Комариха

Это был прохладный летний вечер в той зимней стране, где скамьи, девять месяцев простоявшие без дела, наконец принимаются исполнять свое назначение – то есть, все так же прилежно стоять на месте недвижимо, редко смея вздохнуть. Тянулись и темнели сумерки, едва заметно наливаясь вселенской тьмой, медленно и оттого мучительно покидаемые солнцем, которое, к слову, тоже медленно угасало, как угасает со дня своего сотворения.
Я возвращался домой – дом возвращал меня к себе – и я безропотно повиновался ему, безропотно и в силу ли привычки – безрадостно. У самого подъезда я все же оттянул время, по-юношески упрямясь в своей самостоятельности, и, оскалившись в лицо железной двери, поворотил в сторону и присел на скамью под окном неведомых мне соседей. Едва я опустился на нее, как тотчас же взлетел, снизу вверх минуя меня, комар, и стал возмущенно звенеть, будто я ненароком сел на его шляпу. И не было предела этому возмущению! «Чтоб ты умер не покаявшись!» – среди прочего взволнованного писка прощебетала она – по голосу я понял, что это была комариха. Если бы я в то мгновение жевал что-нибудь, то непременно бы поперхнулся, но оттого что я не успел даже закурить трубку, мне никак невозможно было проявить свое потрясение, ибо к междометиям я как-то с сызмала плохо был обучен. Я, совершенно убежденный в том, что проклятия притесненной души незамедлительно принимаются у Бога, побледнел, возможно, и ладони мои похолодели. Я стеснялся спросить, отчего же комариха так мной недовольна, и только ринулся выпрямиться, чтоб осмотреть то место, куда я сел – вдруг все-таки было за что. А за что и вправду было – подо мной оказался раздавлен и прилипшим своими внутренностями к рейке скамьи, подрыгивающим ножкой и отвратительно уставившимся уцелевшим оком то, что минуту назад было, надо полагать, живым комаром. Ужасное открытие продрало меня до внутренности жил, а комариха поспешила прочь – созывать против меня сочувствующих собратьев.
Но она ведь знала, что вовсе ненамеренно это я убил, стало быть, близкую ей душу, ведь видела, что я сам был не рад этому – но, вероятно, женская мстительность не оставила мне шансов на помилование.
Я слабо попытался найти ее, ту самую комариху, среди многих и многих других комаров, комарих и даже других летающих особ, но мое устройство попросту не позволяло различить одного из них от другого. Как же теперь я вернусь домой и внесу в очаг свой, запачканные, позвольте, в чужой крови и внутренностях – даже не руки, а бесстыдство – штаны! Но не в штанах дело, не в крови – вам, многоуважаемый случайный читатель, вероятно, и смешно, может быть, вы глумитесь, забавляясь моим потрясением, – вам, может быть, невиновному, не приходилось слышать подобное проклятие в свой адрес, в адрес своей невинной души, а мне, а мне это было неподъемно, тяжко, нестерпимо – как! – умереть, не успев покаяться – что есть страшнее, вопрошаю я – что может быть страшнее?