Сохрани в память обо мне...

        На деревенском кладбище было безлюдно и тихо.  Только одинокая  ворона  трижды каркнула, будто поприветствовав Илью. Он стоял у  свежего  холмика матушкиной могилы.  Положил поверх других цветов свой букет – её любимые красные розы. Слёз не было. Была досада:почему так мало, почему  всего шестьдесят восемь? И ещё была обида – та самая, полуторагодовалой давности, не  отпустившая до сих пор…
        Обычно Илья навещал  мать в её деревенском доме, за двести километров от города, раз в два месяца. Каждое лето пару недель обязательно гостили у неё всей семьёй. А в тот приезд, полтора года назад, он приехал с просьбой.  Дочь Настя  оканчивала школу. И уже было понятно, что бюджетно на выбранную специальность ей не поступить. Илья понимал, что будущих расходов на учёбу сам не потянет. Мать он попросил  продать  землю. Земли  возле её  дома было  много, а в последние несколько лет она очень выросла в цене. Был даже момент какого-то ажиотажного спроса.  Землю в этих живописных местах скупали  городские, строили  коттеджи и дачные  дома  «на природе». Правда, именно в тот год  спрос  резко упал: прошли слухи, что новая  автотрасса пройдёт совсем рядом с крайними деревенскими улицами,  там, где был и материн дом. Продавать землю мать тогда отказалась.  Что-то  говорила про  свои многочисленные розы и другие цветы, про то, что нужно с ними как-то решить…, что нужно немного подождать… Илья помнил, как накрыла  тогда злость. Дослушивать её не стал. Раздражённо крикнул: «Да ты за своими розами уже людей не видишь! Эти дурацкие цветы тебе дороже собственной внучки!» Хлопнув дверью, выбежал из дома. Мать не остановила. Вышла следом  за ним. И сказала с крыльца – негромко, в спину, но он очень хорошо  расслышал: «Илюша, ты розы потом, если сможешь, сохрани – в память обо мне…»
         За прошедшие полтора года  он не приехал к ней ни разу. Ни разу не позвонил. Жена Ирина  сначала  пыталась взывать к его совести, потом перестала… Он слышал, что иногда она звонила матери – с кухни, прикрыв дверь и  переходя почти на шёпот. Однажды  сказал ей: «Ир, ты кончай уже эту конспирацию. Пусть посидит там, в деревне своей. Может, поймёт, кто ей дороже – мы или цветочки эти».
          Две недели назад  друзья позвали на отдых: давняя мужская компания,  лесной поход, речной сплав,  рыбалка. Телефон отключил и оставил дома, чтобы отдохнуть от цивилизации по-полной. Когда вернулся через полторы недели, обнаружил на включенном телефоне  среди множества других пропущенных звонков и непрочитанных сообщений  звонки и сообщения от Петровны – давней матушкиной подруги, жившей по соседству, через дом. Сначала та написала, что мать  с сердечным приступом в больнице, в тяжелом состоянии. Потом, через два дня, про смерть и похороны…
          Возвращаясь с кладбища, заехал в  местный  магазин, купил бутылку водки и пару яблок. Очень хотелось напиться.  На участок  материного дома попал, как обычно, открыв  простую  щеколду на калитке,  дошёл  до крыльца, осмотрелся… Всё  было не так, как  в последний приезд.  Какой-то  налёт  неухоженности  во всём – и  в облупившейся краске на  ступеньках крыльца, и в тусклых, явно давно немытых стёклах  окон,  и  в буйных сорняках у забора. А  сам забор был другой – не  матушкин,  соседский.  Новый,  металлический,  ядовито-зелёного цвета, он  возвышался  буквально  в  пяти метрах от крыльца. За ним виднелся добротный,  уже  подведённый под крышу, коттедж из красного кирпича.  А  розы… Роз осталось совсем  мало - несколько  кустов  самых любимых материных – красно-бордовых, с крупными цветами.
            Сидел на крыльце, прислонившись спиной к  стене дома, пил водку прямо из бутылки, закусывал  яблоком… Слёз по-прежнему не было. Только в голове всё время крутилось: «Почему, почему так? Почему?..» Кажется, отключился на некоторое время… Открыл глаза, услышав знакомый голос: «Ну вот, наконец-то ты и приехал,  Илья. Ниночка так ждала тебя…» Петровна стояла рядом, облокотившись на перила крыльца, –  невысокая, худенькая, седая. Она была лет на 7 старше  матери, но выглядела совсем старушкой.
- Здравствуй, Петровна. Опоздал я. Поздно от тебя сообщения прочитал. Вот, приехал сразу.
-  Могилу-то на кладбище нашёл?
-  Да. Быстро нашёл. Расскажи, как всё было.
-  А так и было, что как ты поругался тогда с Ниночкой, так первый приступ у неё и случился к вечеру. В больницу  мой  Толик её увёз.  А тебе она запретила звонить. Всё обошлось вроде.  Но сердце-то стало болеть. А она больше к врачам не ходила. Сказала как-то: «Зачем? Сколько проживу, столько и проживу». Таблетки иногда какие-то пила. А после второго приступа уже и в сознание не пришла. Вот так…
-  А это что за новости тут – забор, коттедж  этот?
-  Так сосед это твой новый – городской, деловой. Он  уж год, как землю у Ниночки купил. Вон какой ему домище строят!
-  Мать ему землю продала, что ли?
-  Продала, продала. Вот примерно через полгода после вашей ссоры и продала. Себе только три соточки оставила. Она ведь давно землю-то планировала продать. Говорила: «Зачем мне столько? Илюша все равно здесь жить не будет, а деньги ему в семье пригодятся». Только не хотела Ниночка торопиться. Ей наш Фёдор Иваныч, который всё про всё знает, сказал, что надо немного подождать. Вот она и подождала. А как стало ясно, что дорога новая далеко от нас пройдёт, так цена-то опять и подскочила. Вот тогда Ниночка этому городскому и продала. Сказала, что удачно очень – аж в два раза дороже. Так-то. Ты вот на, возьми, это она  мне на хранение отдавала, чтобы тебе передать. Потом… Вот «потом» и наступило… (Петровна протянула Илье  большой конверт, заклеенный скотчем.)
-  Что  это, Ольга Петровна?
-  А ты открой, открой, посмотри... Мне-то она денег оставляла раньше – ещё тогда, после первого приступа. Сказала – на похороны, если что… А  на дом завещание  на тебя оформила. Там, в комоде найдёшь, в папке с документами.  Разберёшься, не маленький.  На ключ от дома. А я пойду уже. Борщ у меня на плите…
      В конверте были деньги (неожиданно много, рубли и евро) и записка, написанная красивым матушкиным почерком:
      «Сынок,  прости, что отказала тебе и не продала землю сразу. Хотела, как лучше. А оно и получилось хорошо. Теперь денег на учёбу хватит с лихвой.  Не обижайся на меня, Илюша. И Настенька с Иришей пусть тоже не обижаются. Люблю вас. Мама».
      Схватив бутылку с недопитой водкой, он швырнул её в сторону соседского забора, несколько раз с силой ударил кулаком по крыльцу, и, подняв голову к небу, крикнул: «Мама! Мамааа, слышишь?! Прости!!!» Слёзы хлынули из глаз, и Илья зарыдал – громко, в голос – так, как рыдал давным-давно, в детстве, от  самых первых, самых горьких детских обид.  А за спиной, от двери дома, ему слышался тихий мамин голос: «Илюша, ты розы, если сможешь, сохрани – в память обо мне…»