Во мгле

Михаэль спал беспокойным сном. Он сбросил с кровати штопанное, лоскутное одеяло и теперь, перевернувшись попой кверху принялся сопеть, бормотать во сне.

 – Чарли не трожь..., Чарли – ни-ни! – шептал он, сжимая подушку.

Все ему казалось, что Чарли вырос большой – больше зерноочистной станции и теперь нагоняет их с мамкой. Мама иногда останавливается и машет кругом себя ведром, из которого она моет вымя коровам и резиновые шланги-присоски. Выть–выть свистит ведро и Чарли на мгновение замирает, а потом растворяется, становясь ночною мглой. Они бегут дальше, но собака снова появляется за их спинами и принимается тяжело дышать. Мама берет сына за руку, теплой, пахнущей хлевом рукой и от этого становится легче. Михаэль теперь не так боится, рядом с мамой ему спокойнее. Во мраке они ищут дорогу домой.

– Ау! –  кричит мальчик.

Но мама машет ему, она боится что их услышат. Михаэль не слушает ее и опять кричит:

– Ау!

Никто не отвечает им. Вокруг темно и только от мамы исходит слабый свет. Мальчик всматривается в ее лицо – у мамы губы дрожат.

– Мама не бойся! – кричит он и берет ее за руку.

– Ничего-ничего сынок, – говорит мама, – все хорошо.

Но Михаэль поражен – мама боится. Он никогда не видел ее такой.

– Мама не бойся, – шепчет он, – я тебя ему не отдам.

Чарли опять настигает их!  Они пускаются еще быстрее и  сердце замирает:

– Только бы не обернуться! Тогда – цап-царап!

Но сзади что-то громко, словно поезд ревет, Михаэль оборачивается и поднимает голову от изумления – бежать больше некуда, потому как Чарли стал огромный, выше прожекторной башни на стадионе. Распираемый изнутри он поднялся вверх, словно на дрожжах, огромной черной массой и закрывает собою небо. Потом он замирает на месте. Замирает и Михаэль с мамой, смотря в изумление на этот ужас.
Черная масса меж тем прорезается идущим изнутри красным светом. Он расталкивает черные чешуи, словно льдины в разные стороны и вырывается наружу. Из чрева Чарли, как бабочка из черного кокона, появляется огромный красный петух. Он отряхивается, задирает уродливую голову и принимается кричать. Но крик его походит на раскаты грома. Они идут один за одним, залпами разрывая тишину. Облака становятся кровавыми и тонут в огне. Пылающее небо, огненными слезами падает на землю и там, куда они упали, поднимаются красные всполохи. Шум, доносящийся подобно рокоту прибоя, становится все громче. Михаэль, с ужасом слушает этот шепот, он смотрит, как раз за разом, горизонт подергивается красным. И ждет. От страха он не может ступить и шага. Он хочет кричать и не может. Он выставляет вперед худенькую руку, что бы защитится от этого ужаса. Его глаза с ужасом смотрят вперед, они наполняются огненными волнами, падающими из-за горизонта и неистово рвущимися к живой плоти. Земля под ногами загорается.

– Мама! Мама! – кричит Михаэль.

Он в ужасе смотрит кругом себя и видит только столп огня рядом. Он смотрит на свои горящие  руки и открыв сухой, полный гари рот, беззвучно кричит.
Михаэль долго дует на руки и трясет ими в темноте. От страха он и пикнуть не смеет. Но вокруг него темно, а в воздухе пахнет хозяйским мылом и венками сухого липового цвета. Сердце мальчика бьется. Часто-часто стучит внутри, отдавая в голове волнами живого детского тепла. Михаэль перекатывается на спину и отдуваясь смотрит в потолок. Вокруг него мягкая, мирная тишина. Все вокруг сонное, тихое. Но как же мама?

– Мамка, мамка – бормочет Михаэль и сползает с кровати.

Уголок его махонький – кроватка, да деревянный комод под вышитой салфеткой. На салфетке стоит несколько икон. Из низенького окошка падает слабое пятно лунного света, играя огнями в лепестках закрученной кругом батареи покинутой, с нового года, гирлянде. Строго и черно смотрят с икон лики святых. Взращивая бедный уют, растут на желтых, дешевых обоях, бумажные цветы. На окне пятилитровая канистра из-под пестицидов, разрезанная и приспособленная под старые кубики. На стене висит учебный календарь, разрисованный Михаэлем невиданной камбалой и раздавшимися поперек себя полосатыми тапочками – "вот ето окун", "а вот ето вот лесч".  Мальчик осторожно выглядывает из-за занавески – все ли в порядке? Но все тихо. Только окно перекосило полоской лунного света. По вечерам мальчик слушает с родителями радио. По радио передают странное, многое непонятно, но постоянно кто-то кого-то обижает. Михаэль вытаращив глаза, одиноко слушает из-за угла военные гимны и горячие воззвания к нации. А родители не замечают, как этот ужас отражается в испуганных глазах маленького человека. Они орут друг на друга – отец маленький, черный, злой, крикливый и мама – вся кругленькая, добрая, с вечно красными от работы руками.  Мама тихонько вскрикивает, прикрывает рот ладошкой:

– Ну нельзя же, нельзя же убивать людей.

И тут же отец с видом знатока срезает ее:

– Много ты понимаешь..., курица.

Они долго спорят, а потом начинают выяснять отношения. Потому что денег дома снова нет. А отца с работы в очередной раз "поперли на вольный хлеб".

– А ты промолчи в следующий раз, – уговаривает его мать.

– А пусть в карман-то положат, – кричит отец, – вон он карман-то, во-о-о-он! А потом и я промолчу!

И мать машет на него рукою и идет поближе к окну и ласково проводит рукою по шелковым нитям молодой рассады.

Теперь мама спит, глубоко и ровно дышит во сне. Михаэль прислонившись худеньким, голым телом к деревянному косяку смотрит на нее, долго смотрит. Все вокруг молчаливое, сонное, знакомое. Но вот часы старые на стене нервно щелкают секундной стрелкой, нарушая спокойствие и приближая что-то неотвратимое. А по полу, от занавески, ползут словно две страшные руки–тени. Мальчику кажется что они приближаются. Сердце его замирает от страха, но он пересиливает себя и задергивает занавеску. Теперь мама может спать спокойно. Но что-то неспокойно на душе. Что-там на улице?  Михаэль осторожно открывает дверь и ступает на зеленую, влажную от росы траву. По двору он проходит все дальше и взявшись руками за шершавую калитку долго смотрит в поле. Маленькой свечой своего белого, худенького тельца нарушает травяную тьму августовской ночи.

Гычет одинокая сова в кроне огромной липы, потрескивают козодои на крыше сарая. Пустынная дорога вдоль поля поблескивает от росы, бросает свои концы в ночь. Где-то далеко–далеко за лесом загрохотал, заухал паровоз и тут же все стихло. Мальчик открывает калитку и сова тут же срывается с дерева и делает кольцо в сонном воздухе, в ореоле желтой луны.

– Ух-ты, – вздрагивает Михаэль.

А сова снижается над полем и ныряет в созревший хлеб. На поле, от мелкой реки наползает туман, окутывая колосья прозрачным одеялом. Михаэль подходит к самому дереву, растущему на границе поля. Высока, молчалива липа, стары и шершавы ее ветви. Словно заботливыми руками закрывает она землю во тьме. Колышутся листья, сливаясь в ночи, но средь них видны далекие звезды. Мерцают их прекрасные лики на августовском небе, огибая потоком землю, кружась туманной дорогой над ним и падая за горизонт в прошедший день.  Мальчик встает на цыпочки и сквозь тьму тянет к ним руки.

– Господи помоги! Помоги хоть сколько! Сейчас разорвет! Всю ночь они стреляют. Стэфана нет, Юргена больше нет! Не дожить до утра...,  – шепчут ему звезды.
И Михаэль касается пальцами звезды и та успокаивается, ее мерцание становится ровным.

– Все тяжелее здесь, – шепчет другая звезда, – я есть надежда для людей, но огонь мой тускнеет в каменном мешке.  Ржавчиной проникают в сердце тюремные месяцы, это становится невыносимо. Все тяжелее держаться.

Михаэль прикасается к звезде и она вспыхивает ярким пламенем и освещает мрак.

– Тьма вокруг, тупость и злоба. В какой момент они стали зверьем? Они забыли заповеди и учение своих отцов. Теперь они несут только смерть себе и другим народам. Я один против них. Мой голос слаб. Он падает в глухую ночь.
Мальчик тянется к звезде и та начинает звенеть, словно колокол, пробуждая небо вокруг.

Мерцают, шепчутся звезды, отражаясь в глазах мальчика. Собираясь вместе их свет дрожит горящим нервом искалеченного народа. Ему больно, но он молчит, его голос чистый и звонкий вырвали с корнем, утопили банковской, резанной бумагой, липким страхом, кровью детей. Вздрагивает от стыда и боли и шепчет: "Мы одни".

– Вы не одни, – говорит им мальчик, поднимая худенькие руки к небу. Мы вместе. В огне войны. В тюрьме. В толпе оболваненных. Я с вами. Мы один народ. По праву правды и справедливости с нами слава предков. В наших руках будущее. Мы вместе.

Черный силуэт дерева над полем становятся все заметнее. Все ярче разгорается августовской небо над полем. Ярким и близким светом зажигаются тысячи звезд. Из них каждая светит по своему и сияние это делает ночь светлее. Михаэль под ними, он стоит, подставляя лицо их сиянию и силится заглянуть в звездную даль.   Глубина ее и тайны всколыхнут его сердце древним и знакомым огнем.

– Как много звезд, – шепчет он.

Прекрасны созвездия над ним, красивы и велики следы от падающих искр, ныряющих к самому краю, туда где уже виден рассвет.