Работник ЦК

                ***
События эти произошли давным-давно — ещё в прошлом тысячелетии и, слава Богу, не в нашей губернии. Жил я тогда… не скажу где, но точно не здесь. Климат тоже был другой: зимой трещали морозы и бушевали метели, а летом давил зной и гремели грозы. Придёшь, бывало, с обеда в контору, обмахиваясь шляпой, а домой бредёшь по лужам, подвернув штанины, по щиколотки в воде. Такой климат мне нравился и был мне на здоровье.


Пятого июля тысяча девятьсот девяносто четвёртого года я возвращался домой с работы с моим коллегой Вольфом Никодимычем Перемёткиным, рассуждая о том, что для огородных посадок был бы очень полезен дождь. Вольф Никодимыч со мной не соглашался:
— Не дождь, а дождище! И пойми ты, пойми, — горячился он, — речь идёт не о пользе, а о спасении, да, да, спасении наших огородов, а значит, нас самих, потому что зарплату нам платить не собираются, а цены уже выросли в десять раз. Совхоз наш не сегодня, завтра окочурится, и только огород не даст нам умереть зимой с голоду!


— Да, да, ты прав, — согласился я, чтобы он успокоился. — Сегодня вечером как раз хотел с женой прополоть и окучить картошку.
— А я налажу прицеп к «жигулям» и, пока можно, украду из валков немного травы теляткам.
Небо было безоблачным, но мутноватым, дышать было нечем, и куры мои ходили по двору, выпучив глаза и разинув клювы. Нахальный соседский петух, прогнав нашего тонкошеего ушлёпка, лежал среди моих кур, закапываясь в пыль, под кустами малины. Прогнать его к чёртовой матери не было сил. Я едва дотянул до стула за кухонным столом и на вопрос жены, чем бы хотел перекусить, ответил: «Окрошки! Ничего кроме, холодной окрошки!».


Мы не успели проглотить первой ложки, как услышали глухой рокот.
— Никак гром? — не поверила жена.
— Что ты! Откуда ему взяться — солнце светит.
Через две или три ложки раздался такой удар, что мы с женой подскочили на своих стульях метра на полтора, может чуть меньше. 
— Точно гром!


Мы выскочили во двор. Солнце ещё светило, но под ним мутнела ма-а-аленькая бесформенная тучка, которой не было, когда я пришёл с работы.
— Как эта малявка смогла произвести столько децибел? — сказал я насмешливо.


Тучка разозлилась и как коршун кинулась на нас из-под солнца, мгновенно закрыв его, и заслонив полнеба. Она вела себя как живая, и это было очень страшно. Вы не поверите, но я видел сам, и много осталось тому свидетелей, как она пикировала: можете даже спросить Вольфа Никодимыча, которому она оставила два шрама на лысой голове. Я с женой и примкнувший к нам кот Васька со страха порскнули в дом, но туча всё же успела влепить нам вдогонку несколько градин величиной с куриное яйцо: мне с женой по шее и спине, а Ваське по затылку.

Мы быстро оправились, почесав ушибленные места, а у Васьки жена констатировала черепняк , и до самой кончины глаза его смотрели в разные стороны, как у одного политика, не помню, из числа тогдашних депутатов или губернаторов, но конечно не моей нынешней губернии. 
Что тут началось — описать совершенно невозможно. По крыше грохотало так, будто её обстреливали три тысячи крупнокалиберных пулемётов, а может и больше. Грома я не слышал, и о том, что всё-таки это гроза, мог судить лишь по вспышкам молний.
Мы прильнули к окнам нашей веранды, с ужасом наблюдая бушующую стихию. Градины прыгали по земле, по крышам, по чему попало как теннисные мячики и производили в наших душах такой ужас, что ни одному писателю на свете не описать, даже нобелевскому лауреату. Из окон пригона вылетали стёкла, с деревьев сыпались листья и ветки; в шалашике, обтянутом полиэтиленовой плёнкой, погибали купленные весной цыплята, но выйти наружу и спасти их, у нас не хватало отваги.


— Много сегодня погибнет скота и птицы, — промолвил я печально. — Возможно будут и человеческие жертвы.
Впрочем, жена меня не услышала.
В это время из комнат услышали мы ужасный звон и грохот и, вспомнив, что на свете бывают шаровые молнии, влетающие в дома через электрические розетки, бросились туда. К счастью, это всего-навсего, градом выбило из окна две шибки, в которые весело и молодо врывался свежий ветер. Боясь, что он вынесет нас вон, мы вернулись на веранду к Ваське и стали молиться, чтобы град не пробил крышу, что намного ухудшило бы наше положение. Вскоре, град стал реже, меньше диаметром, и наконец прекратился вовсе.


Но не успели мы с женой облегчённо вздохнуть, как случилось невозможное и никогда прежде мной не виданное. Только что ушедшая на север туча остановилась, развернулась и громадным «Юнкерсом» понеслась на нас с севера прямо в окна веранды. Я и жена с контуженным Васькой на руках метнулись в единственное безопасное теперь место — на кухню, где сиротливо стояли на столе две тарелки с холодной окрошкой, которую я от нервного напряжения тут же съел, под доносившийся с веранды звон вылетавших стёкол.   


Бомбардировка с заходом с севера, продолжалась ещё четверть часа, после чего злое облако окончательно истощилось, растаяло в небе, на которое тут же вернулось весёлое солнце, ветер утих, и о минувшем ужасе напоминали только выбитые стёкла, гуляющие по двору волны с мелко порубленной, как в окрошке, зеленой листвой, голые, словно зимой, деревья в палисаднике, резкий холодный воздух, да кучи градин повсюду.


Мы вышли из дому, чтобы оценить убытки, и увидели страшную картину. От плёнки, натянутой на шалаш для цыплят, ничего не осталось, и несчастные пернатые, уже оперившиеся, лежали мёртвые все до единого. Соседский петух, застигнутый градом под малиной, там и остался, присыпанный зеленью и крупными красными ягодами. Вокруг качались на волнах его белоснежные перья.


В воде плавало и пять-шесть наших кур, не успевших спрятаться, но большая их часть осталась жива, укрывшись под крышей дровяного сарая. С ними был и мой ушлёпок-петушок. Тут познал я справедливость древней мудрости, что при повороте каравана впереди оказывается хромой верблюд. Мой Петька оказался единственным уцелевшим петухом нашей курмышки, восстановил контроль над своими курами, вдобавок возглавил два соседских куриных коллектива и разжирел так, что через год, когда пришло время его съесть, едва поместился в кастрюлю.
Наши огороды, о которых печалился Вольф Никодимыч, представляли самое жалкое зрелище. Огурцы и помидоры оказались вдавленными в грязь ледовым пестиком, от картошек торчали будылья без листьев, едва завязавшиеся вилк; капусты были нашинкованы тонкой соломкой.


— Мечтали о дождище? Получите и распишитесь, — сказал я.
Впрочем, жена не поняла о чём я.
Через час пастух, пригнавший домой стадо, сильно удивил нас сообщением, что на пастбище в километре от села никакого града не было, а дождь едва-едва побрызгал. Все животные остались целы, человеческих жертв тоже не было.

                ***

На другое утро — тихое, солнечное, пахнущее мокрой землёй — написал я директору совхоза заявление на отпуск и тотчас его получил.


А после обеда ко мне пришёл сосед со Школьной улицы Николай Павлович по фамилии Дзюба.
— Послушай, сосед, — сказал он, — купи у меня шифер: твой, я смотрю, весь побит.
Николай Павлович в молодые годы окончил строительный техникум и работал прорабом или начальником участка на известной всему миру стройке. Но однажды он подписал документы, по которым из рук государства ускользнули большие суммы, и едва отделался условным сроком, только потому, что из этих сумм ему не досталось ни копейки. После этого он вернулся в родной совхоз, поклявшись никогда не работать там, где надо что-то подписывать. Его взяли на работу в ЦК, и он так и представлялся незнакомым людям:
— Николай Павлович Дзюба — работник ЦК.
К работнику ЦК уважение было конечно больше, чем к скотнику или трактористу — ему наливали первому.


Зимой Николай Павлович топил в ЦК котлы, в мае уходил в отпуск, летом готовил оборудование к новому отопительному сезону, и круглый год предавался данной ему от природы любви к крепким напиткам. Читатели конечно догадались, что ЦК — это центральная котельная, и находилась она не в Москве, а за нашими огородами.
Правда, в том году, когда случилось памятное градобитие, герой наш уже три года был на пенсии, но продолжал выпивать, вследствие чего был худ и донашивал спецодежду, выданную ему ещё Советской властью. Кроме того, у него было плохое зрение, и он носил очки с толстыми стёклами.
Итак, представляете себе его портрет? — Чуть выше среднего роста, худой, в очках, в фуражке и рабочей одежде кочегара.


Предложение купить у него шифер показалось мне странным, и я поинтересовался откуда он у него.
— Как откуда? — с крыши снял.
— С какой крыши?
— Как с какой? — он очень удивился моему глупому вопросу. — Со своей, конечно.
— Битый что ли?
— Ничуть не битый. Целёхонький.
— Зачем же ты его снял?
— Да так… Дай, думаю, сниму. Может понадобиться кому.
— Ну а сам-то как без крыши?


— Проживу. У меня под шифером кровельная жесть. Старинная, того ещё качества.
— Так всё равно протекать будет. Ты ж её гвоздями пробил, когда шифер стелил.
— Ну если и протечёт, так чуть-чуть на веранде. Потерпим!
— Вот это ты даёшь! Всё видел, но чтобы человек продавал свою крышу…!
— Люди разные: один нефть продаёт, другой страну, а я всего лишь крышу…
— Да ты ещё и философ!
— Не глупее тебя, небось. У меня техникум.
— Знаю, что не глупее, потому и интересуюсь: зачем неглупый человек продаёт крышу с собственного дома.
— Тебе помочь хочу. Шёл мимо. Смотрю, у тебя с южной стороны шифер побит, а у меня скат на северную сторону тополями закрытый. Почему хорошему человеку не помочь?


— Да ладно тебе! Полно врать!
— А если знаешь, чего спрашиваешь… Скажи просто: да или нет?
— И за сколько продаёшь?
— Сколько дашь, за столько и продам. Только водкой или самогонкой!
— За литр водки пять листов. Пойдёт?
— Полтора хоть дай.
— Да я нисколько не дам, просто интересуюсь, почём люди крыши продают.
— Издеваешься? А вопрос не простой. Оох, не простой! Вот сенажные башни стоят. Я хоть и пьющий, но знаю, что они полмиллиона стоят на те ещё деньги, на советские. Так? Ты бухгалтер, скажи: так или не так?
— Допустим, так.


— Зачем они нужны? Директор как их построил, так они и стоят без дела. Электродный завод построил! Зачем? Вон он стоит: окна вчера из него повышибало. Дурак он, директор? Да нет, не дурак. Просто у него нормативы! Получил совхоз миллион прибыли: двести тысяч отдал на расширение производства, сто тысяч на соцкультбыт, ещё там на что-то. А если нам не надо нового производства, новой техники, пятого, десятого? Но на другое пустить нельзя — государство заберёт. Почему нельзя? Никто не знает: нельзя и всё. А если бы он эти миллионы зарплатой нам выдал?! Получали бы мы по пятьсот рублей в месяц. Я бы дом построил — кирпичный, с высокой крышей. И другие бы построили, и были бы здесь одни каменные дома, рядом гараж, в нём автомобиль… Мы б за такую Советскую власть зубами пошли драться. А что имеем? — Как жили в домах, что целинники построили, так и живём: они уже развалюхами стали. Получишь сто двадцать рублей: что купить? На дом не хватает, на автомобиль не хватает, шубу бабке — не хватает, а на водку — в самый раз. Хочешь, не хочешь — купишь её и нажрёшься, как свинья. А потом и привыкнешь: «раз свеча, два свеча, а там и сума на плеча», — как говорила моя бабушка. Так за что драться: за башни? За электродный завод? На хрена они мне нужны!

 
— Не пойму только какая такая глубокая связь между башнями и твоей крышей.
— А такая, что я алкаш, а алкашом меня сделало государство. Я тебе крышу продаю, оттого что корёжит меня и позарез надо выпить — понял?
— Государство тебя алкашом сделало! Почему меня не сделало?
— Потому что ты — это ты, а я — это я. Так не купишь шифер?
— Не куплю. 
— Таа-ак… — он помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. — А выпить-то мне сегодня обязательно надо… Пойду к кому-нибудь другому: всё равно найдётся, кто купит.


Прошло не так уж много времени — только-только закончился рабочий день — и к дому Дзюбы подъехали белые «жигули» с разбитым ветровым стеклом и с прицепом. Это была машина Вольфа Никодимыча. Из неё вылезли хозяин и Николай Павлович, зажимавший горлышки трёх бутылок, заткнутых бумажными пробками. 
Я вышел за калитку, чтобы поздороваться с коллегой.
— Поехал, понимаешь, вчера за травой, только выгнал машину из гаража и началось… Такие страсти! Ведь туча прямо на меня! Ну сам видишь, — он дотронулся до двух пластырных крестиков на лысине. — Беда, беда… И огороду конец… Что кушать будем — ума не приложу. Голод, голод грозит.


— Так ты что приехал-то? Неужели за шифером?
— А! Так он и тебе предлагает? У него так много шифера?
— Да нет. Я-то отказался. А ты, значит, решил взять? А хорошо ли это, мой друг?
— А, а, а…, — начал заикаться Никодимыч, — а что плохого? Мне предлагают, я, понимаешь, беру. Не краду, не граблю, он сам даёт. Нет, ты прикинь: стекло разбито, надо покупать, а оно, знаешь, сколько стоит? Крыша негодная, шифер дорогой. Дождь пойдёт — потолок обвалится, надо будет ремонт делать. А денег совсем нет. Как быть? Положение безвыходное. Да, безвыходное, безвыходное положение. Надо спешить, спешить, спешить!

 
И Перемёткин юркнул в калитку Николая Павловича. Я пошёл домой, а когда оглянулся, увидел, как Вольф Никодимыч с Дзюбой рысью несут к прицепу сложенные стопкой листы шифера, а за ними с руганью бежит Дзюбиха — жена Николая Павловича:
— Ирод, алкоголик чокнутый! Что же ты делаешь! Убирайся к чёрту! Чтобы духу твоего не было! Зачем ты мне такой нужен! Всё ведь пропил! Ой, люди! Ну вы посмотрите, что он делает! Пропивашка проклятый!
Я не стал смотреть конец этой драмы, а пошёл делать свои дела. Немного денег у меня было, совместно с соседом Иваном Ивановичем и его молодым сыном Антоном, с которыми я жил в двухквартирном доме через стенку, мы купили шифер, стекло, и в следующие два дня залатали нашу общую крышу и застеклили разбитые окна, слушая рыдания гармошки и надрывную песнь Николая Павловича:

А под окном кудрявую рябину
Отец срубил по пьянке на дрова…

                ***


Не помню, сколько времени прошло: недели две, может меньше. Картошка на огороде пустила новые побеги, и жители чуть вздохнули: картошка будет. Мелкая, но будет. Может даже капуста. А без огурцов и помидоров проживём. 
В один из этих дней нам с женой привезли дрова. До окончания отпуска мне надо было их переколоть и сложить поленья в дровянике. Этим я и занимался, когда пришёл Николай Павлович. Мы сели в тени на две самые большие чурки. Из стайки пришёл с мышиной ловли усталый Васька и лёг против нас: одним глазом уставившись на меня, другим на моего гостя.


— Видел, вчера по телевизору: комета на Юпитер упала,  — сказал грустный сосед.
— Видел.
— И что будет?
— Да ничего.
— А я думаю, наш град с той кометой как-то связаны. Хотя, чёрт с ней, с кометой, дай двадцать рублей похмелиться.
— Поколи десять чурок, дам.
— Что ты! У меня поясница болит.
— А просто так не дам.
— Жалко. Что же продать? Нечего. Может всё-таки дашь?
— Нет, не дам.
— Ну ладно. Пойду. Мне ведь сегодня всё равно выпить надо. Я найду, только сделаю что-нибудь поганое.


— Ты, Николай Павлович, объясни мне: неужели ты не можешь совладать с собой? Ведь ты человек.
— А что такое человек? Я человек, ты человек, Вольф Никодимович человек. А суть у нас одна и та же: в каждом есть и зверь, и человек. Только количество разное, от этого и мы разные. Во мне больше зверя, поэтому я такой гад. И с этим ничего не поделаешь. Животное во мне всегда верх возьмёт. В тебе человека больше, оттого ты думаешь, что можно с собой совладать. Не-е-ет, не поймёшь ты меня.
— А ты пробовал совладать?
— И пробовать не стоит. Знаю, что не получится. Да и ты… Это смотря с какой стороны на тебя смотреть. Может ты не меньшая сволочь, чем я. Ладно, пойду.
На следующий день прибежала жена Николая Павловича:
— Люди добрые! Пойдёмте, посмотрите, что он сделал! Ой, господи! Да за что ж мне такое наказание! Пойдёмте, пойдёмте.


Я пошёл.
— Не убейтесь здесь, — сказала она, открывая дверь на веранду. — Видите? Он, паразит, пьяница проклятый, пол пропил. К дочке в гости вчера ездила. Прихожу, а пола нет! Ой, как жить, как жить?
Половиц на веранде, действительно, не было, остались одни лаги, и с крыльца надо было пробираться ко входной двери или по лаге, или прямо по земле.
— Дощечка к дощечке, ни одной щёлки! Ой, тошно мне, ой, лишенько!
Она, кряхтя, спустилась в сенки, а я, балансируя как гимнастка на бревне, пошёл по лаге, открыл дверь и прыгнул в прихожую, затем помог залезть вслед за мною Дзюбихе.


Николай Павлович в майке, с растрёпанными волосами, сидел на кухне у печки и курил в дверку.   
— Вот он сидит, паразит! Что доволен, сволочь! Пропивашка чокнутый! За две бутылки пол продал! Такой пол был! Дощечка к дощечке! Каждый год красила. А он две бутылки в горлотань свою проклятую залил и оставил меня бедную по брёвнышкам ходить на старость лет! — Дзюбиха заплакала, схватила половую тряпку и перетянула мужа по спине.


— Дура! — возмутился взметнувшийся Дзюба. — Что ты понимаешь! Я откуда вышел? Из животного царства! Я животное! Инстинктом живу. Виноват я что ли! Мне нужно было выпить. Дал бы он мне двадцать рублей, — он кивнул на меня, — цел бы был твой пол. Я чуть-чуть человек! Человеком, может, только через тысячу лет стану! Один я что ли такой? Все такие. И ты животное! Только по-своему. А пол — не велика важность! Без пола проживём.
— Вы послушайте, люди добрые, что этот дурак говорит! Ой-ёй-ё-ооооо… Ну за что меня Бог наказал таким муженько-о-ом!? — выла Дзюбиха. — Через тысячу лет человеком станет. Тысячу лет жить собрался!
— Ой, дуура! Да не я, как Дзюба, а человек вообще, как вид! Да что с тобой говорить!
— А пол то он кому продал?
— Да этому… Пере… пере… мёткину, проклятущему.


— Да зачем же ему бэушные половицы, кому он их продаст? — я был искренне удивлён.
— Да продаст кому-нибудь, он и с г… плёнку снимает.
— Ну вот видите! — сказал торжествующе Николай Павлович. — Чем он лучше меня? Такое же животное. И ты тоже! — обратился он ко мне. — Только не знаю пока в чём, — ловко человеком прикидываешься, звериное нутро своё прячешь.
Тут Дзюба одухотворился и дошёл до того, что сообщил нам открытое им соотношение божеского и животного в современном человеке — пять к девяноста пяти.

                ***

Наступила осень. Мы выкопали картошку. Она была мелкая, но на зиму хватит, с голоду не помрём. У многих были родственники и друзья в других сёлах района. Так что и солёные огурцы с помидорами, лечо и кабачковая икра оказались почти у всех.

 
В совхозе убрали урожай — не большой, но и не маленький — обычный.
Никто ещё не верил, что старой жизни пришёл конец, и, как прежде, люди держали коров, свиней, овец, кур, но совхоз не спешил продавать им зерноотходы, сено и зерно. Никак не могли решить: кому, за что и сколько.
Настал октябрь, и начался зимне-стойловый период: животных надо было кормить. А нечем!


В один из мрачных ветреных вечеров я увидел Николая Павловича. Скорым шагом он направлялся в конец нашей улицы, и на спине его возлежал неполный мешок чего-то. Нехорошие мысли пришли мне в голову, но я их забыл, едва он скрылся с глаз долой.
Через день действие повторилось: Дзюба, преодолевая бившие в лицо порывы ветра со снегом и дождём, упорно стремился вдоль по улице. На спине его болтался всё тот же грязный мешок.


А через неделю, возвращаясь с работы, я увидел у дома Николая Павловича милицейский уазик. Стайка любопытствующих соседей чего-то ждала: как я понял, развязки. Со двора слышался вой Дзюбихи. Я тоже подошёл и спросил, что случилось.
Единокровный (от слова кров) сосед мой Иван Иванович сообщил, что Дзюба украл с тока овёс, и у него сейчас идёт обыск. Через некоторое время вышли понятые. Фамилии их я давно забыл, но помню, что это были очень уважаемые в совхозе люди.

 
— Ну что? — бросились мы к ним.
— В сенях два мешка овса стоят. И признался, что ещё два мешка раньше украл.
Потом из калитки вышел милиционер, за ним Николай Павлович, в фуфайке, но по-летнему в фуражке, потом ещё два милиционера.
Горько воющая Дзюбиха замыкала шествие:   
— Дурак ты, дурак! Говорила я тебе! Ну что теперь будет? Посадят тебя-а-ааа! Допился, проклятый, до тюрьмы-ыыы! С кем я теперь буду зиму зимовать! Ох горе! Какое го-оре-ее!


Николай Павлович, обречённо сверкнув толстыми линзами, как в пропасть шагнул в милицейский автомобиль. Два милиционера сели рядом, третий на переднее сидение, и они отчалили.
— Да зачем же ему овёс: у вас ведь давно ни телёнка, ни курёнка? — спросила Дзюбиху её соседка бабушка Мельникова.
— Так он же этому-уу-у: Вольфу как его… Микодинычу что ли-иии! Тот сказал: «Принеси овсеца кроличкам». Он и пошёл. На тоок. Дураак. За бутылку.
— Вот гад ненасытный. Самогонку гонит. Всё за неё скупает, — сказал уважаемый понятой. — Тот ещё ночной делец — и по ночам ею торгует!


С Вольфом Никодимычем мы работали в бухгалтерии. Мужик в бухгалтерии — это очень необычно. А тут целых два! На нас со всего района приезжали посмотреть.
— Вольф Никодимыч! — сказал я ему на другое утро, усевшись за соседний стол и причёсывая торчащие вихры. — Совсем что ли сбрендил? Из-за тебя вчера соседа моего посадили!
— Дзюбу что ли? Ишь ты, попался всё же! Так, так, так… Плохо, конечно, но сам посуди: совхоз сдохнет, сдохнет обязательно… Весной уже сеять не будут, денег нет совсем… Надо бежать, бежать, бежать! Да. А куда? С детьми? В Город, только в Город! Надо квартиру покупать. Деньги, деньги надо делать и как можно быстрее. А как прикажешь? Никак нельзя, только самогон. Самогон, самогон и ещё раз самогон! Пить будут всегда, и никак ты это не отменишь… Не мне, так другому деньги понесут. Пусть лучше мне, да, да! И не надо мораль читать. Не надо! Слушать не хочу!


— А что ты людей губишь — это как?
— Никого я не гублю! Дзюба не человек, алкаш не человек! Это вы в совке Дзюб развели. Сейчас всем пересмотр будет. Каждому цена определится. Умные выживут, алкаши вымрут, и это хорошо, очень хорошо! И отстань от меня, отстань!
«Чёрт возьми! — подумал я. — По сравнению с этим зверем, Дзюба не то что человек — ангел!».
Дзюба на другой день вернулся домой и стал ждать суда.


Однажды он пришёл к нам:
— Слушай, — сказал он. — Мне сказали, что могут скостить срок, если у меня будет общественный защитник.
— Это что такое?
— Ну от совхоза, например, или от профсоюза. Можно и просто человека — кого я выберу. Хоть тебя.
— Ну что ты! Какой из меня защитник?


Я стал искать предлог, чтобы отказаться.
Тут мне надо объяснить, что это было памятное время бартера. Денег ни у кого не было, друг с другом рассчитывались продукцией, работникам совхоза зарплату выдали только в декабре зерном.
Многие годы мы были подшефными известного на всю страну завода. Что он производил я вам не скажу, не потому что военная тайна, а потому что забыл — кажется, что-то важное для армии. Но в те славные годы важное стало неважным, и в рамках конверсии шефы наши производили кастрюли и сковородки, которыми до самого потолка заставили холл центральной конторы, в которой я тогда работал.


Мы, бухгалтерские работники, мало того, что готовились к годовому отчёту, пересчитывали зарплату на сено и зерно, с утра до вечера переводили одну в другую нашу продукцию и продукцию и услуги наших поставщиков и подрядчиков, мы ещё и уговаривали рабочих вместо денег взять кастрюлю или сковородку, а сдачу принять половником.
Работа была ответственная, необычная, требовала творческого подхода, внимания и умения торговать, то есть втюхивать человеку ненужные ему вещи.
Башка у меня дымилась, волосы торчали как у дикобраза — причесаться было некогда. И, как назло, в основной работе ни один дебет не сходился с соответствующим ему кредитом.


Когда мне было возиться с Дзюбой! А больше всего не хотелось стоять перед судом: опозорюсь, понесу какую-нибудь чушь! Посмешищем стану! Ну не гожусь я для публичных выступлений! Стушуюсь!
Закрутился я перед Дзюбой как уж на сковородке:
— Кто ж меня возьмёт в защитники? Да и не умею я защищать. Законов не знаю.
— Говорят, что и знать не надо. Просто скажи, что я не конченный человек, и мне можно дать условный срок.
— Да меня с работы не отпустят. У меня годовой отчёт. Я по вечерам работаю. Нет, нет! Главный бухгалтер точно не отпустит. Поищи другого. На мне свет клином не сошёлся.
— К кому же ещё идти!? Кроме тебя и нет никого. Пойдём! А?
— Нет, нет, — я никто, — пусть кто-нибудь от совхоза пойдёт, представительный человек, ну хоть председатель рабочкома.


— Он меня не знает, я при нём уже не работал.
— Да и я с тобой не работал: ты в ЦК, я в бухгалтерии. Ничего о тебе сказать не могу, кроме того, что ты пьёшь.
— Зато я сосед. Скажи: хороший сосед, смирный, выпьет, песни поиграет и спит, никого не обижает, у людей не ворует, оставьте его на свободе. Он больше не будет. Мол, я даже поручусь за него. Ну, то есть, за меня.
— Ты последний, за кого я готов поручиться. Завтра опять что-нибудь украдёшь, а я буду отвечать.
— Да что ты! Это же понарошку! Никто ни за кого никогда не отвечал. Важно, что в протокол запишут: общественный защитник поручился, и меня не посадят.
— Знаешь, иди-ка ты к чёрту! — сказал я, потеряв терпение. — Будь мужиком! Умей отвечать за свои поступки!
— Значит, не пойдёшь?
— Не пойду.
— Ладно! Упрашивать не буду. Нет так нет. Пусть сажают!
— Не из-за меня сажают! Сам заработал.
— Прав я был. Нисколько ты не лучше меня. Меня-то водка сожрала, а тебя что скрючило? На все девяносто пять процентов? Перед начальством стыдно заступиться за меня, чумазого?


Николай Павлович ушёл.
«Пусть посидит, — подумал я, — будут Дзюбихе каникулы. Отдохнёт от него».
Суд состоялся в феврале. Николая Павловичу дали четыре года.
— Да что же так много! — ужаснулся я.
— У него уже был условный срок: год назад он украл в соседнем районе сварочный кабель, — сказала одна из моих коллег.

                ***

Прошло четыре года. Много событий произошло за это время. Совхоз действительно «окочурился», как говорил Вольф Никодимыч. Сменилось несколько хозяев, продававших его друг другу. Первым делом они вырезали и продали весь скот и уволили три четверти рабочих.


Оставшиеся пахали, сеяли, убирали урожай, но с каждым годом посевные площади сокращались, сокращались. Жители нашего посёлка новых собственников не интересовали. Ни сена, ни зерна они нам не давали, поэтому и мы стали сбывать свою животинку.
Кто мог, уехал в Город. Другие подались на Север вахтовым методом зарабатывать деньги в нефтегазовых компаниях, чтобы на эти деньги тоже куда-нибудь уехать.
Вольф Никодимович давно не работал бухгалтером, открыл в совхозном посёлке и в райцентре свои магазины и торговал там всякой всячиной, а из дому по-прежнему самогоном. Говорили, что он уже купил двум своим детям квартиры в Городе.
В феврале тысяча девятьсот девяносто восьмого года вернулся Николай Павлович. В тюрьме он заразился туберкулёзом.

 
Последний раз он приходил ко мне летом перед случившимся в тот год дефолтом.
— Плохи мои дела, — сказал он. — Посылают в К...кий диспансер. Только, чувствую, бесполезно. Ну а что? Помирать всё равно ведь надо. Почему не сейчас? Всё думаю: зачем жить? Чтобы лишнюю бутылку выпить? Не стоит. Умом понимаю, что ничего страшного в смерти нет, а боюсь, ой как боюсь — просто сказать не могу. Ночью не сплю от страха. Так что животный инстинкт намного сильней разума. Никуда ты против этого не попрёшь. И никогда мы по правде жить не будем — природа наша не позволит. Бывает, обидно делается: одни миллионы воруют, а я четыре мешка овса. Им ничего, а мне четыре года с туберкулёзом. А потом успокоюсь: по-другому и быть не может. Ну только если через тысячу лет... Так что ты решил? Дашь на бутылку? Последнюю в жизни?


— Дам, даже без возврата.
— А я и не собираюсь возвращать, потому как нечем.
Зимой Николай Павлович умер. Вскоре умерла и Дзюбиха, а ещё раньше бабушка Мельникова, жившая под другим скатом общей с ними крыши. Дом стал нежилым. Что случилось с ним, с нашим и всеми другими домами, я не знаю, потому что уехал из бывшего мне родным совхоза, и стараюсь больше не вспоминать о нём.