Каверна. Часть вторая. Глава 3

Ударили последние февральские холода. Город был похож на большой блин, присыпанный сахарной пудрой. По тротуарам и аллеям ветер гонял снежную пыль и обжигал щёки и кисти рук. Я надел перчатки, бредя по территории больницы: лучше такой мороз, чем дождь с мокрым снегом, как было, когда я приехал.
Мариинская больница, не считая вспомогательных корпусов и гаража, представляла собой архитектурный ансамбль конца XVIII — начала XIX века, располагавшийся на приличной территории. Царица Софья Алексеевна велела построить Мариинскую больницу как больницу для бедных. Замысел воплотил европейский архитектор, которому был положен памятный камень перед главным входом в терапевтический корпус.
Сами корпуса являлись большими зданиями с колоннадой парадных подъездов, кантами белого цвета на общем фоне жёлтых стен. Казалось, две солидные барышни времён Грибоедова, одетые в нарядные жёлтые платья с белоснежными оторочками, красуются в зимнем саду подле дореволюционных дам, современных генеральских жён и серых простолюдинок, возглавляемых бравым, великолепным Театром Российской Армии. Так живописно выглядели корпуса института на улице Ф. М. Достоевского.
И глядя на парадные подъезды, приходил образ из глубины времён: «Подъезжает красивая карета, поскрипывая рессорами. Слышен перестук лошадиных копыт по мостовой. Кучер подруливает к подъезду. Дыхание лошадей клубится паром, лошади переступают с ноги на ногу, побрякивая упряжью. Из кареты выходят люди и проходят в подъезд. Привезли смертельно раненого Пушкина. Должен прооперировать Михаил Достоевский, отец Фёдора. А кучером оказывается Гоголь». Образ тает… а на месте кареты появляется белый с красными лентами реанимобиль. Вокруг него копошатся медики в голубых комбинезонах.
Я выхожу на площадку перед хирургическим корпусом и разглядываю памятник Ф. М. Достоевскому. В день госпитализации я не обратил на него внимания, прошёл мимо. А сейчас обошёл памятник со всех сторон.
— Здравствуйте, Фёдор Михайлович! Как поживаете? — произнёс я.
Каркнула ворона.
Во дворе было безлюдно, и некому было принять меня за сумасшедшего.
Достоевский стоял в домашних тапочках прямо на снегу, держа перед собой руки в замке условной крепости перед всеми невзгодами. На плече и в изгибе левой руки лежал снег, придав его образу вид замерзавшего. Было в нём что-то могущественное, способное пройти голод, лазарет, каторгу… Лицо скульптор передал в горестной, угрюмой задумчивости, словно и сейчас, несмотря на холод, он пытался понять непомерную глубину человеческой души.
Вдруг памятник пошевелился, стряхнул снег неловким движением так, что кафтан сполз с левого плеча. Он строго смотрел на меня и говорил:
— Ты стоишь в моём дворе. Прямо за твоей спиной дом, в котором я вырос. Теперь там музей. Я жил здесь до семнадцати лет, пока не уехал в Петербург учиться. Тут, среди этих деревьев, я ребёнком играл в лошадку, кидал камни по переулку. Отроком бродил по этим улицам в поисках ответов на вопросы, которые не нашёл и по сей день.
Я зачарованно слушал.
— Если найду ответы, обязательно дам знать, Фёдор Михайлович, — пообещал я и пошёл своей дорогой.
Вышел с территории больницы и, обойдя Театр Российской Армии, зашагал вверх по Октябрьской улице.
Ирония судьбы: это был знакомый, родной район во всей Москве. Будучи студентом, я прожил тут около двух лет в середине девяностых и жил как раз на Октябрьской улице. Это как вернуться в молодость. Многие дома похорошели, обжились. Раньше это были нежилые развалины, ожидавшие капитального ремонта. На месте некоторых малоэтажных выросли офисные башни нефтяников или газовиков. Но всё же эти перемены не повлияли в целом на дух района. Мне был знаком здесь каждый двор, каждый переулок. И хоть прошло пятнадцать лет, я снова брожу по этим улицам.
Сейчас я не молодой студент, у которого вся жизнь впереди и он не знает, что с этим делать; здоровый, выносливый, с тяжёлым взглядом и призрачными надеждами. Теперь я ответил на те вопросы, но не знал ответы на новые, сегодняшние, злободневные. И наблюдал за собой с добрым снисхождением.

Вечером позвонила Ира. Она ещё не отошла и плакала. Рассказала, что едет домой от Залины, где была всё это время. Что везёт её Азамат по настоятельной просьбе матери, и она разговаривает с его мобильного. Он дал проговорить свои деньги (что по меркам провинциальной нищеты — поступок), лишь бы она успокоилась.
Ира сказала, что Азамат опять зовёт её замуж, но она не хочет и приедет ко мне. Я посоветовал не приезжать, а выходить замуж, раз зовут. И вообще, быть благоразумной. На что Ира расплакалась сильнее и положила трубку.
Я припомнил, как-то после очередной поездки Иры домой, разглядывал слайды в её мобильном. Ира приткнулась своей щекой к моей и комментировала:
— Это мама. Это сестра. Это другая сестра.
Попался слайд, на котором она сидела с каким-то парнем.
— А это кто?
— Это сосед, Азамат. Вернее, сосед мамы. Вот она и хочет меня за него замуж выдать.
— А ты что?
— А я не хочу. Я его не люблю. Мама дала рассаду цветов и говорит: «Пойди, отнеси соседке», — матери этого Азамата. Специально меня посылает, цветы — только предлог. А этот знает, что мать меня пошлёт, сидит, дожидается. Приглашает в дом: «Посиди, попей чаю…»
— А что он из себя представляет?
— Ничего, обычный нарт.
— Ты тоже обычная нартушка. Я имею в виду, чем он занимается? Хозяйство, машина, что у него есть?
— А-а… дом рядом с маминым, машина есть. Работает, квартира есть, от работы ему дали.
— Тогда выходи. Что тебе ещё надо? Он знает, что ты сидела… короче, все твои минусы?
— Всё знает. С детства меня знает. Говорит, что всегда меня любил.
— Ну и выходи за него. Будешь при хозяйстве, при машине. Молодость пройдёт, но жизнь-то длинная.
— Вот и мама так говорит.
— Правильно.
— Ты думаешь, она обо мне думает? Ей начихать! Она о себе думает — рядом со своим хозяйством, ещё хозяйство зятя хочет, машину. А то, что я его не люблю — ей по фигу.
— А кого ты любишь?
— Тебя, сифошка!
— Меня любишь… А ты полюби этого Азамата. Кстати, сколько ему лет?
— Примерно твой ровесник.
— Вот видишь. Чем тебе не муж? Мой ровесник, да ещё с домом, квартирой, машиной, — загибал я пальцы для большей убедительности.
— Он, вместе со всем этим, твоего мизинца не стоит!
— Да ладно, не преувеличивай, — польстился я.
— Да-а, — протянула Ира с обидой.
— За что ты меня полюбила?
— За то, что ты такой… В тебе нет корысти. Ты просто общаешься с человеком по его достоинству, а не за то, что у него что-то есть. А эти… если чем-то помогут, или попросишь о чём-нибудь, сразу: «А что мне за это будет?»
— А ты переделай его, — подкинул я идею. — Легко влюбиться в хорошего… Ты мне тоже, к примеру, сразу не понравилась, но я же не оттолкнул тебя. Потому что оттолкнуть и дурак может, это не сложно. А вот понять, принять человека, попытаться сделать его лучше — это непростая, зато достойная уважения задача.
Но это была философия, трудная для понимания Иры.
— Хватит уже! Достал своими нравоучениями! — бесилась она и меняла тему.

Ира и теперь была источником беспокойства для меня. Порой казалось, что я уехал, бросив на произвол судьбы маленького ребёнка, девочку, дочку, и она по любому поводу звонит и плачет.