Каверна. Часть вторая. Глава 2

В первой половине дня в палату зашла женщина, которой заведующий отделением поручил меня. Это была женщина средних лет с простым, добрым лицом. Если бы вы потерялись в городе, то непременно подошли бы к ней, настолько её образ располагал и внушал доверие. Она слегка картавила, но это ей даже шло.
Поздоровавшись со всеми, она подставила стул к моей кровати, присела и сказала:
— Меня зовут Елена Вадимовна. Я твой лечащий врач. Буду тебя вести…
— Очень приятно.
— Я буду задавать вопросы, чтобы выяснить картину болезни. Ты подробно расскажешь, что да как. Договорились?
— Договорились, — кивнул я.
Хотя дядя предупреждал никому не говорить про моё прошлое, я всё-таки решил, что тут скрывать не стоит и, может быть, даже вредно.
— Когда был выявлен туберкулёз лёгких? — задала Елена Вадимовна первый вопрос.
— В конце 1998 года.
— Более десяти лет, понятно… Заболел где? В местах лишения свободы?
— Да, на Бутырке.
«Я вспомнил, что с сентября девяносто восьмого, когда сидел всего полтора года, почувствовал себя нездоровым, но не мог добиться от корпусного врача перевода в санчасть. «Рентген не работает. А без рентгена я не могу тебя освидетельствовать», — отговаривалась лепила (фельдшер). И меня возвращали в камеру. Только через три месяца, когда я дописался до прокурора по надзору, рентген починился, и меня вывели на флюорографию».
— Как заболел? Заразился или?.. Не смотри на меня так. Это важно, чтобы понять флору.
— Заразился от старого хроника, — ответил я.
«Это было в камере №164. Там сидел пожилой карманник, кумык по имени Магомед. Мы были хлебниками — общие миски, ложки, кружки, общее хозяйство, одним словом. Так вот, когда громыхнул дефолт, в тюрьме это тоже отразилось. Деньги обесценились, люди на свободе были в панике. Никто о сидельцах не вспоминал. Пропали передачи, посылки, которые хоть как-то поддерживали. И без того пустая баланда совсем обнищала, хлеб — спецвыпечку не давали по несколько дней, начался голод. Стали вспыхивать рецидивы у старых хроников, которых полно сидело среди здоровой массы. Начал покашливать и наш Магомед. Он рассказывал, что болел раньше туберкулёзом, но по освобождению залечивал. Привирал, как все хитрые карманники, что на свободе периодически питался молодыми щенками, которых выменивал у степных корейцев на баранов, которых, в свою очередь, выменивал у чабанов на потасканных в городе проституток.
— Я весил под девяносто, — говорил Магомед с удивлением, ощупывая свои тощие бока.
Позже я стал чувствовать нарастающее недомогание. Часто вспоминал потом, как, передавая кружку чифира, Магомед кашлял в кулак. Но тогда я был в таком неведении, с такой пеленой на глазах, что не придавал этому значения. Молодой человек не боится того, чего не знает, с чем не сталкивался. Сколько раз потом я жалел об этой беспечности и хотел вернуть тот миг, чтобы пойти по другому пути».
— Чем лечился?
— Препаратами первого ряда.
— В таблетках или в уколах?
— В уколах.
— И всё? — удивилась Елена Вадимовна.
— Нет. Сначала ещё давали пиразинамид в таблетках, но пошла сильная аллергия, и мне их отменили.
— Аллергия какого свойства?
— Обсыпало по всему телу красноватой сыпью, особенно по бокам и на бёдрах. Эти места сильно чесались, пахли таблетками.
— Понятно, — пометила Елена Вадимовна себе в бумагах. — У тебя был ослабленный организм, препараты не воспринял. Надо было уменьшить дозу, а не отменять совсем.
«Когда меня этапировали в «Матросскую тишину», в тубанар, взяли кровь из пальца и заводили в камеру, на пороге я потерял сознание и ввалился внутрь, ударился лбом о металлическую трубу. И что характерно, не почувствовал боли, только звук пустотелой трубы. Я попал в пограничное состояние, ничего не чувствовал. Картинка пропала, но экран светился, как при закончившемся диафильме. Кто терял сознание, поймёт. Меня подхватили сокамерники и, посадив на шконку, попытались привести в чувства. Я пришёл в себя, появилась картинка — увидел свои руки и потёр лоб, на котором наливалась шишка. Но боли всё равно не ощущал, только уходящий, далекий, засевший где-то между сознанием и подсознанием глухой стон пустотелого металла. Слух не покинул меня, а осязание, как самое грубое чувство, пропало первым. Поэтому плоть не чувствует удар ножа в состоянии аффекта.
А дошёл я до такого состояния в Бутырке, где меня заразили и запустили туберкулёз. Находился я уже в осуждёнке (камера для осуждённых). На положительный исход дела по кассации не рассчитывал и ждал вступления в силу приговора.
Сокамерники с брезгливой жалостью смотрели на меня — в таком состоянии я был. Не мог трёх слов сказать, чтоб не закашляться. Позабыл, как дышать свободно. Носил с собой пластмассовый пузырёк — плевательницу, так как мокрота — зеленоватый гной — летела постоянно. За ночь я нахаркивал пузырёк полностью и поутру, выливая мокроту, искал в ней кровь. Пока кровь не появлялась, я успокаивал себя, что не догнил ещё до необратимого процесса.
Во сне я сильно потел. Просыпался мокрый от холодного, могильного пота, который делал чужой, неуютной постель. Менял футболку на сухую и засыпал. Просыпался через час от озноба, потому что опять успевал пропотеть насквозь. Переодевал футболку с мокрым пятном на груди и забывался сном. К утру у меня не оставалось сухих футболок, маек. Сырые, не успевая высыхать, висели вокруг на верёвочках.
Я покрылся какими-то шишками. Две большие были на ягодицах и не давали без боли сидеть. Вскакивали волдыри, не зрели и не исчезали. Я понимал, что со мной происходит что-то ужасное. Потерял аппетит, пропал интерес к жизни.
Помню, как в то время, по выходным, около полуночи, показывали эротическую передачу «Плейбой». Вся камера смотрела с замиранием на голых девок.
Как-то прохожу я по камере и бросаю взгляд на экран телевизора. Там молоденькую модель фокусируют в самых пикантных позах. Ловлю себя на мысли, что меня это не волнует, хотя, как и прочая молодёжь, я должен был сидеть в первом ряду. Пробираюсь к шконке и без сил падаю.
— Тенгиз, — обращается ко мне полосатик, сидевший на перевернутом ведре посреди хаты. — Смотри, хорька показывают, ух…
Вокруг начинают скалиться беззубыми, фиксатыми улыбками.
— Глянь, какая киска! — продолжает. — Такой ещё долго не увидишь и не погладишь, эх…
Начинают гоготать.
Думаю: «Уснуть бы и не проснуться. Не боюсь смерти, мне уже всё равно. Только жаль мать, отца, братьев».
Этой ночью ко всем мучениям добавилась сердечная боль. Поворачиваясь на левый бок, я почувствовал, как сердце пронзило, словно металлической спицей. Я в страхе замер, не мог спокойно вздохнуть и повернуться, начал дышать полувдохами. Как позже разъяснила врач-фтизиатр, это из-за поражения лёгких: сокращается поступление кислорода в кровь, сердце не выдерживает и даёт сбой.
На следующий день меня перевели на Кошкин Дом — тубкорпус в Бутырке. Кошкин Дом называется потому, что до открытия женского изолятора в Печатниках, кроме тубиков и дураков, там содержался женский контингент. А оттуда этапировали на тубанар СИЗО №1 на улице Матросская Тишина. Там врач, предварительно меня осмотрев, послала на рентген.
В кабинете висело большое зеркало, и впервые за два года я увидел себя. Сначала не узнал узника Бухенвальда, который двигался синхронно со мной. В скелете почудилось что-то знакомое. Только присмотревшись, понял — это я. Ужас! Истощение такое, что по мне можно было изучать анатомию скелета человека. Потеря веса была огромная, я был кожей, натянутой на кости.
Позже врач сказала, что у меня туберкулёз в фазе распада обоих лёгких. Я попросил расшифровать.
— Лёгкие у тебя, как сито, все в очагах. Ещё жидкость есть. Если сама не рассосётся, будем откачивать. Запущенный туберкулёз, — потрясла она снимком. — С Бутырки нам часто таких привозят. Не знаю, что у них там?.. — Потом добавила. — С таким диагнозом и таким сроком обычно до освобождения не доживают.
Сделала назначение, и больше я её не видел».
— Как протекало лечение? — поинтересовалась Елена Вадимовна.
— За полгода я набрал вес, поправился более-менее, и меня перевели в ЛИУ (тубзону).
— То есть на одних препаратах первого ряда? — уточнила она. — Никаких витаминов, добавок, вспомогательных препаратов не давали.
— Ничего не давали, — ухмыльнулся я. — Тюрьма.
«Я вспомнил, что при первых же уколах проснулся с приятным удивлением. Спал как убитый и не вспотел. Предупредил сокамерников, чтобы обязательно будили меня на уколы. Стал возвращаться аппетит: я просыпался рано утром от страшного чувства голода, вставал и метал всё, что попадало под руку: рыбный суп, кашу, сухпай. Я понял, что смогу выкарабкаться, и бросил курить, чифирить, стал постоянно ходить на прогулку.
С момента моего появления в камере Матросской санчасти, в начале февраля, я не подходил к кабуре (замаскированная дыра в стене к соседям), не лазил на дорогу (решка — оконная решётка в камере была высоко, и требовалась сноровка, чтобы туда добраться). Лишь в конце апреля я поправился и начал проявлять интерес к камерной жизни. И в середине июля меня сочли транспортабельным и вывезли в тубзону».
— Сколько тебе прокололи? Какой курс ты прошёл?
— Девяносто уколов стрептомицина, шестьдесят изониазида, или наоборот, не помню.
— И как долго ты принимал эти препараты?
— Ну… до конца 2003 года. С начала 2004 года меня перевели во второй тубучёт и заменили стрептомицин канамицином.
— Так, понятно, — опять Елена Вадимовна что-то пометила себе. — С какой интенсивностью тебя лечили?
— До перевода во второй тубучёт каждый год весной прокалывали курсом.
— Профилактически, значит.
— А с 2004 года прокололи канамицин, и до 2007 года, когда случился рецидив, больше не лечили.
— Как и почему случился рецидив?
— В конце 2006 года меня перевели на третий — здоровый тубучёт и перевезли из туб в здоровую зону. Там совершенно другие условия содержания. Через восемь месяцев у меня случился рецидив.
— Чем гасили?
— Тем же… только теперь изониазид в таблетках.
— Тут сказано, — показала она бумаги, в которых чёркала. — Ты в туберкулёзной больнице около года лечился. Какие там результаты?
— Никаких. Там, как в тюрьме, те же препараты.
— Ладно, — выдохнула Елена Вадимовна. — В целом картина ясна. На днях сдашь мокроту на устойчивость, все анализы, сделаешь компьютерную томограмму (КТ). Тогда с Тамерланом Владимировичем будем решать, что с тобой делать. Какие вопросы будут, подходи ко мне. Вопросы есть?
— Пока нет, — почесал я затылок.
— Тогда всё, отдыхай, — поднялась она со стула и, попрощавшись, вышла из палаты.
Паша и Залимхан сидели каждый на своей кровати и внимательно слушали мою исповедь. Паша смотрел глубокомысленно и как будто хотел поговорить, но не знал, с чего начать.
Я отметил то внимание, с которым Елена Вадимовна обо всём расспросила. Правильно: чтобы побороть болезнь, нужно понять её протекание. Если действительно хотеть помочь, побороть болезнь. Не как у нас в больнице, где такого внимания нет и в помине.
Пока что, не считая дискомфорта от новой, непривычной обстановки, мне всё нравилось здесь.
Я позвонил маме. Она обрадовалась моему звонку.
— Привет, Тенгиз! Ну как там?
— Всё нормально.
— Кормят как?
— Лучше, чем у нас.
— Лучше, да? Хорошо. Вы в столовую ходите или как?
— Нам сюда привозят, здесь нас кормят. Это же хирургия, — объяснил я. — Молоко дают, кефир, йогурт. Фрукт какой-нибудь обязательно: яблоко или апельсин. Бывает, бананы дают. Вообще, почище готовят, поприятней.
— Ну, хорошо. А врачи что говорят? Когда операция будет?
— Пока рано об этом говорить. Сегодня только поговорил с лечащим врачом…
— С Агкацевым Там?..
— Нет, Тамерлан хирург, он оперировать будет. Но к операции надо подготовить. Пока анализы сдать. Потом видно будет. Она всё скажет.
— Женщина-врач?
— Женщина.
— Ну ладно, звони… Да, Тенгиз, тут тётка заболела. Что-то закашляла, бронхи или не знаю, что… Короче, положили её в городскую больницу. Вызывали фтизиатра из Дубков. Приезжал ваш заведующий Заур, как там его?..
— Хапузов Заур?
— Да, да, Хапузов этот. Он узнал, что тётка Жохова, и спрашивает: «Кто вам Тенгиз?» Она отвечает: «Племянник». Он говорит: «Я его в Москву послал, в институт!»
— Ой-ой-ой, — рассмеялся я. — Наши люди любят поначалу палки в колёса вставлять, а потом примазываться.
— Ладно, ещё Ибрагим звонил. Будет тебя навещать. Ты ему говори, что надо. Береги себя. Пока.