Давид и море. Зомби блюз

Не было щастя у Дэвида Грина.
Днём на него лаяли собаки, по ночам кусали насекомые.
Летнее солнце вставало и садилось.
Зимнее билось о лёд и гасло.
Море плескалось вдали, но щастя не было.

Тёплыми вечерами Дэвид Грин ходил к морю, садился на тёплый песок, закуривал и думал.
Он думал о жизни, которая ещё совсем недавно казалась ему бесконечной.

Он разглядывал звёзды и рыб, что валялись в солёных лужах после ночного шторма.
Наблюдал за желатиновыми медузами, протекающими сквозь песок, рождающими зловоние.
Смотрел на песчаные башни с полосатыми флажками и на чаек с крыльями, чёрными от мазута.

Облака, пропитанные норвежской нефтью, плыли в небе.
Чайки падали в море.

Грин смотрел на облака и чаек и не понимал, почему он так быстро и бестолково прожил свою жизнь. Он не понимал и не пытался понять, поскольку уже давно не задавал себе  вопрос, на который и так не было определенного ответа - кто он, откуда и какого... здесь делает.

Метнув еще дымящийся окурок в ползущий на горизонте танкер, Дэвид поднимался, отряхивал парусиновые брюки, выбирал из разбросанных на берегу рыбин какую-нибудь  поаппетитнее, заворачивал ее в газету, засовывал подмышку и шёл в прибрежное кафе, где всегда играла одна и та же музыка.

С музыкантами Дэвид Грин был давно-давно знаком  и не замечал, как все они стали стариками, а музыка — соответствующей.

"A caballo vamos pal monte
A caballo vamos pal monte
A caballo vamos pal monte
A caballo vamos pal monte"

Справедливости ради надо отметить, что и в молодости  репертуар этих музыкантов не сильно отличался от нынешнего.
В их песнях всегда была дорога — петляющая посередине двух океанов, в страну облаков и ветра.
По обе стороны этой дороги навстречу друг другу  плелись одни и те же клячи, гружёные прошлогодним туманом и прелой листвой.

Глаза музыкантов были обесцвечены этим туманом, табачным дымом и растраченными иллюзиями.
Слова их песен — каждое по отдельности и все вместе взятые — напоминали движение серых прибрежных волн с их унылым шелестом.

Дэвид Грин относил на кухню рыбу, раскладывал на столике и разглаживал шершавой ладонью относительно свежую и широкую как скатерть газету,  и заказывал сладкий чуррос в сахарной пудре.
Грин окунал хрустящий чуррос в чашку горячего chocolate и начинал присматриваться к рыбакам, которые приходили в кафе утолить жажду.

Уставшие после тяжёлой работы, рыбаки приходили сюда выпить огненного рома с ямайским кофе и отправиться на поиски доступных женщин, которые неподалёку торговали собой, сигарами и бенгальской ганджой.
Торговали оптом, в розницу, а иногда даже с помощью бартерных операций.

По мнению Кривого Хулио, их сутенёра, женщины торговали собой неумело, неэнергично и крайне невыгодно.
Но Хулио делать было нечего. Других женщин у него не было. Все его женщины пахли рыбой,  а другие уехали — и теперь с огромным успехом трудились по другую сторону океана, на неприемлемых для него условиях.

Изучив новости вчерашней газеты и утрамбовав огрызок чурроса в дно чашки, подобно окурку сигары в пепельницу, Дэвид Грин поднимался, шел к барной стойке и разглядывал бутылочки ячменного пива, покрывшиеся мелким холодным потом. Дэвид Грин смотрел на бутылочки и думал:
А вот интересно, почему за напиток, содержащий 95 процентов воды, хмеля и консервантов, он должен платить такие большие деньги?

Грин выпивал пиво с пятью процентами щастя на дне бутылки и внимательно смотрел на женщин, лениво торгующимися с рыбаками.
В его глазах появлялась улыбка.

Дэвид Грин забывал о том, как  быстро и бестолково проходит жизнь