Сын

Снег стоит с дождем, и в полумраке кружится женский берет, взлетает до фонарного столба, чей свет в осадках все печальнее клонится, и сам он едва ли не дрожит…
Судьба презренная, что ж ты столько покладистой казалась, зачем было столько томить; что ж ты до конца не догубила – коли принялась губить, а только оскалом блеснула зловещим, свернула самовластно под откос, и до того тебе не было дела, как нам далее быть.   
А сына пред тем я два года не видел; дневал неспешно всё в родимой деревне и примерялся в тихую минуту подчас к савану и месту, где упокоилась жена.   
Нет, не так все было. Последние ночи только и думаю о том, как жилось прежде, и мнится, будто обмельчали мозги в мелочных заботах и стали ни на что не годны. Хоть был бы тот, кто зреет знаки дня, и тому было б невдомек: с засильем скрипящих, ноющих автобусов занялся день тот без прикрас, с урывками мимоходных разговоров, с привычной сутолокой в воздухе и суетой. Вокзал да пыль, и все, что я знал – это наконец к тебе я в город еду – дескать, сердце подлатать. Помни, мать тебя любила, каким бы ты ни рос, и я души не чаял, будучи отцом единственного чада.

  Сколько я ни высматривал родимого лика в окно вагонной дверцы, ты взошел вдруг навстречу мне, себя обнаружив средь ожидавших. Как ты был дюж и светел, скор и налегке – неминуемое впечатление вокзальных встреч, радостно немногословен, и столь самостоятелен, что более себя я чувствовал под опекой. Помню, тогда говорили мы, что в дни приездов и отъездов непременно меняется погода, и что в этот раз за мной приволоклась громада из снега и дождя и принялась крошить.
Днем больниц и лекарей изъездив, страницы города заняв, возвращались мы в часу ночном уставшие домой – тебе недалеко за городом жилось. Говорил о вчерашней ты зарплате, мол, с тобой за неимением обычных, валютой иноземной рассчитались, не ведая, что в цене выросла она почти что вдвое накануне – и хотел обрадовать старика, сказав, как честно ты начальству их вернул, поскольку труд твой был оплачен чрезмерно. Потом сын несколько осекся, точно посчитав, что в волчий век честность я почту за глупость – но не было отцовской гордости предела, знать, что из честных граждан сын.    
Но погода нещадная вилась, кругом весь воздух застилая, и с поворотом поредели фонари, но их дорога отражать не перестала, – безлюдная дорога, судьбой ряженная во внезапную беду, приготовлялась встать, столкнуть и гаркнуть… сын машину с визгом осадил – но слишком поздно, вздыбился упругий её круп, и разом все слезинки скатились с крыши на стекло, переливаясь черной чьей-то кровью…
 
Затем ли был я рядом, чтоб и с моего малодушного лица содрали кожу, и пусть ветры рока кромсают мою немощную плоть? Сын вскрикнул, замолчал и понял одно – что не видать свидетелей рядом, и помчал своего вороного, вмиг став чужим человеком отцу. 
Таяло сердце в молчании, снег, с дождем кусаясь, царапал воздух снаружи, – но со мной, со мной-то что стало? Где был я, где было мне сил взять, мужества, чтоб сына остановить? Я так боялся взглянуть на него, так боялся что-нибудь сказать, а меж тем душа проникала, лезла в душу сына, но дверей не находила, водила кромешную стену вокруг наощупь, которая в спешке все росла и росла вверх до черного неба, чтоб успеть оградиться, закрыться и не думать. Где было мне взять мужества, решимости что-то сделать, разве не я ль отец – но кто это, кто был тогда за рулем, ты ли, сын? В клочья рвалась душа, озверело снимая с себя сплошь лишние наросты – рвалась в надежде хоть где-нибудь урвать решимость, но рыскание непосильное было сплошь, и склонил я голову, веря и не веря, что время сейчас попятиться назад – ну разве оно не даст исправить малейшее движение, не позволит чуть собраннее дожить до той минуты – и кто знает, миновал бы рок? 

Вот входишь ты.
Я спешно прячу мысли, и знаешь, о чем молчу – хоть и живем теперь мы вместе, но лика твоего зреть теперь я не хочу, и третий день таков. Ну, не ищут ли тебя, закрыли ль дело и несчастная жива ли, или отправилась к дедам благодаря твоей особе – всего этого знать я не желаю, а только наконец:
– Надо признаться, с-сын… пожалуйста, не мучь нас, – говорю, склонившись к груди своей, всё в бессилии на тебя взглянуть не смея. Не ожидаю спора – спорить ты не вправе, и знаю, уже не в силах. На сына доносить – едва ли хуже первого решения, когда исправить на месте я ничего не смог. Но вот он смотрит на меня. 
Молчит.
И хрипло отвечает:
- Завтра. Завтра я пойду, отец.