Росток

                Росток.


 Как всегда забравшись на последний ряд сидений автобуса, я плюхнулся на самое правое место и быстренько пристроил наушники. Без плеера я в последнее время плохо переносил поездки в общественном транспорте, в связи с неиссякаемым желанием частичек общества, как только они опустят свои огузки на маршрутные сидалища, тут же вспоминать, что им срочно надо пошевелить языком и разрядить своими гортанными мобильными звуками монотонное движение вперёд, в суетливый муравейный город, туда, где их ждут офисы с писающими кондишнс ; потные бабёнки в обтягивающих юбках ; пытающиеся казаться европейцами, быковатые мужички в полосатых узких штанах; "коммуникабельность", "толерантность", и холопство во имя "бабла".
   Я впускал в уши итальянцев и улетал с ними в мир солнца и моря, в страну свободы и любви ...
   И вот однажды, тупо глядя на размазанные тусклые краски пролетающих мимо жилых каменных коробок, я опустил взгляд на тротуар. Обыкновенный тротуар из асфальта. И проплыл бы он мимо серой блёклой полоской, если б глаз мой не зацепился за маленький взрыв среди асфальтированной пустыни.
   Маленький, малюсенький зелёненький росток, росточек, вздыбя вулканом серую твердь, заявил о себе закаменевшему миру. Я вывернул шею, пытаясь не потерять из виду островок желания свободы, но цивилизация унесла меня в свой всёпожирающий зев.
   Следующим утром, подъезжая к тому волшебному месту, я издалека стал всматриваться : жив ли браточек ? Не затоптали ли "сапиенсы" ? И с удовлетворением возрадовался увиденному. Зелёный друг торчал, всё выше выдвигаясь к Солнцу.
   Откуда он взялся ? Возможно это посланник вон тех деревьев, которых замуровали двуногие демоны, оставив им для жизни кусочек земли диаметром в пятьдесят сантиметров. Хватит вам - решили "человеки". А нам - всё остальное ! И закатали всё "нам" парящими катками.
   Пол-метра ! Это вместо бескрайних-то полей и заливных лугов ?! Не-ет ! Решили деревья. Без боя не сдадимся. И увеличивая влияние своих корней стали распространять  агентов. Многие не дошли. Не пробились. Погибли.
   Но единицам удалось ! Среди них и мой юный друг, революционной прокламацией заявивший о вызове преступной власти "людей", удушающей, убивающей, утухляющей всё живое.
   Теперь, каждый раз проезжая мимо, приближаясь к точке неподчинения цивилизации, я чувствовал давно забытое возбуждение свежестью, новизной, и волнение от переживания за судьбу кого-то беззащитного, слабого, но не желающего сдаваться, - биться лбом о стену, рвать содранными до кровавого мяса когтями, кусаться переломанными зубами, выть от боли и страха, но не сдаваться ! Не сдаваться !!! И к Солнцу !
Только к Солнцу ! Только к Свободе !
   И, увидев его, тоненького и хлипкого, но пробившего всё-таки человеческую дурь индустрализации, ещё не окрепшего, но все ещё живого (!), я с наполненными счастливой слезой глазами, одухотворённый, смело продолжал путь в зомбированное капиталом обчество ...
   Я день за днём барахтался в  вонючих "законах", "общепринятых правилах" и "нормах поведения", накатывавшимися на меня волнами "умных" и "честных" правителей, "цивилизованных" начальников и "блюститетелей" ; девятыми валами "добропорядочных" и "сердобольных" сучеств ; и цунами никчёмных, пустых и ненужных "слов" простых людей.
   Я год за годом всматривался - искал глазами ; принюхивался - в надежде найти может быть по запаху; шарил руками - надеясь на ощупь, в конце концов, наткнутся на выход из одиночества, встретить взаимопонимание, в виде женщины или мужчины - всё равно. И в этих бесполезных поисках я прыгал, бегал, проваливался в километровые сточные ямы и карабкался "наверх", якобы к свету, а выбравшись снова ползал, скакал и кривлялся как все. Я врал всем, что я такой же, как и они. Я врал себе, что я не такой, как все ...
   Ночами я приходил к моей тростинке и разговаривал с ней, пытаясь поддержать её морально (что я ещё мог для неё сделать ?), согреть теплом своей ещё не остывшей, не застывшей души, и горячими слезами. Я разговаривал с ней, делился своими планами и рассказывал о мечтах ...
   Росточек мой уничтожили. Убили банально, без спецопераций и военных действий. Не понадобились бульдозеры и отбойные молотки. На росток спокойно наступила русская баба, даже не услышав хруста рёбер и не учуяв запаха крови. Она стояла на тротуаре, одной ногой безжалостно раздавив росточек, и трепалась с себе подобной, при этом раскачивая каляску с себе подобным будущим русским убийцей всего свежего и свободного.
   Когда я, на парализованных от ужаса ногах подошёл к ней, и молча, потому, что язык мой тоже отказал, парализованными руками столкнул её со свежей могилы, и указав ей на место совершённого ею преступления, вопрошающе глядел на неё, - как же так ?, она повертела пальцем у виска, и утробно заржав дъявольским смехом, от которого мне стало ещё дурнее, вместе с подругой двинулась дальше своей русской дорогой, которую умом не понять, - только жопой.
   Я остался рыдать. Надрывно. Взахлёб. Чуть не утонув в реке соплей, почти засыпаный горой переломанных фаланг. Последний раз я так рыдал, когда хоронил своего кота Ваську несколько лет назад. Тогда мой плач переходил в дикий вой осознания безвозвратной утраты лучшего друга, молчаливого, но умного и преданного.
И тогда, и теперь, и погибшему коту, и раздавленной тростинке я шепчу, до хруста сжимая кулаки :
  - Мы с тобой одной крови - Ты и Я ...
                Конец.