Каверна. Часть первая. Глава 29

На следующий день, приехав на такси, мы с мамой выгрузились перед железнодорожным вокзалом. Пройдя через здание вокзала, вышли на перрон. Поезд был уже подан и принимал пассажиров, как муравейник муравьёв. На лавочке перед поездом я заметил прибывших и ожидавших нас тётю и брата. Поприветствовав друг друга, мы подошли к вагону. Я посмотрел по сторонам и увидел Иру: она одиноко стояла на перроне и смотрела на меня.
Я занёс вещи в купе и вышел. Погода стояла вовсе не февральская. Был тёплый солнечный день, как в середине марта. И, больше поддаваясь календарю, а не реальной погоде, и учитывая курс на север, я надел зимнюю куртку, под которой уже вспотел.
Солнце горело в волосах Иры, просвечивая копны русых волос. Родня шутила, давала напутствия, передавала приветы дяде и Ибрагиму. Я машинально отвечал, улыбался, бодрился — одним словом, делал вид, что слушаю их, а сам посматривал на Иру. Уличив момент, сказав, что куплю прессу в дорогу, я пошёл в здание вокзала, сделав Ире знак глазами. Зашёл в зал ожидания.
Ира подошла ко мне, держа перед собой сумочку. Её большие глаза были заплаканы. В них, как в переполненном горном озере, стояли слёзы. Я никогда не видел таких плачущих глаз. Слёзы, переливаясь через веко, текли по щекам, не задерживаясь, капали на пол.
— Зачем так плакать? — спросил я, пытаясь её успокоить. — Будто я на фронт уезжаю?
Ира смотрела на меня, слегка покачиваясь.
— Сделают операцию, и я приеду. Всё будет хорошо! Жизнь продолжается! — развёл я руками.
Но Ира была безутешна. Она не могла сказать ни слова. Её огромные серо-голубые глаза, полные слёз, говорили сами за себя.
Я посмотрел по сторонам: в затенённом зале ожидания было мало народа. Свет от большого окна падал на пол, делясь на световые квадраты. Стрелки вокзальных часов замерли на 16:35.
Надо было поторопиться.
— Ладно, всё. Не плачь. Я поехал, — привлёк я Иру и поцеловал.
Почувствовал сладковато-солёный вкус её губ. Слёзы полились каскадом. Я прошёл пару шагов, но заметив пол под её ногами, повернул назад. Там, где она стояла, было накапано слезами, как из целлофанового пакетика с дырочкой, в котором переносили рыбку. «Что за чувства?!» — подумал я. Обняв Иру ещё раз, облобызал её губы, её мокрые щёки.
— Всё, пока, — шепнул я.
Купив у лавочника журнал и газету, вышел на перрон.
Поезд тронулся, и я, обняв мать, тётю и брата, прыгнул в уже катившийся вагон. Когда скрылись из вида провожавшие родственники, на краю перрона показалась Ира — она последней провожала меня.
— Проходи быстрей! — приказала проводница, опуская перегородку и захлопывая дверь. — Эта девочка — твоя невеста?
— Да, — ответил я задумчиво. — Моя невеста… — и посмотрел через разводы мутного тамбурного окна на удалявшуюся Иру.
— Она так плакала, так переживала. Я сразу заметила, — важно сказала проводница-армянка, гордясь своей проницательностью. — А багаж у тебя не перевес? Надо будет доплатить.
В купе я сел у окна и смотрел, как в немом кино, на проплывающий мимо город. Пацаны ехали на велосипеде, пытаясь не отставать от поезда, энергично крутили педали и перекрикивались. Из-под ворот выбегала собака и с лаем догоняла велосипед, пытаясь укусить колесо. Доли секунды бежала, внимательно считая спицы, потом отставала, резко останавливалась. Чихала, наглотавшись пыли, и, победно задрав хвост, возвращалась к воротам дома, как бы говоря: «Кому тут ещё спицы посчитать?» Проезжали машины. Пролетала ворона, попав в ритм движения поезда, как будто висела в воздухе на одном месте, махая крыльями. И это всё без звука, в такт поскрипывания вагона и перестук колёс.
Неизвестность всегда тревожит, если не сказать пугает. Я год шёл к этой поездке и вот тронулся в путь, а у меня кошки скребут на душе. Привык я за год к маме, к дому, к Ире, даже к больнице, какой бы мрачной она не была. И теперь еду в когда-то знакомый, а сейчас такой чужой город. Как там будет? Что меня ждёт? Как пройдёт операция? Я много раз начинал жизнь с начала, так что должен был привыкнуть. Но к этому не привыкаешь, наоборот, с каждой очередной переменой сил остаётся всё меньше. Становишься привязчивее с годами, более сентиментальным, что ли.
Чтобы отвлечься от гнетущей тоски, я решил познакомиться и поболтать с попутчиками. Их было трое, все ехали с наших курортов. Я удивился, что у нас ещё кто-то отдыхает. Два парня были из Ростова, отдыхали в Приэльбрусье, на Чегете, катались на горных лыжах.
— И как там? — поинтересовался я.
— Хорошо! Очень хорошо! — ответил один из них. — Правда, в этом году снега маловато. Но ничего, всё равно хорошо покатались!
— А я в санатории в Долинске (курортная зона Нальчика) отдохнул. Тут лето у вас!
— Вы откуда?
— Из Якутии.
— А, тогда понятно, — засмеялся я. — Сегодня температуру смотрел, почти десять градусов тепла. Середина февраля. А у вас там сколько теперь?
— Сорок. Минус сорок, — спокойно ответил Вадим (так его звали).
Мы разговорились, и до Москвы я многое узнал о Якутии. Вадим достал ноутбук и провёл настоящую экскурсию по слайдам и фильмам о людях, там живущих и работающих. Он был в трёхмесячном отпуске и ехал с нашего курорта домой через Москву.
— Погощу у приятелей в Москве, — увлечённо рассказывал Вадим. — Угощу их домашним вином, коньяком. Накупил тут у вас, ха! Копейки по нашим ценам, а коньяк хороший! — достал бутылку, налил стопку. — Будешь? За знакомство! — налил и мне, провёл пальцем по краю горлышка, собирая капли, облизал палец, посмаковал вкус. — А-ах… лекарство, друзьям понравится.
Глядя на своих попутчиков, я подумал: «От юга к северу уровень жизни повышается. Я — гол, как сокол. Ростовчане с дорогими мобильниками. А «Якут» даже с ноутбуком. На север все едут за заработком, на юг — за солнцем. Как бы это сбалансировать в нашей стране, чтобы север был привлекательным не только нефтью, газом, золотом и алмазами, а юг — не только тем, где можно это всё потратить».