не наблюдалось, и тебе необходимо высокотехнологичное лечение. На, вот, возьми, — собрал бумаги вместе со снимками. — Поезжай в Минздрав, — посмотрел на часы. — Они сегодня до пяти. Ты успеешь.
— А где Минздрав находится?
— На улице… — Главврач призадумался. — Ладно, давай сюда. Сам отвезу, всё равно туда еду, — забрал он документы. — Я всё передам, зарегистрирую. Тебе позвонят.

Я остался доволен разговором с главврачом. Даже пожалел, что раньше с ним не познакомился. Может быть, изначально надо было иметь дело с ним во всём. И, конечно, я был рад и испытывал чувство удовлетворения, что приблизился ещё на один шаг к цели.
Правда, чтобы не пускать дело на самотёк, дядя посоветовал появиться и нам самим в Минздраве. Мы посетили кабинет, который занимается распределением квот, и постарались оставить хорошее впечатление. Что нам, по-моему, удалось. Мы получили вежливое разъяснение, что запрос пойдёт в Москву, и как только поступит ответ, мне позвонят и сообщат результат.
А пока я завёз в пенсионный фонд справку об инвалидности и прочие документы. С оформлением помог друг, Русик. Узнав, что я ходил в пенсионный фонд, он попросил сестру, и она ускорила все процедуры. Мне выдали пенсионное удостоверение. К нему прилагалась справка на право обеспечения лекарственными средствами, предоставления санаторно-курортного лечения, и право на бесплатный проезд к месту лечения и обратно. Саму же пенсию нужно было подождать до февраля месяца. А так как была середина декабря, то времени ещё было предостаточно. И я продолжал ждать, по ходу дела, думая, что, судя по всему, квота и пенсия поспеют к сроку, в одно и то же время.

А тем временем мы с Ирой не виделись с момента её второй выписки. Не было возможности, и мы ограничивались телефонными разговорами, при которых Ира чаще всего скучала и жаловалась на судьбу. В один из таких разговоров она даже сказала:
— Я завтра приеду.
— Что мы будем делать?
— Мне всё равно, — ответила она отчаянно. — Ничего не знаю, завтра жди меня к себе.
— Куда к себе? — удивился я. — В больницу?
— Нет! Видеть и слышать больше не хочу про эту больницу.
— Тогда куда?
— Решай сам.
— По парку погуляем, и ты поедешь.
— Нет.
— А мне больше предложить тебе нечего.
— Придумай что-нибудь.
— Что я могу придумать? Ты ставишь меня в такое положение...
— Просто я скучаю без тебя, сифошка (мой медовый), — она заплакала. — Мне плохо.
— Не плачь. Потерпи. Будто я не хочу тебя видеть. При первой же возможности я дам знать, и ты приедешь.
— Когда?
— Не знаю. Когда Всевышнему будет угодно.
— Хорошо, сифошка. Я тебя очень люблю.

Увидеться мы смогли только на старый Новый год. Новый 2009 год Ира встречала у себя в Тереке, а я дома в Нальчике. Мы созвонились, поздравили друг друга.
Ближе к старому Новому году перепало немного денег. Я приберёг их и пригласил Иру. Около полудня 13 января я вышел к месту встречи. Погода будто провалилась на дно цинкового ведра: пасмурно, сухо, снега нет. Частое явление на юге, когда зима не зима, а так — середина осени в России.
На улице было немноголюдно. Я сразу заметил Иру, как одинокую скульптуру в зимнем саду. Она пошла навстречу, сияя улыбкой, от которой стало теплей вокруг и, казалось, запели птицы. Я с удовольствием наблюдал за ней. Ира спешила ко мне, почти переходя на бег, смеясь своему нетерпению. Эмоции перехлёстывали через край. Пытаясь совладать с улыбкой, она всё равно светилась счастьем на всю улицу. Ира подошла и обняла, прямо врезавшись, прильнула ко мне. Мы поцеловались. Я заглянул ей в лицо.
— Ты хорошо выглядишь!
Она закатила глаза от удовольствия, позволяя себя разглядеть. Эта её гримаса была как бы благодарностью за комплимент. Мы расхохотались и пошли вниз по улице.
— А куда мы идём? — кокетливо спросила Ира.
— В гостиницу.
Мы решили не ехать на транспорте, а прогуляться. Было не холодно, мы наслаждались ленивым, осовевшим после праздников городом.
В гостинице у нас потребовали паспорта и записали со строгим безразличием в журнал. Выдали ключ от номера и направили на этаж.
Номер оказался достаточно уютным и представлял собой комнату средних размеров с небольшой прихожей и ванной комнатой. Мебель была простая и самая необходимая: стол, стулья, кровать, вещевой шкаф, телевизор, телефон и рифлёные обои бежевого цвета.
Вид из окна простирался на площадь Марии (как называют у нас) — на фоне музыкально-драматического театра памятник Кученей Темрюковне, которая держит на вытянутой руке брачный договор с Россией.
Короче говоря, номер нам понравился. Но главное не это, а то, что мы сутки будем вместе, и никто не будет нам мешать.
Мы пошли прогуляться. Зашли в супермаркет. Купили холодных закусок, бутылку водки, сладостей к чаю. Хорошо проветрившись и нагуляв аппетит, вернулись в номер, который встретил нас, как родной — таинственным уютом.
Ира принялась накрывать стол. Я начал возиться с телевизором. Один ус антенны был отломан, и изображение косило. Но покрутив единственным усом во все стороны, я поставил его в наиболее удачном положении и пощёлкал пультом. Два канала ловили нормально, третий сносно, остальные рябили, прыгали, ходили волнами.
— Да брось ты этот телевизор, — позвала Ира. — Садись уже за стол.
Мы произнесли тост за встречу и Новый год.
Начался повтор праздничного концерта: артисты создавали атмосферу веселья и счастья. Причём успевали петь одновременно на разных каналах, что можно было попасть в дежавю.
Я поднял тост и, кроме всего прочего, произнёс:
— Вот видишь, если чего-то сильно хотеть и иметь терпение, сам Всевышний помогает. Кто скажет, что получилось не по воле Всевышнего?! Новый год и Рождество, как семейные праздники, мы встретили по домам. А старый Новый год мы вдвоём. Чтобы наши желания всегда так сбывались!
На этих словах Ира меня поцеловала, и мы уже не смогли вернуться к столу — нас захлестнула страсть.
Покувыркавшись в постели, утолив страсть, мы решили вернуться к столу, потому что было ещё не поздно, и концерт был в самом разгаре.
Когда Ира одевалась, я заметил перемену в её фигуре. Пригляделся и понял: либо у меня зрительная галлюцинация, либо четырёхмесячного живота и след простыл. Я сразу же пристал с вопросами. Она присела на кровать в одном белье, держа кофту в руках, и сказала:
— Я аборт сделала.
— Как сделала? Почему?
— Помнишь, я на свадьбу ездила? — вздохнула она. — Я тебе говорила.
— Ну, помню. В середине декабря. Какая-то твоя родственница замуж выходила.
— Да. Тогда я сильно замёрзла. Мы ехали из села, и машина сломалась. Пока ждали, что за нами приедут, около двух часов там проторчали. Дома у меня высокая температура поднялась, кашель начался. Пролежала несколько дней. Мама меня к гинекологу повела. Та посмотрела и сказала: «Ребёнка надо убирать. Может быть, осложнение. И будет либо ты, либо ребёнок. Лучше не рисковать».
— И что?
— Сделали аборт вакуумом. Всё почистили.
— На четвёртом месяце?
— Да. Знаешь, как я мучилась, лежала, не вставала.
— А сейчас что?
— Сейчас уже нормально, — призадумалась Ира. — Может, это и к лучшему… Я так подумала: ну и родила бы я. Как бы мы жили? На что? На пенсию? Я пенсию ещё три года получать не буду. Она на покрытие кредита идёт, который я тогда брала, чтобы с этим уродом-муженьком рассчитаться. Сначала стану на ноги…
— А сразу подумать головой нельзя?
Ира нервно цыкнула и одновременно вздрогнула, как бы говоря: «Не начинай, и так тошно». Но я завёлся, меня это бесило, выводило из себя.
— Ты всё продумай сначала, потом уже делай, — начал я пилить её. — У тебя и так здоровье слабое, а ты себя добиваешь. Если решила рожать, зачем ты на эту свадьбу попёрлась? Я ещё предупредил: «Теплее одевайся, береги себя». Что я эти свадьбы не знаю? А если не решила, нечего и залетать, предохраняйся!
— Ничего, — уверенно сказала она. — Если я забеременела, значит, ещё забеременею и рожу.
— Забеременеть забеременеешь, а выносить сможешь? Ты не смотри на Раю, она здоровая, как лошадь. Проносила девять месяцев, где приспичило — выплюнула, как негритянка, уже двоих и пошла дальше. Ты же не такая. Тебе, как залетела, надо на сохранение ложиться и до родов лежать, каждого ветра бояться.
Ира вскочила с кровати.
— Всё, хватит! Достал уже своими нравоучениями!
«Либо ударю её, либо лучше не продолжать. Правда глаза колет. Всё равно она сделает по-своему», — решил я, посадил себе на колени и успокоил.
Потом мы вернулись к праздничному столу. Посидели ещё часок и легли спать.
Ира как с цепи сорвалась. Вымотала меня, выжала все соки. Я уснул глубоко за полночь.
Утром марафон продолжился. По-моему, я поставил свой суточный рекорд мужской силы и выносливости. И поймал себя на мысли, что за время наших отношений из Иры получилась опытная любовница. По сравнению с тем, что было, это прорыв.
— Чтобы ты долго ни на кого не смотрел, — прошептала она.
Я ухмыльнулся. Даже в такой момент она, движимая ревностью, перевыполняет план. Наверное, думая, раз уж мы редко видимся, то надо отрываться.

С утра стояла солнечная январская погода. И хоть мы могли ещё побыть в номере, Ира заторопилась.
— Пойдём на проспект, попробуем продать… — достала золотую цепочку. — Мама за неё две тысячи давала. Просила для сестры. Я не отдала.
— Тогда зачем продавать? — не понял я.
— Продадим, ещё на сутки номер снимем. Я не хочу уезжать. Хочу побыть с тобой.
Я много раз убеждался в её болезненной, даже какой-то детской настырности и не хотел лишний раз спорить. Пусть будет, как будет. Ведь не только эти мелочи, но и наши отношения — результат её инициативы.
Мы вышли на проспект. Пошли в сторону «Кристалла», где крутятся скупщицы золота. В этот день их было мало. Видимо, золото больше сдают до праздников, а не после. Мы потолкались там, но никто больше полторы тысячи не предложил. Прошлись по ювелирным магазинам, там цена оказалась ещё меньше. Ира расстроилась, но отдавать цепочку за бесценок не захотела.
— Что делать? Поезжай домой, — предложил я. — Прогуляемся ещё по парку, потом я провожу тебя.
— Пойдём, — вздохнула она. — Только мы же ещё увидимся до твоего отъезда?
— Конечно, — успокоил я её. — Обязательно увидимся. Я же не уеду, не попрощавшись с тобой.
Ира сделала над собой усилие, чтобы не портить оставшееся время нашей прогулки. Почему-то я мог любоваться природой, замечать белок, соек, ворон и дятла; показывать, обращать её внимание, заинтересовывать, как ребёнка. Но она безразлично шла, держа меня за руку, и весь вид её протестовал, говорил: «Да отстань ты с этими белками, сойками и дятлом».
Я как бы отвлекал её внимание от себя, а она этого и не хотела. Хотела, чтобы я говорил о нас и только о нас. Такая зацикленность настораживала меня, если не сказать пугала.
Мы вышли из парка. Ира вдруг протянула мне тетрадный листок в клеточку, сложенный вчетверо, и попросила прочитать. Я развернул листок, на котором от руки, почерком семиклассницы, было написано:
«Мой Господин Жохов Т.Ю. Я тебя очень сильно люблю и не могу без тебя жить. Сифошка, в тот день, когда мы с тобой расстанемся, знай, что я умру. Моя жизнь без тебя не имеет никакого значения. Знай об этом. Когда ты будешь читать мою записку, только не смейся, хорошо?
Ты просто не понимаешь, насколько я тебя люблю и насколько я боюсь тебя потерять. Я очень сильно боюсь, что ты этого никогда не поймешь. Сифошка, благодаря тебе я поняла, что такое жизнь, и благодаря тебе я до сих пор живу на этом белом свете. Я до такой степени была измучена этой жизнью, что не хотела даже жить. А теперь я очень сильно хочу жить, потому что в моей жизни появился ТЫ. Теперь у меня есть смысл и стимул — ради кого я буду жить. И спасибо тебе большое, что ты у меня есть, и большое спасибо за то, что ты меня терпишь.
Я тебя очень сильно-пресильно люблю. Я это могу тебе сказать и словами, но почему-то мне захотелось чуть разнообразить.
Я очень скучаю по тебе, когда тебя нет рядом со мной, и очень сильно тоскую по тебе. Я просто тебя люблю.
Навеки веков твоя сифошка».

Я покрутил листок, рассмотрел его со всех сторон. После подписи был рисунок мультяшных мордашек в форме двух сердец.
— Ты и так всё это говоришь, — сказал я.
— Знаю, просто мне захотелось, чтобы у тебя осталось на бумаге.
— Хорошо, я сохраню этот листок. «Мой господин», — произнес я. — Это что-то новенькое.
Ира смотрела с печальной улыбкой, и всё же была довольна, что вручила это признание. Где-то же она его написала, не забыла принести, вручить — значит, это было важно для неё.
Не успел я положить письмо в карман, как пришло в голову, что всё пройдёт… и, может быть, я буду стариком читать это письмо, и только оно будет напоминать, что была эта любовь. Или придёт время, когда не будет нас. Будет светить солнце в январе, будут сверкать снежные вершины гор, будут петь птицы на голубых елях, да и ели намного переживут нас. И кто-нибудь найдёт этот листок школьной тетради, уже пожелтевший к тому времени, и прочтёт то чувство, те эмоции, которые выписаны на нём. И это будет так же реально, как сейчас я стою на земле, дышу и обнимаю мою Иру.
В эту минуту я решил, что напишу роман. Листок подвигнул меня на эти мысли, на эти размышления. Я понял, что самое лучшее, что могу сделать в жизни, — это рассказать людям эту любовь. Ира, может, не понимая того, подтолкнула меня к творчеству. Ведь все художники творили благодаря музам, и почвой для творчества была любовь.
Вот тот бриллиант, который нашёл я, бредя по дну.
В этот вечер Ира попросила не провожать её до вокзала.
— Мне так будет легче, — сказала она и, пропустив несколько маршруток, чтобы подольше постоять со мной, уехала.

Мама не одобряла отношения с Ирой. Она была сторонницей старомодных взглядов и периодически читала мне нравоучения: надо поправиться, начать работать, наладить жизнь, жениться, а не гулять с девочками.
Я её успокаивал, говорил, что и сам так считаю. Этим смягчал извечный конфликт отцов и детей.
— Ты на ней не женишься, — говорила мама строго. — А если она в тебя влюбится? Потом болезненный разрыв будет. И вообще, что это за отношения? Мне всё это не нравится.
— Когда я жизнь налажу? Когда женюсь? — задавал я вопрос себе и маме. — Может быть, я вообще не женюсь. Что теперь, совсем с женщинами не общаться? В монастырь уйти?
Мама вздыхала и меняла тему, так как была права. Но в то же время, по-своему, был прав и я.
Я дал маме почитать письмо Иры. Мама присела на диван, надела очки, развернула листок. С вниманием, с каким читают исторические романы, мама прочитала признание. Сняла очки с носа, немного подумала и сказала:
— Знаешь, а ведь она тебя действительно любит.
С тех пор отношение мамы к Ире изменилось. Она стала её сторонницей и говорила, чтобы я не обижал Иру. Стала иногда интересоваться её делами и нашими отношениями.