Наш Астрал

Предвидение

Когда мне нужно было остановиться, когда хотелось мне абсолютного покоя, я вспоминала о своей второй части, обитающей в горах среди снежных просторов. Я шла на встречу с покоем. Автобус поднимал меня на нужную высоту, а дальше — ножками, приходилось одевать лыжи: дорОгой к моей второй части была одноразовая лыжня.
Среди снежного веселья одинокая хижина виднелась издалека. На горном склоне рос лес. Он был словно защитным редутом перед таинственным белым простором, приютившим домик моей второй.
Разгорячённая лыжебегом, с красным холодом на щеках и подбородке, я подъезжала к скрытой в сугробах маленькой двери. Моя вторая с улыбкой на снежно-бледном лице отворяла её, впуская меня. Она всегда была рада видеть меня, а я — её.
В доме стоял жуткий мороз: моя вторая не находила нужным держать в печке огонь, она вообще не любила тепло. Живя здесь так давно, она стала частью снега и холода и не мёрзла.
Зато я не прочь была согреться. С безмолвного согласия моей второй я оживляла печку. Моя вторая, с моего безмолвного согласия, исчезала. Я не ведаю, куда она направлялась, но могу предположить, что она спешила в тот лес на склоне. В нём естественно и свободно жили дикие звери. В сумерках к нашему со второй домику придёт, как всегда, компания моих знакомых (косвенно, конечно же) волков.
А пока я могла насладиться одиночеством и покоем. Печка яростно, с хрустом, выполняла свою работу, в результате чего, совсем скоро, в домике становилось тепло, даже жарко. Я снимала верхнюю одежду и принималась хозяйничать: вынимала из рюкзака съестные припасы, термос, посуду; расставляла всё это на столе, предварительно протерев его. А когда к чаепитию всё было готово, — приступала к чаепитию. Под треск влажных дров в печке я задумчиво потягивала из массивной чашки горячий ароматный чай вприкуску с моими любимыми шоколадными конфетами. Иногда я смотрела на огонь, иногда — на солнечно-голубой свет за запотевшим окном. Потом я одевалась и выходила на улицу — провожать за горизонт огромное красное солнце. Вернувшись в дом, я подсаживалась к печке и долго наблюдала за тем, как огонь кушает дерево. Цвет за окном становился интенсивно-синим. Наступали сумерки — время волков.
Тишина вязкой прозрачностью медленно стекала с потолка и стен хижинки, заползала в моё сердце, стремясь остановить его. Я начинала ясно осознавать, что вокруг меня нет ни единой человеческой души, что я здесь совсем-совсем одна. Моя вторая не возвращалась. Она всегда в такой час оставляла меня одну, не желая, наверное, делить со мной древний страх неизвестности ночи. Да ей он и не был знаком, ведь она жила здесь так давно, что сама стала и ночью, и днём.
Тишина… Тишина… Треск тлеющих углей в печке. Я подбрасываю новых поленцев в печь — веселье огня. Но снова сильная тишина одерживает победу.
Заворожённая тишиной, я всё ещё продолжала её слушать, когда рядом с окошком хижины раздавался хруст снега. В этот миг гипнотическое воздействие тишины прекращалось. Я прислушивалась уже к реальным звукам: рычанию, повизгиванию, хрусту снега. Это пришли мои знакомцы, небольшая компания волков. В своё время мне удалось их рассмотреть. Стая численностью семь носов, по внешнему виду — молодые, без деления на альфу и омегу. В общем, они мне нравились. Опасные, конечно, ребята, головорезы, наверное, но мне хотелось с ними задружиться. Для этого я привозила им мясо. Не сырое, а уже хорошо сваренное. По моей просьбе, приготовлением мяса занимается мама. Потому что я терпеть не могу сырое мясо! Мне отвратительно его трогать, мне отвратителен его запах. Не знаю, почему. Может, потому, что я узнаю в нём себя через несколько лет?.. К слову, если хотите моего обморока, ловким движением фокусника достаньте упаковку сырого мяса и попытайтесь вручить её мне…
Возвращаюсь к волкам. Услышав их, я брала пакет с варёным мясом и, трепеща, выходила в вечерний мороз. В момент, когда я открывала дверь, от неё быстро отбегали за угол дома. Там волки замирали, прислушиваясь и приглядываясь ко мне. А я бросала мясо в снег, как можно дальше от двери моего пристанища. Волки неслись на пир, уже не замечая меня. Они расправлялись с моими дарами и убегали прочь. В этот момент я, видимо, сходила с ума и начинала кричать им вслед пожелания счастливого пути и мира их достойному волчьему роду.
За волками приходили звёзды.
Всю ночь я наблюдала их таинственный пересвет, лишь изредка забегая в дом погреться, испить чайку да подбросить дров в печку.
Ближе к восходу я начинала собираться в обратный путь. Когда всё было готово, и зАгнутые носы моих лыж уже смотрели в правильном направлении, возвращалась моя вторая. Она улыбалась.
Снежного человека я так и не встретила, но это не значит, что его нет.

МИК АНОТЭР — известный в мире театральный актёр. Место службы — Государственный театр ЮАР. Кроме того, известный телевизионный деятель. Происхождение: итальянские и германские корни.
ЛИЛЯ — самонадеянная девчонка из России, каким-то способом сумевшая осознанно проникнуть в Астрал.



Начало общения

— Привет!
— Откуда сей голос? Голос?..
— Не бойтесь.
— Может, выпил лишнего? Джим ведь предупреждал — «пора прикрыть этот твой «кабачок у Мика Анотэра».
— Правильное предупреждение от правильного друга.
— Господи!!! Кто это? Что это за звуки в моей голове?! Я заболел, я сошёл с ума, конец моей карьере!
— Не конец. Да успокойтесь Вы уже! Здоровый мужчина. Истерики не для Вас, скорее для меня. Я так трудно к Вам пробивалась.
— Да кто ты? Кто-то шутит? Фух, ну точно, о да, да, да! Это розыгрыш!.. Джим? Джимми, вылезай из укрытия и вытаскивай этот миленький голосок. Мики хочет с ним познакомиться!
— Ваш домашний питомец и то умнее Вас.
— Джиим! Ты куда засунул свой хитрющий зад?
— Попробуем ещё раз. Привет, МИК АНОТЭР.
— Я знаю все твои сумасбродства, Джим. Это, конечно, смешно, но такое уже было. Покажись на свет божий!
— Ну, ладно. Не сегодня.
Пока!
 
— Зачем Вам доктор? Зачем этот психиатр?
— Я спокоен. Я спо-ко-ен.
— И я спокойна. Я спокойна за Вас, потому что Вы вполне здоровы, только, как сами признались, излишествуете со спиртным иногда (да что там иногда, — частенько).
— Я спо-ко-ен. Глубоко дышать.
— У Вас красивая комната.
— Я не нервничаю! Я спокоен.
— Глупо так реагировать. Не открывайте рот, если опять собираетесь сказать это ваше «Я спокоен».
— Я ОЧЕНЬ спокоен.
— Да-а. Началось моё прозрение по вашу душу. Это первый удар: он трус. Театральный продукт, блин.
— Блин? Нет, нет, не слушать. Дышать. Я спокоен.
 
— Привет психам!
— Доктор, это опять! Оно, оно. Она, в общем, этот голос снова пришёл!
— Мик, для начала успокоимся. Кто пришёл, объясните.
— Разве… разве Вы его не слышали? Она только что со мной…
— И с доктором.
— … и с Вами поздоровалась.
— Мик, чей это голос? Он знаком Вам? Мужской, женский, детский, молодой, старый?
— Некоторые доктора-психиатры, на мой взгляд, сами являются психами.
— Мик? Почему Вы не отвечаете на мои вопросы?
— … Они заразились от своих пациентов. Мик, будь добр, встань с этого профессионального психиатрического кресла, освободи место для настоящего несчастного больного. Ты здоров. Может, хватит…
— За-мол-чи!
— Спокойно, Мик, спокойно. Нате-ка, выпейте вот эти пилюльки.
— «Пилюльки». Докатился, мужчина, с тобой разговаривают, как с жертвой стресса.
— Спасибо, доктор. И простите, это я не Вам грублю.
— Голосу?
— Угу. Что за гадость?! Таблетки — гадость какая-то.
— Зато сейчас Вам станет лучше. Итак, Мик, продолжим. Опишите голос.
— Это женский голос. Он мне не знаком. И, доктор, я не уверен, что она говорит на английском. Но я её понимаю, доктор. О, Боже! Я болен! Вылечите меня, доктор!
— Тише, тише, вылечу я Вас, Мик. Скажите мне, откуда раздаётся этот голос, как Вы его слышите?
— Он такой отчётливый… Странно мне, что Вы его не слышите. Ну же, Фрэд, прислушайтесь. Сейчас она вновь что-нибудь мне скажет.
— Мик, доктор Фрэдди Крюгер меня не услышит. Только тебе предназначено меня слышать. Понял?
— Слышали, доктор, а?! Каково, а?!
— Мик, простите, но…
— Понял. Вы не услышали её.
— У меня кончается время. Я должна возвращаться. Всё, что я сейчас попросила бы…
— Мик? Не молчите, давайте поговорим.
— … всё, что мне сейчас надо, так это то, чтобы ты из истерики превратился в мужчину. Пока!

– Ну, как Ваше самочувствие? Опять «я спокоен»?
— Моя голова без меня разговаривает…
— Мик, уберите руки от спиртного! Все беды от него.
— Спасибо за заботу. Кто Вы? Вы призрак, чей-нибудь умерший предок?
— Я не призрак. Я живой человек.
— Да что Вы говорите! Живой человек! В моей несчастной черепушке поселился живой человек! Подумать только!
— Хватит, простите, лакать!
— Ваше здоровье.
— Мик, я могу Вам всё объяснить.
— Валяйте.
— Но Вы стремительно теряете человеческий вид!
— Вам налить? (целится бокалом в своё ухо)
— Мик, Вы дурак. Я в Вас сильно разочарована.
— Я тоже в себе разочарован.
— Идите спать, Мик.
Пока!
 
— Привет!
— О, голосок снова со мной!
— Если честно, я не хотела к Вам опять пробиваться.
— Пробиваться? Через что? Ведь Вы живёте в моей голове! Через что Вы там пробивались, хотел бы я знать?
— Руки прочь от спиртного! Блин, да что же это за такое! Как ни приду, — засада какая-то!
— Оk, пить при Вас не буду. Уж очень хочется услышать Ваше объяснение, которого Вы лишили меня в прошлый раз.
— Мик, я обеспокоена. Вы переставайте дружить с бутылкой, то есть лакать, одним словом.
— «Лакать». Смешное какое слово. Вы, к слову, на каком языке в моей голове разговариваете?
— На русском.
— А-а, Москва и всё такое? Голосок из Москвы?
— Нет. Из России. В России есть не только Москва.
— С ума сойти! А что ещё там есть? А Вы там есть? Или Вы теперь основательно осели в моей голове?
— Я в России тоже есть. Ваша голова, простите за сравнение, служит всего лишь передатчиком.
— Так… А откуда, позвольте Вас спросить, я знаю русский? Почему я Вас понимаю?
— В мире есть, так называемый, Всеобщий Язык, который и позволяет нам беспрепятственно общаться. Вы «Алхимика» Пауло Коэльо читали? Прочтите, не пожалеете.
— Да-а, дела!
— Точно-точно.
— Однако любопытство моё разгорается.
— Желаете дальнейших пояснений?
— Точно-точно. Вообще то с них следовало начинать ещё в самый первый Ваш визит. Но, да, я тогда вёл себя, хм,… в общем, не повод для гордости.
— А что же я должна рассказать Вам, Мик?
— Как что? Ну-у, например, как это возможно, что я слышу Ваш голос, но не вижу Вас.
— Это возможно потому, что я сплю. В России, среди медведей. Следите за рукой.
— Извините. Что-то вдруг в горле пересохло.
— В общем, я сплю и во сне беседую с Вами. Всё очень просто.
— Я бы так не сказал.
— Мне пора.
Пока!
— Как, пора? Что это значит — «пора»?! Эй!

– Привет!
— Я не буду пить! Рассказывайте всё до конца. И где Вы, собственно, шлялись, простите, эти два дня?!
— У меня была бессонница. И, прошу Вас, повежливее, пожалуйста.
— Чего замолчали?
— Хочу спросить Вас. Вы никому обо мне не рассказывали?
— Нет. Доку сказал, что в последнее время пил много. В общем, не считая моей домашней ящерицы, о Вас никто не знает.
Вас это устраивает?
— Устраивает. Однако, Вы сегодня агрессивны.
— А это Вас, голосок из России, уже не устраивает?
— Нет. И даже хочется спросить, в чём причина Вашей агрессии?
— Действительно, в чём?! А как Вы считаете?
— Не знаю. Я только что уснула, поэтому не в курсе Ваших дел.
— Ok, я, в отличие от Вас, не поскуплюсь на объяснения.
— Уж лучше бы поскупились…
— Не перебивайте! Нет, я так не могу разговаривать! И, собственно, с кем я вообще разговариваю? Нормальная такая сценочка, оцените: сорокалетний здоровый мужчина сидит посреди своей комнаты (красивой, как Вы раньше заметили) и беседует с… даже не знает, с кем! С воздухом! А как Вам понравится ещё такая сцена: этот же самый сорокалетний мужчина в течение двух дней (заметьте, как раз тех, когда Вы изволили не спать) сидит в своей комнате, перемигивается с ящерицей и время от времени заговорщическим тоном сообщает ей информацию примерно следующего содержания: «Зеленее окраску, подруга! Она сейчас появится. Россия очень далеко. Попасть в мою голову точечным ударом из далёкой страны — дело не шуточное, подруга!» Каково, а?
— Вы что, скучали?
— Подождите перебивать, я ещё не закончил! Вам всё известно. А вот мне обо всём приходится догадываться. Ну, хорошо, я смирился с одним Вашим объяснением, я могу это теперь понять.
— Что именно?
— Ну, Вы спите, там, у себя на родине, и одновременно, то есть во сне, беседует с жителем ЮАР, который не спит. Так?
— Так точно, Мик.
— Отлично. Но, ч… т побери, как это у Вас получается? Как Вы заставили мир грёз Вам подпевать? Это невозможно!
— Извините за банальность, но… НЕТ ничего невозможного, особенно когда…
— Договаривайте!
— Извините, не буду.
— Тогда скажите, почему именно со мной Вам захотелось таким оригинальным способом установить связь?
— Не могу ответить на этот вопрос. Не нервничайте.
— Не стройте из себя психиатра! Я буду нервничать, ибо я не могу не нервничать, особенно когда мой собеседник, судя по всему, знает обо мне, если не всё, то многое, знает моё имя, видит меня, в конце-то концов, а я всех этих возможностей лишён! Короче, Вы как-то заявили, что являетесь живым человеком. А каждый живой человек имеет имя. Я логичен?
— Абсолютно.
— Так как Вас зовут?
— ЛИЛЯ. Всего доброго. Берегите нервы.
— Какие уж тут нервы… Блин.

– Привет бодрствующим юарцам!
— Привет российским спящим. Лиля, как ты оцениваешь войну?
— Да пошли они, кукловоды, которые нас сталкивают!
— Хм, а ты уверена, что они существуют? Те, кто начинает войны?
— (задумалась) Хм, твоя мысль, Мик, нова для меня. Я подумаю об этом. Но пока я считаю, что они есть. И я желаю, чтоб разбуженная ими см… ть с улыбкой киллера посмотрела в их глаза. Захватчики! Прут напролом… Всего им мало! Не ведают о Вере, Любви, безмерные пуза!...
— Жёсткие у моего голоска выражения.
— А ты сам, Мик, как оцениваешь войну?
— Ответь на этот вопрос за меня, пожалуйста.
— Человек может отказаться от участия в наступательной войне, куда его призывают безмернопузые кукловоды. Просто сказать "нет, я не пойду убивать для вас никого и ничего"
—… Согласен, без возражений.
… Пэ уходит от Тома. Уже и интервью, данное ею по этому случаю, почти готово, скоро будет опубликовано везде. Я в своём блоге тоже поделился с почитателями своей бездонной радостью.
— Мик, Пэ приближается. Она идёт по коридору сюда.
— Отойди от зеркала.
— Ты опять?!
— Шуток не понимаешь).
(Пэ) — Звонила Вэстону.
— Что он решил?
— Сын твой не против. Даже порадовался за тебя. Выразил надежду, что только см… ть разлучит нас, тебя и меня.
— Пацан мой явно злится). Я его люблю, готов всё для него сделать. Лишь бы он чувствовал меня, как раньше, когда был дитём.
— Вэстон красивый мальчик. Он быстро взрослеет. В нём начинают просыпаться качества настоящего мужчины.
— Весь в меня! Насчёт нас с тобой. Пэ, ты разделяешь надежду моего сыночка?
— Какую? Что мы будем жить долго и см… ть лишь разлучит нас?
Да! Целиком и полностью. И всяким призракам нам не помешать! Ведь правда?
— (мысленно и в сторону) Что я ей могу на это ответить?
(вслух и Пэ) Без возражений.

– Приветище!
— Лила…
— Лиля.
— А? Я так и сказал. Лила, расскажи мне, как ты добираешься до меня, как находишь.
— Ладно, поделюсь с тобой механизмом осознанного сна. Может, ты освоишь эту науку, и в полку астральных путешественников прибудет… Только учти, в Астрале все прозрачные и лысые!
Хорошо. Для начала, выключаем свет и делаем тишину, а также избавляемся от подушки и одеяла. Удобно ложимся на спину, выпрямляем руки и ноги. Далее приступаем к выпрямлению мыслей, не избавляемся от них совсем, но делаем их тихими и мирными. Продолжаем успокаиваться. В конечном счёте, состояние покоя должно быть таким, что ты перестаёшь ощущать своё тело, его нет, осталось только лёгкое тихое дыхание. Держишь себя в таком состоянии до того момента, как очень сильно захочется закрыть глаза и погрузиться в сон. Закрываешь глаза, не агрессивно думая о том, что сейчас окажешься в золотом потоке. Кстати, золотой поток — это золотая Нить спящего, соединяющая его с Астралом. Так вот, думая о золотом потоке, ты сначала представляешь золотые разрозненные искорки вокруг себя, а затем начинаешь стараться потрогать их сознанием. Плавно ты оказываешься в золотой Нити. Здесь главное не потерять волю к осознанному засыпанию. Этот этап — самый сложный, по крайней мере для меня. Вначале от меня постоянно убегала воля, лезли всякие мысли посторонние, что мгновенно вышибало мою астральную сущность из золотого потока, и я просыпалась, разочарованная и раздосадованная. Потребовался примерно год каждонощных тренировок. Знаешь, когда уже всё начинает получаться, происходит упрощение в отношениях с Астралом. Ты и астральный мир словно привыкаете друг к другу, притираетесь, начинаете дружить. Астрал начинает проявлять к тебе терпимость что ли и уже не выгоняет из-за малейшей лишней полумысли.
— А дальше? Как в Астрале путешествовать?
— Я поделюсь своим способом. Допустим, я хочу посетить тебя. Для этого, прежде всего, мне надо знать, где ты живёшь, вплоть до мелочей. И вот я представляю перед собой большой глобус. Благодаря работе сознания, он должен быть чётким, не исчезающим от любой вибрации. Честно скажу, этот глобус такой классный! Его можно потрогать и ощутить состояние окружающего мира того места, которого коснулся. Например, потрогаешь Арктику, — пальцы ощутят ледяной холод; потрогаешь океан, — почувствуешь влагу. Можно погрузить руку внутрь глобуса, но там невыносимо горячо. Можно зацепить кусочек глобуса и растянуть его, как слайм. При этом, будет увеличиваться масштаб и конкретика той местности, которую ты зацепил для изучения.
— Продолжай, пожалуйста. Как ты путешествуешь Там?
— Я нахожу на глобусе нужную точку и ныряю в неё. Вот и весь сказ.
К сожалению, Мик, мне пора. У меня скоро зазвонит будильник. Я должна соединиться со своим спящим телом без испуга и напряжения. В противном случае, то есть при «жёсткой» посадке, последствия могут быть всякими разными, в том числе и вредными для здоровья.
До встречи, друг!
— До встречи.

— Мик, что Вы делаете, когда у Вас ноет это существо, которое люди называют Душой?
— Вы будете ругаться, голосок, но я обычно напиваюсь.
— Это "лекарство" не для меня.
— С НЕДАВНЕГО времени оно стало и не для меня.
— Боже, как Она хнычет, конючит чуть ли не в голос. А ведь Ей положено сидеть тихонечко.
— Ага, вести скрытый образ жизни.
— Не рыпаться.
— Мы сами разберёмся...)
— Но Она не дремлет!
— Что Вы! Ни на минуту.
— Следит за нами.
— Уличает, заставляет испытывать угрызения совести...
— Муки творчества.
— Дилемму выбора.
— Вы мне нравитесь, Мик Анотэр.
— А Вы мне как! М-м-м)
(После паузы)
— Это не вежливо — не прощаться.

(Матушка Лизбэлла — столетняя магиня, которую Мик просил найти Лилю. Лиля сбежала тогда от ревности)
— Дочка, мы прибыли. Вот он, наш новый посетитель Астрала. Мик Анотэр, собственной астральной персоной. Ну, я своё дело сделала и со спокойной Душой вас покидаю. Не шалите тут (хотя немножко можно) и не замёрзните в этой вечной стуже!
— Спасибо, Матушка Лизбэлла. Я очень Вам благодарна.
— И я.
— Как пробудить Мика, я думаю, ты, дочка, сама знаешь. До скорого, дети мои. (Исчезает)
Мик: Прекрасное место для встречи. Э-э, такое уединённое…
Лиля: Смотри, какое количество звёзд! Все такие яркие! И небо кажется высоченным, далёким-далёким… Разве в наших с тобой городах можно наблюдать такое звёздное раздолье? Нет.
— Господи! Как всё жутко странно… У меня ощущение, что я только что заново родился. Не могу поверить: я в Астрале! О, Господи, я астральное тело! И… и ты, голосок, рядом. Я вижу тебя!
— А сколько у тебя теперь возможностей!.. ТЫ СПОСОБЕН ДЕЛАТЬ АБСОЛЮТНО ВСЁ, ЧТО РАНЬШЕ СЧИТАЛ НЕВОЗМОЖНЫМ. А самое главное — ТЫ МОЖЕШЬ ЛЕТАТЬ! Это ни с чем несравнимо.
Слушай, а давай полетаем!
— Над водой?!
— Над водой! Дай руку! На старт, внимание, МАРШ!
… Разгоняемся на полную мощность!..
… А теперь самое время убрать шасси!!!
Мик, перестань размахивать ногами! Ты не бежишь, а летишь.
— (на лице ужас) Голосок, у меня к тебе одна просьба и один вопрос. Можно?
— Давай.
— Ok. Просьба: пожалуйста, ни под каким предлогом не отпускай мою руку! Вопрос: ч…т возьми, куда девались твои ноги?!!
— Я их отключила. Для того, чтобы летать было удобнее.
— Ты похожа на маленькое привидение, на Каспера! А я тоже таким могу быть?
— Ты здесь можешь всё. Просто подумай о своём облике и измени его по своему усмотрению. Только подумай с уверенностью и решительностью…
… Получилось! Видишь, как всё легко. Молодец!
— Ниже колен я чувствую себя реющим по ветру флагом. Но это классно, действительно классно!
— Не пора ли нам увеличить скорость полёта?
— Но мы и так мчимся, как боинги!
— А МОЖЕМ — КАК МЫСЛИ. Вперёд!
— Йо-хо!!
— Нравится?
— О да! Только помни о моей просьбе! ВАУ!
… Кроме бликов мелькающих я ничего не вижу. А ты?
— Не волнуйся, мы ни с чем не столкнёмся. Мы ведь бестелесны.
— И что же? Что ты хочешь этим сказать?!
— МЫ ПРОЙДЁМ СКВОЗЬ ПРЕГРАДУ!
Снизим скорость, Мик. Прямо по курсу — ледяная глыба внушительный размеров.
… Мик, кто это пищит? Ты что ли? (хохочет)
— Я! И мне не стыдно! Свернём, пока не поздно, с её пути!
— Расслабься! Потом расскажешь о своих ощущениях!
…
— ФУХ, ну вот и всё. Хватит пока полётов. Давай посидим на вершине этого снежного замка.
(Усаживаются. Мик валится в снег, на спину, и смотрит на звёзды)
— Как чувствуешь себя, актёр Мик Анотэр?
— Спасибо, что напомнила мне, кто я. Честное слово, я уже начал считать себя Каспером.
— Каково это для тебя — проходить сквозь твёрдые предметы?
— Во льду у меня было такое ощущение, словно я нахожусь глубоко под водой. Слышалось приглушённое бурление (ну, или что-то в этом роде). Пахло снегом, сыростью.
— А красиво там внутри!
— Словно бы оказался среди миллиарда солнечных зайчиков…
— Словно бы горишь в ярчайшем белом пламени…
А бурление — это ЖИЗНЬ ЛЕДЯНОЙ ГОРЫ. В Астрале МОЖНО УСЛЫШАТЬ ЖИЗНЬ ВСЕГО.
— Боже мой! Ведь лёд, через который я прошёл, был настоящий! И всё вокруг настоящее. А мы — нет. Мы, как духи…
Лила, что такое АСТРАЛ?
— Астрал — это вид существования Души. Это мир с позиции духа, а не физиологии…
Смотри-смотри! Северное сияние!
(Долгое время сидят молча, любуясь цветовыми переливами этого чуда природы)
— Мик, нам пора. Я провожу тебя… Ты увидишь своё спящее тело. Не надо удивляться или пугаться. Всё это также естественно, как… почесать ухо.

Однажды. Баловство

…Астральная сущность Лили вошла в спальню Мика Анотэра. Что за странность? Он спал. Вообще-то, этот человек не спал днём, — факт, подмеченный Лилей уже давно. Профессия Мика не позволяла ему расслабляться. А тут…
Лиля подошла к изголовью кровати и стала смотреть на спящего Мика. Ей это нравилось.
Ай! Лёгкий щелчок по астральному Лилиному затылку! Шок! Прикосновения к себе она не ожидала здесь ни при каких обстоятельствах! Лиля резко обернулась, сначала лицом, а после — всей остальной астральной сущностью. И как Вы полагаете, кого же она увидела?
Астральный Мик стоял перед ней в манерной позе, изображающей героя, приветствующего толпу своих обожателей. Лицо астраломужчины выражало неописуемой наглости самодовольство, и злодей ухмылялся.
— Сюрприиз!
— Мик Анотэр, блин, колись немедленно, как ты здесь, я имею в виду Астрал, очутился?!
— Матушка Лизбэлла не устояла перед моим обаянием.
— Лжёшь. Матушка Лизбэлла не дурочка какая-то, чтобы поддаваться твоему шарму.
— Ну знаешь?.. А вот представь себе — поддалась! (начинает смеяться)
— Ты чего?
— У меня перед глазами стоит выражение твоей астральной мордашки, когда ты обернулась и увидела меня. Таких огромных глазищ я ещё никогда не видел. А как ты была мила, когда возмущением пыталась скрыть свой испуг (передразнивает): «Мик Анотэр, колись немедленно…» (Мик в новом приступе хохота)
— Так. Я разозлилась и сейчас чем-нибудь тебя, наглый дядька, огрею! Если сможешь, — спасайся!
Состроив страшную гримасу, Лиля бросилась на астрального Мика. Тот ловко увернулся, продолжая смеяться.
— Ах, какие мы ловкие! — с лукавством подумала вслух Лиля, — Ну что ж, джентльмен, посмотрим, насколько тебя хватит. Я объявляю начало военных действий!
— Прежде, чем убить меня, — догони!
 Стартовала погоня. Не разбирая дороги, пролетая сквозь стены и мебель, двое астральных тел носились по дому, словно дети. Эти воители, устрой они подобную баталию в их реальной жизни, очень вероятно, разнесли бы в пыль всё в доме. По сравнению с их воплями и визгами (Лиля), рычанием и гиканьем (Мик), боевые кличи индейцев, амазонок, а также Тарзана выглядели просто шёпотом. Правда, тактические манёвры двух враждующий станов не отличались ни сложностью, ни разумностью, и напоминали тактические манёвры первобытных людей, загоняющих в ловушку всяких там мамонтов.
Но всё же это было зрелищно.
Несколько раз Лиле удавалось схватить Мика, но тот, благодаря своей лучшей физической подготовке, без труда освобождался от плена, что до невозможности распаляло его прозрачного соперника.
И вот, притаившись в очередной раз, но уже в спальне Мика, над входной дверью, Лиля поджидала своего актёра. Вскоре тот появился: проявился лицом сквозь дверь и стал внимательно оглядывать комнату. Усвоив, что неприятеля здесь, кажется, нет, Мик, крадучись, вплыл в комнату. Подошёл к своей кровати, на которой почивало его физическое тело.
Примерно пять секунд рассматривал он этого странного субъекта. И вот этих-то пяти секундочек, в течение которых бдительность Мика была ослаблена, хватило для решения исхода битвы в пользу астральной Лили. Из своего укрытия бесшумной тенью метнулся молодой воитель к своему сопернику. Лишь вскочив ему на плечи и обхватив руками его шею, Лиля позволила себе издать страшный для чужих ушек победный клич. Вероятно, Мик в этот момент пережил себя раз пять минимум. Но, быстро справившись с собой, он взглянул вверх, где и встретился глаза в глаза с оседлавшим, а значит победившим, его врагом. Лиля довольно улыбалась, но глаза её без цензуры транслировали, что пощады пленённому не будет. Мик приготовился всё снести, но в следующий миг в спальню вошла Пэ. Растерявшись от неожиданности, Мик со всадницей на плечах ринулся через платяной шкаф в соседнюю комнату.
— (покидая плечи побеждённого) Чего ты испугался? Она нас всё равно не увидела бы.
— Да? Кто её знает. У Пэ интуиция с матушкиной может тягаться… Не пойму: что она тут делает? Сказала мне утром, что уезжает на какую-то длительную презентацию и вернётся завтра к обеду…
— Надо посмотреть, что Пэ делает, в твоей спальне. Пойдём туда тем же путём.
(возвращаются в спальню Мика)
— Мик, она тебя будит.
— И что же делать? Просыпаться?
— Да, надо б. Давай. Ты уже знаешь, как это делается)
— Да, видно, придётся. Но знай, Каспер, мне очень не хочется этого делать.
— Ладно, давай, до встречи

Мнения Бога

Звуки леса, где стояла полуразрушенная высотка, очень быстро стихали.
В какой-то момент они, пройдя стадию "через вату", и вовсе стихли.
 Золотое море превратилось в чёрное небо ночи, но без звёзд и без луны.
Лиле подумалось, что это чрезвычайно не правильно, — ночное небо без облаков, однако, ни звёзд, ни луны не видно. И, словно бы извиняясь за своё недопустимое отсутствие, на чёрной сфере одна за другой начали появляться звёздочки, а потом и полная луна выплыла.
Лиля вдруг ощутила себя частью этого неба, этих звёзд и луны. Неиспытанные до сего момента ощущения лёгкости и полёта захватили её. Полёты в Астрале немного напоминали эти ощущения, но всё же астральным было очень далеко до полного сходства с переживаемыми сейчас.
Лиля сделала попытку увидеть своё тело, но ей это не удалось: ничего, кроме звёздного неба, у неё сейчас не было.
"Но как же я думаю? Чем же я вижу?!"
Додумать эту загадку Лиле не пришлось. Она ощутила ПРИСУТСТВИЕ ДВИЖЕНИЯ вокруг себя. Неужели НОЧЬ ШЕВЕЛЬНУЛАСЬ?.. Или это она сама пришла в движение?.. Ещё одна безответная загадка. Но Лиля всё же успела предположить, что ночь осталась в статике, а в движение попала она сама.
Медленно поплыли мимо стаи Галактик и огни "многоквартирных домов" Вселенных. Движение не спешило. Может, Оно желало, чтобы Лиля в полной мере насладилась красотой Космоса. Лиля перестала о чём-либо думать, решив внимать Космосу и плыть по течению Движения. Она осознавала, что здесь не Астрал, где можно было свободно распоряжаться собой; здесь был Кто-то, Кто ненавязчиво диктовал Свою Волю.
Постепенно скорость, с которой проплывали мимо звёзды, стала увеличиваться. Вот уже Лиля констатирует, что несётся по этому бесконечному миру ночи с бесконечной скоростью. В Астрале от таких гонок захватило бы дух, а здесь же — наоборот, состояние расслабленности всё более завладевало.
Не эта ли дикая скорость явилась молоком, высветлившим чёрный кофе ночи?
Звёзд стало почти не видно. Наступало утро?.. Плавно и быстро цвет пространства вокруг изменился с предрассветного, тёмно-бирюзового, на бело-йогуртовый. Белый цвет не оставался в покое: всё более и более очищаясь, он становился ослепительным.
Движение прекратилось. Во всяком случае, уловить Его признаки, находясь в окружении белой ослепительности, было невозможно.
Лиля почувствовала, что консистенция всего окружающего становится плотнее. Плотность воздуха перешла в плотность влажного воздуха; потом, как-то неожиданно запахло морозом; этот запах увеличил плотность влажного воздуха до плотности воды; завершились превращения на плотности густого йогурта. Морозный запах остался.
Тяжеленное нежелание двигаться охватило Лилю. Нет, шевелиться она, конечно, могла, ведь йогурт — это не застывший бетон. Но было приятно просто замереть в холодном белом блаженстве.
… Совсем близко от себя Лиля ПОЧУВСТВОВАЛА УЛЫБКУ… Девушка (ну, или то, что раньше было девушкой) направила свою способность видеть на то место в ослепительно-белом, которое ей улыбалось. Почему-то Лиля не особо удивилась, когда никого там не обнаружила.
… Немного правее от себя она уловила злую усмешку в свой адрес.
… Прямо перед ней проявился пристальный взгляд. Лиля ответила на него с такой же прямотой. Невидимый взгляд смутился и исчез...
– Тээк… Кто это у нас тут?
— Лиля.
— Что с тобой произошло?
— Я упала.
— Откуда? Слушай, что я из тебя клешнями тяну…Расскажи мне свою историю подробнее.
— Я оступилась на высоте разрушенного здания и упала вниз. Всё.
— Ох… А зачем ты туда вообще полезла?
— Я хотела, как руферы… Испытать их ощущения… Я совершила грех, да?
— Ты совершила глупость, да. Но я не буду за это на тебя ругаться.
— А Вы…
— Да. Как у вас говорят, «типа того».
— Я теперь только осознала, насколько мерзко и ужасно поступила, решив поиграть жизнью, которую даровали мне …Вы. Каюсь. И готова принять наказание. Простите меня, пожалуйста.
— Ну хватит уже. Я ведь сказал тебе, что не сержусь. Хорошо, что ты осознала.
Но недовольство у меня есть, и возникло оно от того, Лиля, что ты, идя за руку с жизнью, проигнорировала многочисленные знаки и возможности, которые я, как сказала однажды мудрая матушка Лизбэлла, щедро разложил перед тобой… Как у вас говорят: «Дают — бери…» А ты почему нос воротила? Непонятно мне такое поведение…
В общем, так. В отличие от твоего тела, Путь твой ещё жив. Ты понимаешь, к чему я клоню?
— Да. Вы возвратите меня?!
— Ага.
— Но… Как я буду жить дальше, зная, что Вы во мне разочаровались?
— Что есть, то есть. И тебе предстоит постараться, чтобы я снова гордился тобою.
Понятное дело: мне придётся несколько усложнить твой Путь, если ты не против. Но учти: ВСЁ САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ С НЕТЕРПЕНИЕМ ОЖИДАЕТ ТЕБЯ ВПЕРЕДИ.
А теперь давай прощаться.
— До свидания, милый Господи. СПАСИБО!
— Не волнуйся, спасу. Куда ж я от вас денусь…
Через долю мига Лиля оказалась в окружении самого чёрного из чёрных цветов. Снова ночь, тишина и глубокое одиночество. Но вдруг в этих трёх величинах что-то разладилось. Чернота начала подрагивать; тишину подорвал еле уловимый гул; одиночество помялось от чьего-то приближения…
Ярко-рубиновые молнии вторглись в чёрный простор. Гул быстро нарастал. Приближение превратилось в сияющую точку вдали.
В бой вступили между собою все оттенки чёрной и все оттенки алой палитры. Победа выбрала алый флаг. Красная река неудержимо разливалась, топя чёрную армию. Гул страшнел и, наконец, перешёл в рёв. Огненная точка с беспредельной скоростью приближалась и превращалась в пламенный шар. Лиля пришла в ужас: метущееся в рамках сферы пламя летело прямо на неё.
В момент, когда огонь заглотил Лилю, она почувствовала запах земли и травы…

Завершение астрального общения

– Мик, guten Tag! Что это у тебя? Не прятать! Ёрики-лорики! Подробная карта России!
— Hello, Каспер. Господи, как же ты любишь пропадать. У тебя всё в порядке, я имею в виду твою реальную жизнь?
— Да. А что?
— Я спрашивал тут на днях старушку Лизбэллу о тебе. Она как-то мрачновато была настроена, накричала на меня, не захотела мне ничего рассказывать.
— Надеюсь, ты не заволновался.
— Не стану отрицать — заволновался. Каспер, я, наверное, очень скоро предприму небольшое по длительности путешествие.
— Куда?
— Да так, навестить одного человека.
— Твоего друга?
— Угу.
— А вот я в ближайшее время никуда из своего городка не уеду. Разве что, в соседний город съезжу, по учёбе… Я тебе, честно говоря, завидую: ты можешь путешествовать, можешь облазить всю нашу Планету… Это здорово!
— Прямо скажу: моя поездка будет вовсе не развлечением.
— Почему? Ведь ты же едешь повидать ДРУГА.
— То-то и оно. Там такой друг…
— Можно подумать, ты говоришь о неприятеле.
— У него непредсказуемый нрав, упрямый характер…
— Мик, а, может, не ездить тебе к нему?
— Никаких «аможет». Я всё уже решил.
— И когда точно ты выезжаешь? Ну,… мне надо это знать, чтобы зря не ломиться к тебе через Астрал…
— Послезавтра. Каспер, ты не обижайся, но пока действительно не надо тебе пробиваться к старине Мику.
— Уж ладно, не буду. Так и быть, Мик, дам тебе фору. Счастливого пути!
— До встречи, Лиля.

Похищение
 
Раннее утро. Свежее, с остывающими звёздами на нежном Небосводе, с исчезающей улыбкой месяца, с росой на листьях и цветах, с яростным птичьим гомоном. Лиля потихонечку, стараясь не разбудить родных, выбралась из квартиры в это утро.
Спортивный костюм, кроссовки, рюкзачок оранжевого цвета постукивает по спине… взгляд на часы — пять часов утра.
«Фу ты! Часы на правую руку напялила. Не порядок. Срочно надо успокоиться». Но как?! Дикое волнение, почти паника, страх — эти чувства и производные от них шесть дней подряд мучают девушку. «А вдруг мне всё начудилось?» «А что, если я спятила, поверила самой себе во всё, что набредила?» «Ну и пусть, если так. Всё к лучшему. Да! Бог знает. Да. Если ничего нет, лягу на лечение, всерьёз займусь своими нервами. А если происходящее — на самом деле!.. Сейчас вот выйду за зону города и увижу… Идите же, ноги, идите! Тьфу, вся в конвульсиях».
Автобусы ещё спали, люди — тоже, рыночные торговцы — и те ещё находились во власти золотых нитей. На улицах Лиля не встретила ни Души.
Подходя к городской проходной, она вовсю обтачивала координацию движений и мыслей от наросшего на них скоростного кружения.
Молодой солдат, которому нужно было показать пропуск, с нескрываемым удивлением воззрился на бледную горожанку. Вероятно, в голове фейсконтролёра теснилась масса вопросов, но он задал лишь один: «Ранняя пташка?»
Выйдя за проходную, Лиля сразу же и со скоростью света глянула на асфальтовую дорогу — как будто бы ничего подозрительного. Снова, но уже спокойнее, посмотрела она на трассу. Нет, ну НЕТ никого и ничего!
Лиля расслабилась. Посмаковать ситуацию прибежали мысли: «Мика рядом нет. Всё было бредом. А эта утренняя затея — лишь утренняя прогулка».
Сразу идти домой не хотелось. Лиля чуть углубилась в окружающий город лес, нашла пенёк (хотелось минут на десять-пятнадцать приземлить свой зад) и села с одной целью,… с двумя: приземлить свой зад и набраться душевных и физических сил для возвращения домой. Оттуда, где она сидела, была видна дорога. Лиля не отводила от неё взгляда. Причину внимания она старалась не выяснять…
Прошли во множестве мгновения. Лиля почти обрела равновесие. Ей уже разонравилось сидеть на пеньке и без отрыва пялиться на трассу. Через секунду она бы встала, если бы чья-то рука не схватила за плечо.
Лиля судорожно вцепилась в лапу-руку, пытаясь отлепить её — силы были кричаще просто не равны, рука не отлеплялась, и Лиля в великом ужасе обернулась-оглянулась, чтобы увидеть продолжение этой руки. Смуглый толстяк приветливо подмигнул ей, улыбнулся, ослепив крупными, выдающимися вперёд зубами, и спросил: «Вы Лила?»
— Уберите, пожалуйста, руку, мне больно, — южанин послушался.
— Да, меня зовут Лиля. Но Лиль много, и я не та, которая Вам нужна, извините. Угу, хорошо.
Лиля сделала попытку встать с пенька, но незнакомец без труда обломал эту затею. «Ну вот и всё. Приключение на пятую точку найдено», — констатировала не вслух девушка.
Толстяк, склонив голову набок, хитро улыбаясь, смотрел на Лилю, а потом сказал: «Ты тот самый Лила. И ты поэтому пойдёшь со мной». Он схватил девушку, перекинул её себе через плечо, как какое-нибудь полотенце, и, не спеша, вперевалочку, поплёлся в лес. Лиля завизжала извечное «Помогите!», надеясь привлечь внимание солдат с проходной. Она знала, что кто-нибудь из них должен был её услышать: пень, на котором девушка нашла своё несчастье, находился совсем близко к контрольно-пропускному пункту. Странно было, что помощь не пришла. А, впрочем, ничего странного: это только в книгах и в кино все герои, а в жизни все трусы и опасаются за собственную шкуру. Солдаты наверняка услышали крики о помощи, но предпочли невмешательство в чужой страх, чтобы он не стал и их собственным.
«Отпустите! Пожалуйста, отпустите! Ну отпустите! Ну пожалуйста!» — молила Лиля. Она больше не кричала, так как от ближайших людей толстяк унёс её на порядочное расстояние.
Вскоре похититель остановился и указал на просеку, сопровождающую высоковольтную линию электропередач. Там, нахлобучив на себя берёзовые ветви, бликовали на солнце три автомобиля-внедорожника. Все они были чёрного цвета, с густо-тонированными окнами.
Толстяк спустил Лилю на траву и подвёл совсем близко к машинам. Сыграть в бесстрашие у неё не получилось: льдинку самоконтроля жарко обдало слезами.
Дверь среднего внедорожника открылась. Лакированный ботинок блеснул на солнце. Ухоженная мужская рука с перстнем на мизинце легла на верх дверцы, помогая телу выбраться из салона. Стройная фигура в чёрно-бордовом, по силуэту, костюме классического покроя предстала перед девушкой. Мужчина снял солнцезащитные очки и ухмыльнулся.
«Привьет!» — услышала Лиля узнаваемый голос.
— Она? — по-английски спросил у Мика толстяк.
— Прекрасно, мистер Ноче. Не подвёл. Конечно, это она. Я её всё-таки из тысяч узнаю.
— Грузить? — опять спросил любопытный толстяк.
— Погоди, мистер Ноче. (обращаясь к Лиле) Я гляжу, ты не рада нашей встрече? Не понимаешь по-английски? Мистер Блюминг! (Из первого автомобиля вышел худосочный тип благородного вида.) Поработай переводчиком. Ты рада нашей встрече?
— Да. Но почему всё так?
— А как?
– Грубо. Мне было очень страшно. Это, по-твоему, нормально?
— Ну-у, может, и не совсем, но мне так нравится. А мистер Ноче был с тобой груб?
— Не совсем груб, он похитил меня. Это не хорошо.
— (подходит к девушке вплотную) Это действительно не хорошо. Но мы встретились. Наконец-то я вижу перед собой реального человека, посмевшего своими мистическими фокусами нарушить мой покой. Да, я теперь имею возможность реально до тебя дотронуться (с силой ударяет ладонью по руке Лили, берёт в руки и с презрением рассматривает её косу, согнутым указательным пальцем проводит по щеке), реально с тобой говорить. Вот ты вся передо мной.
Лиля развернулась и быстро пошла в сторону родного города.
— Свэн, Льюис! (Из третьей машины на свет Божий толсто вылезли два атлета-тяжеловеса с одинаковыми личинами вечно хмурого выражения.) Упаковываем девчонку.
 
(Мик перевёз Лилю в Москву, и, до самолёта, все поселились в гостинице.)
 
…Лиля опустилась на пол перед дверью в номер, только что запертую Миком. Она попала в западню, в ловушку, и выхода ей пока не представлялось. Мик сел на кресло и в упор воззрил синие очи на похищенную. Он улыбнулся, но не хорошей улыбкой. Встал, подошёл к девушке, опустился с ней рядом так, что сжатые колени Лили оказались в тисках его согнутых ног. Лиля попыталась отстраниться, но Мик не позволил. Лиля опустила голову в колени. Мик дотронулся до волос девушки, взял её косу и начал расплетать. Лиля дёрнулась, резким движением рук отбросила руки Мика.
— Теперь мы, ты и я, в настоящей жизни! Понимаешь?! — закричал актёр по-английски, — Астральный язык не действует! Это хорошо! Зато есть вот этот! Как тебе он?!
Быстрым, ловким рывком Мик схватил Лилю за волосы и облизал ей лицо. Лиля завизжала и с неожиданной для себя силой и хваткой вцепилась в шею актёра, отталкивая его от себя. Мик не сразу опомнился, но почувствовав, что не способен дышать, без усилия расцепил руки Лили, поправил ворот рубашки и галстук, сделал серьёзное лицо и импульсно толкнул Лилю в грудь. Она упала на пол, от боли зажмурилась, её стошнило. Мик поспешно встал, брезгливо морщась, перешагнул через скорчившуюся девушку и вышел из номера, заперев дверь снаружи.


Мик был груб и жесток в дальнейшем. Привезя Лилю на свой океанский остров, он поселил её в береговой хижинке.

Хижинка

Лиля играла на пианино. День замирал, тихо передавая вечеру власть над всем живым. Океан, разморённый солнцем, нехотя выплёскивался на песок. Могучая аура его дыхания стала прозрачнее и глуше. Наиприятнейшая теплота приближающихся сумерек плавно сменила тропическую жару. Собравшееся на другую сторону мира солнце источало розовый свет. Свет вплывал в окна хижины. Всё вокруг зарумянилось.
Закончить игру на пианино Лиля решила старинной русской песнью. Фортепианные звуки и голос девушки сделали так, что бамбуковая хижина наполнилась голубой прохладой берёзового леса, раздольем медовых полей… Деревянные домики у тихой реки; бородачи-мужчины и длиннокосые женщины, — загадочная диковинная сказка русской старины, древнего уклада жизни почти осязаемой грёзой поплыла по хижине, а через окна — к океану, по пути взрывая своей необычностью всю массу господствующего в этой части Земли тропического. Песня не была грустной, но не была и разухабисто-весёлой. Спокойная, завораживающая мелодия призывала в гости рассветную тишину.
Как по морю
Морю
По синему морю
Раным-рано
Ранёшенько
Плывут
Восплывают
Четыре утёнка
Раным-рано
Ранёшенько.
Как по лугу
Лугу
По зелёному лугу
Раным-рано
Ранёшенько
Идут
Выходят
Четыре парнечка
Раным-рано
Ранёшенько.
Закончив пение, Лиля легла щекой на гладкие клавиши и закрыла глаза.
И вот, в положенный час, светило ныряло в океан. Являлась темнота. Звёзды спокойно разговаривали в высокой чёрно-синей сфере, прошивая чёрные волны океана тонкими серебряными чёрточками. Ближе к горизонту звёзды размывала тёмная синева, искрящаяся таинством рассвета на противоположной стороне Земли.
Космос и Лиля смотрели друг на друга. Очень тяжело было маленькой песчинке Лиле пропускать через себя мощный поток энергии красоты Вселенной.

Иногда Мик приезжал к Лиле. Держались они встречами отстранённо. Однажды Мик устроил для Лили сюрприз: пригласил африканскую музыкальную группу. Ночь двигалась в лад с костром и извивами Музыки и тел людей. Во время разгула Африки двое музыкантов поняли, что Лиля в неволе, и захотели помочь ей покинуть остров Мика, чтобы вернуться домой.



...Лиля очень медленно ступала босыми ногами по истоптанному песку. Она вспоминала сегодняшнюю ночь. Лиля нарекла её "африканской ночью". Африканские песни, африканские танцы-трансы, ввергающие человека в промежуточное состояние между см-тью и жизнью… Лиля улыбнулась: она отчётливо припомнили свои ночные деяния. Девушка приняла самое прямое участие в ночном танцевальном буйстве. Она танцевала не менее яростно и эмоционально, чем дети Африки, вместе с ними пела, пытаясь постичь и соблюсти правила их песнопений.
Когда её силы иссякли (в этот момент Лиля прыгала в обнимку со своими ночными друзьями), организм девушки перелистнул перенасыщенную страницу и начал своё функционирование с белого листа. У Мика так не получилось, и он с большим удивлением наблюдали за тем, как Лиля осваивает африканские барабаны. Темнокожие барабанщики с одобрением слушали представления девушки о ритмах Африки.
К шести часам утра празднество завершилось.
Проснувшись в восьмом часу этого же утра, Лиля почувствовала, что отдыхотерапия прошла удачно. Есть не хотелось, всё тело болело, но Душа пела от благодати.
Лиля вышла на океанский берег, где её поджидал один из решивших ей помочь.

Чем закончился побег

Из-за скопления валунов, которое девушка называла «Совет купальщиков», ей наперерез вышел Африканец.
– Лиля, я знаю, что Вы хотели бы убежать с острова, – медленно, чтобы девушка правильно поняла смысл английских фраз, начал он, – Я могу Вам помочь сбежать… За этими камнями – моторная лодка. Ну как, Лиля, Вы согласны? Если да, то я смогу Вас сопроводить до самого дома…
Лиля узнала в Африканце барабанщика.
– Подождите полминуты, я за рюкзачком.
…Спаситель умело вывел лодку из окружения прибрежных скал. Как только глыбы остались позади, Африканец развил ветром свистящую скорость. Моторка неслась, как угорелая.
Вдруг мужчина выключил зажигание.
– Залезайте под брезент, …сюда, так, …накрывайтесь полностью. И не дышите. Нас засёк курсирующий патруль острова.
Общение с патрульными, слава Небу, было недолгим. У Африканца вежливо спросили, кто он и зачем здесь. Тот вежливо объяснился, мол, я гость Мика, музыкант, с разрешения хозяина рыбачу. Ему пожелали богатого улова, присоветовали места с хорошим клёвом и оставили в покое. Когда стрекот патрульного катера исчез, Лиля высунула нос из укрытия.
– Теперь мы минут на двадцать в безопасности.
– Я вижу, Вы всё предусмотрели. Спасибо.
– Моё имя Ка;сия А;пи, - Африканец раскурил сигарету, Лиля заглянула в ведро для улова.
– Оставайтесь под брезентом, Лиля. Мало ли, мне бы в Небо? Вас могут увидеть в бинокль. Можно я на «ты»?
… – Твоя хижина стоит на востоке. Хозяйство Анотэра — на западе. Туда мы и держим путь.
Лиля встрепенулась, широко посмотрела на Африканца; она хотела опротестовать это единоличное решение, но от потрясения связная речь растворилась.
— Да ты успокойся. Слышишь, Лиля, у меня есть план, — продолжал Ка;сия А;пи, — Анотэр пригласил нашу музыкальную группу на остров. Через три дня время нашего пребывания заканчивается и мы возвращаемся в ЮАР. Я договорился с моим руководителем (помнишь того старичка, который на обряде подходил к тебе? ), что мы выручим тебя да освободим, мне бы в Небо, из плена, да поможем вернуться домой. Мы спрячем тебя и вывезем с острова.
— Во сне часто бывают волны надежды. Они накатывают, ты радуешься, а после — их и след простыл.
— Что? Вот ничего не понял, что ты сказала, но… Ты знаешь, что в данный момент хижинка, в которой ты жила, горит честным огнём, мне бы в Небо?
— Значит, Мик … Касия, это безгранично плохо. Мик…
— Ты хочешь домой, я не понял?
— Хочу домой.
Касия Апи и Лиля доплыли всё-таки до запада острова, выдержав встречу с ещё одним патрульным катером.
Лиля не смогла увидеть пристань и обозримую с берега населённость острова, потому что уже лежала на дне моторки под туго натянутым чёрным брезентом. Однако звуки, которые она слышала, говорили о том, что суеты на острове много. После одинокой жизни и шума лишь волн и леса её это неприятно трогало и тревожило.
С помощью двух или трёх мужчин Африканец пришвартовал лодку. Поблагодарив помощников, сказав несколько фраз о гостеприимстве и радушии Мика Анотэра, предоставившего ему возможность вволю порыбачить, Апи забрал из моторки удочку и ведро и ушёл прочь, исчез звуками для Лили. Она начала думать о его возвращении. Продуманность плана Касии Апи, которую можно было высоко оценить, помогала Лиле ждать. Но вот другая мысль разметала надежды девушки на возвращение домой. Лиля думала о Мике Анотэре, переживала о нём.
… Прошло много времени. Лиля уже привыкла к подбрезентовому существованию. Сердце беглянки перестало западать и пропадать, когда кто-то слишком близко подходил к её лодке. Но ни на одну секунду Лиля не переставала ждать с берега возникновения признаков обнаруженного пожара. Угли с огнём — грусть и чувство безнадёжности. Неподъёмный стыд. Раскаяние. Эти чувства её испытывали.
И вот стало походить на то, что случившееся обнаружено: мимо лодки пробежали; мужчина сдавленным от бега голосом произнёс слово "пожар"; минутами позже один пытался вкратце рассказать другому о происшествии (слушатель и сообщающий стояли далековато от Лили, поэтому ей удалось услышать обрывки слов и фраз: "сгорела хижина", "Ноче", "Анотэру сказали", "нашли" ).
Лиля подумала было выйти в Астрал и найти Мика по-старинке, но отринула эту мысль по двум причинам:
1. Для того, чтобы достигнуть Астрала, надо быть подконтрольным себе, а для этого надо быть спокойным и расслабленным. Понятно, что Лиля сейчас такими состояниями не обладала.
2. Мик как-то сказал ей, что чувствует её астральное посещение.
Лиля лежала, пытаясь понимать происходящее за бортом по звучанию. А звуки взяли и за недолго ушли в океан, — остров словно онемел.
Когда за Лилей пришёл Африканец, остров всё ещё пребывал в немоте.
”А здорово придумал Касия: в качестве пароля простучать по лодке один из вчерашних африканских ритмов." Заявив о себе, Касия Апи просунул под брезент небольшой, туго набитый мешок-торбу. Лиля развязала шнуровку и обнаружила внутри утрамбованный ворох интересных вещей. Сверху лежало чёрное, овеянное золотой паутинной вышивкой, длинное платье без рукавов и без лямок; под ним — атласная пёстрая чалма; дно мешка закрывала деревянная шкатулка, а в ней: несколько предметов африканской бижутерии, вампирские челюсти и тюбик с кремом или, …нет (Лиля открыла крышечку), с кремовой краской шоколадного цвета; на самом дне мешка приклеились друг к другу подошвами шлёпанцы. Лиля поняла задумку спасителя. А уже через минут девять из-под брезента вынырнула шоколаднокожая девушка-Африка. Она подала Касии наполовину выдавленную краску и повернулась к нему белой спиной. Африканец быстро докончил начатое Лилей перевоплощение. Девушка улыбнулась ему, сверкнув вампирскими клыками, и спросила:
— Не опашно ли вочъ чак шпокойно жжешь находишься, ведь наш могучъ увижешь?
Касия сообщил, что почти все — Там.
— Я потом тебе всё расскажу. Мне бы в Небо, смешная ты. Пойдём. Будь тиха.
 Лиля тихо шла за Африканцем. Дорога туда, куда он вёл, была долгой и проходила через пляж, мимо высокой зеркальной стены, по фруктовому саду и вдоль водоёма. В странном зеркале до неба Лиля встретила ночь. Ночь помахала ладонью и запела; звёзды завибрировали семью нотами в бесконечных тональностях...
Запела сверкающая ночь. Её цвета совпали с цветами Касии и Лили и затянули их внутрь ночи. Да и осторожность помогла сообщникам благополучно добраться до небольшого дома. Лиля отметила, что постройка была трёхэтажной, стилизованной под хижину, что окна на всех трёх этажах светились, и что к балкону каждой комнаты с улицы вела узкая лёгкая лестница с перилами.
— Это гостевой дом, — сказал Касия, подтолкнув Лилю вперёд, — Наш сообщник Дэ;нсу Нгари;я.
По одной из лестниц спускался высокий мужчина. Лиля быстро признала в нём вчерашнего главу огня. А он, подойдя вплотную к Лиле, пытался признать в чудаковатой африканке миг назад упомянутую. По лицу старче пробежали, очень быстро сменяя друг друга, удивление, одобрение и еле сдерживаемый смех. Справившись с собой, Дэнсу Нгария тихо сказал:
— Молодец, парень! Ну, а теперь, живее веди её в укрытие. Я же пойду подчищу на лодке. Увидимся. Я сам к тебе приду. Пусть Лиля поест и поспит.
… В следующем вечере:
— Касия, я хочу увидеть Мика Анотэра.
— (продолжая говорить)… этой полночью тебя будут хоро… Что?
— Да.
— Дэнсу был прав. Он предупреждал меня о возникновении у тебя такого желания. Но скажи мне, Лиля, зачем? Ты не хочешь отсюда выбраться? Не хочешь домой?
— Я тайно хочу его увидеть.
— Лиля, мы с Нгария полагали, что ты умная девушка. Мне бы в Небо! Лиля, давай я уточню, нет, не так, давай я спрошу у тебя: ты хочешь сбежать от Мика Анотэра или нет?
— Хочу, хочу! Но… на;до мне его увидеть напоследок.
До часа п-н оставался тоже час. Апи зашёл в спальню.
— Одевайтесь скорее и гримируйтесь также, как в прошлый раз. Анотэр у себя, — натянуто и обиженно.
На улицу Лиля и Касия спустились по балконной лестнице. Внизу их поджидал Дэнсу Нгария. Он тихо сказал, что на балконе третьего этажа курит Фулазэла, смотрит на них, поэтому головы вверх поднимать сейчас не стоило бы.
— Скажем, коли спросит, что это была твоя воздыхательница Саманья, — и с волнением, — Ну, идите, идите быстрее.
Перед тем, как повернуться к молодым людям спиной, Нгария «стукнул» Лилю обвиняющим взглядом.
Касия:
— Через гараж, вон по той спиральной лестнице, видишь?..
— Угу.
—… поднимешься на второй этаж. Ни в какие двери не заходи! Иди сразу на террасу, которую видишь сейчас над собой. Видишь стеклянную дверь?
— Ага. Через неё я смогу наблюдать.
— Если Анотэр решит выйти на террасу через эту дверь, то...
— Я спрячусь за декоративные растения. Ладно, побегу.
Мика Анотэра не надо было долго высматривать. Он стоял перед гигантским зеркалом и застёгивал пуговицы на рукавах чёрного цвета рубахи. При этом он громко насвистывал какую-то мажорную мелодию. На лице его не было печали, тоски, грусти никакой. Во всём его облике читалось безмятежное настроение. Покончив с пуговицами, Анотэр расчесал волосы, сморщил нос в знак неудовольствия, разлохматился и снова причесался, после чего зафиксировал удовлетворивший его результат лаком. На минуту актёр исчез за двойной дверью из мутного, нежно-розового стекла. Появившись в комнате вновь, он что-то сам себе говорил, жестикулируя (в одной руке Мик держал широкий чёрный ремень для брюк). Но вдруг он резко остановился, быстро подошёл к зеркалу и опять принялся что-то говорить, меняя выражение лица с трагического на очень трагическое. Было похоже на то, что актёр Мик репетирует роль. Нет, в самом деле, точно! Это была репетиция! Минуты текли, а Мик всё болтал и болтал, уставившись в зеркало. Наконец, он закончил эту игру, вспомнил про ремень в руке, застегнул его, оглядел себя, одёрнулся, пару раз сбрызнул шею духами в бликующей склянке, привёл в порядок туалетный столик и сел в кресло, обитое хищной тигровой тканью. До полночи оставалось недолго.
В комнату вошёл Ноче и раболепно приблизился к тигровому креслу.
Но что стало с Миком?! Он весь обмяк, обрых, растёкся по креслу, голова его повисла, подбородок соприкоснулся с грудью, губы приоткрылись, глаза остекленели. В общем, можно было подумать, что Мик очень сильно не в себе. Он протянул Ноче руку. Южанин бережно помог актёру подняться. Оба медленно, из-за странного неравновесия Мика, направились к выходу. Дверь за ними закрылась, время для Лили затормозило и разрушилось. От того, ЧТО она вдруг поняла, её тело забыло о себе. Полное оцепенение. Никаких мыслей, кроме одной солирующей-пульсирующей, словно эта мысль одна и жила вместо Лили.
" Актёр, играющий всегда, а не только на сцене или на съёмочной площадке. Я роль в его реалити."
 Касия и Лиля вернулись в гостевой дом. Лиля ушла в свою спальню. Открыла окно, чтобы мочь спокойно дышать: запах лимона и мяты теперь угнетал.
…Два часа ночи. Через десять часов Лили не будет на острове Мика. Не терпелось поскорее очутиться в барабане, куда она будет спрятана.
… Четыре часа ночеУтра. И Лилю повлекло к океану. Не облачаясь ни в чьи наряды, одетая в свой спортивный костюм (в котором в этот же час несколькими неделями ранее вышла из родного дома), она потихоньку спустилась с внешней лестницы, ничего теперь не опасаясь.
За домом начиналась дорога из белых, фосфоресцирующих во тьме плит. По ней Лиля пошла, волнуясь от скорой встречи с океаническим простором. Путь был дольше, чем представлялось, но его окончание не разочаровало. Жёсткость плит перепрыгнула через бордюр и перешла в мягкость песка. И… вот ОН! Волнуемый звёздами и ветром, водный Космос-Океан.
Океан что-то говорил. Лиля не могла понять, но ей было достаточно чувствовать и принимать его мерный мощный гул. Душа, отражая волны, перешла в волновую сущность и выплёскивалась в такт и навстречу океанским. Накаты волн парили над сушей солёным теплом. Океан всю ночь ел Космос, насытился Им до дна и, от щедрот, делился Космосом со всеми голодными. С Лилей тоже делился.
Где проходила линия, разлучавшая Небо и волны, среди иссиня-чёрного загорелся свет розовой пыли. Значит, скоро из воды вырастет Солнце, если его отпустит Восток.
… Восток отпускал Солнце. Его алое озарение выглянуло из-за дальних океанских волн.
Горизонт салютировал розовой пылью. С каждым мгновением розовость напрягалась и сочнела. Набрав цвет переспелой малины, она стала приглашать к себе фиолетовые, нежно-зелёные, золотые и серебряные свечения. Небо застелило себя атласом в переливах цветов нежной пёстрости.
Ночные звуки, уставшие, соскучившиеся по дому, покидали пространство, пространство Звука и времени. Дневные — ещё не проснулись. На воле осталась лишь ТИШИНА — межзвуковая связующая жидкость, переносящая в своих глубинах разные по сущности и возрасту энергии. ТИШИНА — благословенный закон Природы.
От наслаждения Лиля закрыла глаза. Она уже начала развеиваться и подниматься на океанском тепле и ветре в розовое Небо, но тяжёлая капля испуга нарушила, исказила чистую гладь блаженства: где-то рядом послышался топот и частое дыхание бегущего человека. Лиля обернулась. В приближающемся атлете она узнала Льюиса — подельника Мика в её похищении, а также телохранителя актёра. Льюис тоже увидел девушку и притормозил утреннюю пробежку...
Короче, Лиля от страха придумала стать привидением, вышедшим из волн; Льюис по-звериному испугался и убежал. Послав Океану воздушный поцелуй, Лиля тоже рванула так, что пляжный песок долго возмущался, прося у ветра помощи в расставлении песчинок столь же красиво, как и было до всех этих диких людей.
 Льюис рассказал о привидении Ноче, Ноче — Мику.
Лиля в то утро напугала ещё двух мужчин: Касию Апи и Дэнсу Нгария. Они боялись провала их плана и своего провала в случае, если обиженный ими Мик начнёт бить.
А Мик принял решение обыскать остров.
Африканцы успели-таки начинить барабан Лилей, но, пока они и вся их музыкальная группа лакомились начинками блюд на обеде у Мика (обед в честь группы и в благодарность за их выступление), Ноче опустошил барабан в багажном отсеке судна.
"Мне бы в Небо!"  — расстроился Касия Апи при виде воздуха внутри барабана.
Через неделю Африканец уже ни о чём не вспоминал и снова, как ливень, стучал по барабану на выступлениях в ЮАР и на гастролях.
На объяснительной беседе у Мика Лиля выразила желание работать — помогать в конюшне, раз такое дело и ей предстоит ещё что-то пожить здесь. (О лошадях в хозяйстве Мика ей рассказал Касия, побывавший на экскурсии по острову.) Мик, посидев пару минут в кресле, пока не прошло удивление, включился в игру и предложил Лиле поработать у него личным присно — приготовителем сновидений. Но заметил, что Лиля больше не голосок. Обиделся и освобождённым джинном выкурился из всех своих сценариев.

Индейцы

…Электронные часы на полке с книгами пикнули, оповестив о том, что вечер достиг седьмой человеческой отметки времени. Через десять минут входная дверь хлопнула, впустив движение и мужские голоса. Я встала с пледа, расправила складки на нём, собрала силы бесстрашия и воли, сжала кулачки и, как «… разбежавшись, прыгну со скалы…», ринулась в коридор.
У входной двери остановились трое больших мужчин. Кажется, они пребывали в нерешительности. (И, кажется, их успели оповестить о новой работнице конюшни.) Я улыбнулась и сделала несколько шагов им навстречу, давя неловкость и прорывая стянутость.
— Здравствуйте. Меня зовут Лиля.
Один из индейцев, помоложе остальных (на вид ему было год-три за пятьдесят), улыбнулся в ответ и тоже представился:
— Здравствуй. Я Талум Ска-дук. Ска-дук через чёрточку.
Самый возрастной индеец недовольно глянул на Талума, опустил уголки губ и тихо, мрачно пробурчал своё имя:
— Марк Тохома.
— Ну, а я Антуан Джексон, — назвал себя третий индеец.
Дверь снова открылась. Вместе с ветром и теплынью в коридор ввалился Мик Анотэр. Оценив ситуацию, он лишь торопливо поздоровался с кем-то неопределённым, заглянул в себя, а после добавил: «знакомьтесь, не буду вам мешать» и смылся. Через секунду он снова заглянул, как двоечник на алгебру – без желания заходить в класс, – сказал, чтобы мы шли на ужин, и опять убежал.
В коридоре сильнее заслоились всеобщая неловкость и недовольство Марка Тохомы. Он без слов пошёл к жёлто-зелёной двери.
— Минут через семь будем выдвигаться на ужин, — предупредил меня Талум, — Не опаздывай, а то не найдёшь нас в толпе.
Антуан Джексон ободряюще улыбнулся. Оба, и Талум, и Антуан, были приветливы, но не намного отстали от Марка Тохомы в исчезновении.
Я не уходила из коридора. Вскоре Марк и Антуан ушли на улицу.
 В коридорном окне я увидела луну, еле утвердившуюся на ещё солнечном чистом вечернем Небе. Наверное, я не рационально использовала отведённые семь минут, глядя на солнечно-лунное Небо.
Талум вышел в коридор и прежде, чем закрыться в другой комнате (кажется, кухне), предупредил меня, чтобы я оделась потеплее.
— Кухня, о которой я говорил, находится пойдём покажу, где.
Он вывел меня на улицу и показал рукой на линию пальм. Меж стволов я увидела рыжие блики множества хаотично друг относительно друга расположенных костров. Со своей точки я насчитала…сбилась сколько.
— Костров бывает ещё больше. Это самое начало ужина. Так мы едим здесь: не за столом, а за костром…
 Из домовой кухни Талум выбрался нагруженным пакетами с едой, а я уже одела спортивную кофту, и мы выдвинулись на ужин-приключение.
…Отведать Приключение... Приключение – редкое «блюдо» в моей прежней реальности, но здесь…— каждый миг есть Приключение. Здесь приключений я столько вкусила, что на следующие сто жизней хватит…
 Костры и костры, весёлые огненные шатры!.. Текущие жаррекой шатровые стены костра… Вокруг каждого такого костра-шатра и по всей поляне суетилось множество народа. Люди на разных языках громко переговаривались друг с другом, смеялись, где-то кто-то азартно спорил, где-то кто-то играл на гитаре, и несколько голосов, создав нужную полифонию, пели песню о ночной поре.
С Талумом здоровались люди, Талум здоровался с людьми, у некоторых костров его окликали, у некоторых — останавливали, у некоторых он останавливался сам. Наконец, у небольшого костерка, я разглядела Марка Тохому и Антуана Джексона.
…Ужин под звёздами среди огней!
 Приготовленный на костре суп и картошка по индейскому рецепту оставили дорогие воспоминания в памяти аппетита, а кофе с дымком костра на малое время потеснил на пьедестале не в меру любимые мною шоколады. А ещё я объелась сыром: макала его в мёд и хомячила. Липкие мокрые пальцы сушила теплом костра…
 Талум, Антуан и Марк Тохома начали внушать мне доверие.
Жаль, что они не носили свою национальную одежду. Было бы так красиво! Так легендно!
Когда в тот вечер мы, отужинав, сидели у костра, к нам то и дело подходили люди из других кружков.
— Смотрины четвёртого конюха, — хохотнул Антуан Джексон, спровадив нового любопытного – достойную даму, – снабдив её коробочкой со специями, якобы за которыми она приходила.
А вообще, Антуан Джексон, как я поняла, был главным поваром, Марк Тохома был главным едоком и блюстителем огня, а Талум (ещё не запомнила его следующее имя) осуществлял общение с людьми на этом кухонном поле.
 Я слушала разговоры кухонного поля. Некоторые были так живописны, так художественны, словно книга создавалась здесь и сейчас, как импровизация в музыке…
…ЖИВОЕ ОБЩЕНИЕ. ЖИВЫЕ СЛОВА ЛЮБВИ, ДРУЖБЫ, УЧАСТИЯ… Живые, то есть, как и всё, проживающие настоящебудущее и скапливающиеся в прошлое. Вот такие речи, такое общение — ЖИВОЕ. СВОБОДНОЕ, НЕ ОБЪЯТОЕ БУКВАМИ И НЕ ПОСАЖЕННОЕ НА ЦЕПИ В БУМАГУ (или ещё в какое место ЗАТОЧЕНИЯ).
…Кто-то сочинил книгу. Мы полюбили эту книгу. Когда мы раз за разом перечитываем заключённые в книге мысли и чувства, нам становится приятно от любования этими мыслями и чувствами. Но мы думаем ли при чтении и любовании о том, что то, на что мы любуемся, сидит в клетке?.. Автор когда-то поймал мысль и, чтобы лишить её невидимости, одел в слова, посадил слова на бумагу, то есть, произошла тюрьма мысли. Отныне, пойманная и материализованная в тюрьму мысль, чувство, всегда будут тихонько сидеть там, в том и только том виде, который придал им автор; будут сидеть в обозначенном месте, вместе с другими пойманными. Но у них есть Миссия: из своей тюрьмы они помогают рождаться новым мыслям и чувствам в головах и Душах читающих.
…Пиип, пиип. Сначала будильник был услышан нервами, намного позднее — органами слуха, но не органами лени. Я решила продолжить тепло пледа, да сознание, проснувшееся предпоследним, разбудило совесть. Теперь уже точно дошло, что в электронных часах пикает будильник, оповещая о наступлении какого-то часа, не позволяющего рабочим людям дальше спать.
Мне молнией показалось, что все конюхи уже ушли на работу, а я проспала начало своего первого трудового дня. Но тут в комнату заглянул индеец Талум (следующего имени я пока не запомнила) и сказал, что душевая свободна, и чтобы я бежала туда, а то скоро выходить; сказал, что шесть утра, и что к девяти надо быть в конюшне, а до этого не мешало бы чем-нибудь позавтракать.
У душевой ненароком встретилась с Марком Тохомой. Я поздоровалась с ним, но он в ответ буркнул что-то и посмотрел гордо. Мне сделалось обидно, однако я решила, что пожилой индеец такой, Какой вот Такой, и, если я ему не понравилась, то ничего с этим поделать уже нельзя.
…
 — Это и есть наше место работы, Лиля, — Антуан Джексон подвёл меня к фасаду массивного одноэтажного строения из кирпича.
Войдя внутрь конюшни, попала в мир жующих звуков, сена, солнечного света и, конечно же, лошадиного запаха. Впереди был коридор с загонами. Он упирался в стену с четырьмя обзорными окнами.
Лошади почуяли скорую пищу и стали посматривать на нас, ускорять нас тихим и громким ржанием.
Но Антуан Джексон особенно не спешил.
— А теперь познакомлю тебя с лошадками, — ободряюще похлопал меня по плечу.
Лошадей оказалось много: шестнадцать. Для одного Мика Анотэра владеть таким количеством — буржуйский перебор. Правда, в будущем выяснилось, что закреплены лошади были не за одним человеком. У каждой лошади был свой фактический хозяин. Но об этом позже, а пока…
Знакомство с лошадьми началось. Но так как я в своей жизни никогда не интересовалась иппологией и лошадьми (я даже лошадей побаивалась, ведь одна из них ни за что ни про что ударила меня копытом по попе, давным-давно), знакомство с ними не впечатляло меня, как надо, как того очень хотел Антуан Джексон. Он останавливался возле каждого стойла, называл кличку лошади, её породу, обращал внимание на особенности нрава животного, а также выражал своё отношение и чувства к нему. И всё это длилось … долго. Антуан Джексон был очень эмоционален. Понятно: он крепко любил лошадей. Я силилась проникнуться его ощущениями, но мне не удалось. Имён лошадей я не запомнила, породы — тоже. Благо, на калитках стойл висели таблички с анкетными данными копытных. Я ждала начала работы. Наконец, Антуан Джексон попросил меня задать корм лошадям. Он показал, как это делается.
С момента, когда Лиля взяла вилы и подошла к тюкам с сеном, в конюшне стало происходить странное. Лошади в загонах беспокойно двигались, и-и-икали, вздрагивали и распускали гривы, мотая головами, может быть, из-за предвкушения еды, а может быть, от страха, ведь сено с человеческими ножками приходило к ним само и, неприцельно валясь в кормушку, затихало, при этом рядом оказывался неизвестный маленький человек с большой клыкастой палкой в руках.
Порой по конюшне проносились сенные вихри, которые заканчивались обильными сенопадами. И когда кружение сухой травы и пыли прекращалось, опять можно было увидеть всё того же непривычного человечка. Лошади чувствовали от него не уверенность и власть большого человека с такой же гривой, как у них, а слышали они рядом с человечком его развеянность, грусть и смешение.
Однажды Антуану Джексону, выходившему из клетушки с рабочим инвентарём, пришлось проявить ловкость и спешно в эту клетушку вернуться, чтобы избежать столкновения с хаотично двигающейся прямо на него копной сена. После того, как опасность миновала и зигзагообразно понеслась дальше по конюшне, Антуан Джексон решил объявить Лиле перекур.
— Перекур, Лиля! Где ты там?!
В глубине возникло новое сено и сказало: «я не курю», «теперь Россыпь Брызг, дойти бы».




На выпасе
 
Пришло время, когда индейцы повели лошадей на выпас, в зелёную долину. Лиля не отстала.
Вот. Несколько суток они уже там.
 
 Однажды Лиля осталась дежурить на «кухне», и пожилой индеец Марк Тохома тоже не покинул лагеря: он приболел.
Лиля с определённых пор чувствовала себя не счастливой, но стоящей на пороге счастья. А это в бесчисленное множество раз более захватывающе, чем уже быть в состоянии счастья. Ей вдруг становилось то радостно, до остроты, а то вдруг безудержно весело; иногда она сидела спокойно, тихо, в светлой задумчивости, вся в предвкушениях или воспоминаниях, а иногда она поспешно седлала свою Ничью и гнала в долину, чтобы никто из её друзей-индейцев не заметил, как превращается в ослепительный фейерверк частичка Лилиной Души. Да, Лиля вот так, по частичкам, отпускала Душу. Но взамен она постепенно принимала ЛЮБОВЬ. Постепенно, нерешительно, боязливо и радостно Душа Лили ПЕРЕРОЖДАЛАСЬ В ЛЮБОВЬ.
… Лиля готовила обед и негромко пела.
Марк Тохома невдалеке подковывал свою лошадь по имени Луч. Когда же, отпустив, наконец, Луча, Тохома принялся подковывать Лилину Ничью, он вдруг запел. Звуки индейской песни заставили Лилю замолчать. Девушка начала прислушиваться, изо всех сил стараясь, при этом, запомнить мелодию.
— Марк, пожалуйста, научи меня этой песне, — попросила Лиля индейца после того, как он допел.
— Кто тебе не даёт? Учись, — был ответ.
Марк Тохома повторил песню. И он сделал это ещё и ещё раз, пока Лиля не запомнила мелодию и слова.
После ужина, у ночного костра, под аккомпанемент цикад и кружащих голову звёзд, Марк Тохома и Лиля услаждали слух усталых пастухов древней индейской песней.
С тех пор Марк Тохома стал учить Лилю индейским песням.
Исполнение традиционных песен индейского народа после ужина у костра стало местной традицией. Обычно Марк и Лиля пели дуэтом. Их голоса совершенно не подходили друг другу, но в этом-то и заключалась особенность, завораживающая и слушателей, и самих исполнителей. Как дисгармония становилась гармонией — оставалось тайной, загадкой природы, которую никто не хотел разгадывать, так как совсем это было не важно.
Много песен Марк Тохома исполнял в одиночку. Но всё чаще, по мере крепнущей в нём уверенности относительно Лилиных навыков и музыкальных способностей, он предоставлял девушке право соло. При чём, в эти минуты мрачный индеец не мог скрыть гордости, бессознательно отражавшейся на его лице. Гордости учителя за успехи своего ученика. Он то и дело поглядывал на Антуана Джексона и Талума Ска-дука с таким победоносным видом, что те только посмеивались в сторонку.
Иногда устраивались индейские танцы! Марк Тохома, самый пожилой из четвёрки пастухов, обеспечивал музыкальное сопровождение. В качестве ударных инструментов шли посуда и пластмассовые вёдра. Когда, случалось, Марк Тохома не мог усидеть на месте и выходил танцевать, чтобы показать «молодняку» настоящий класс, за «ударной установкой» его заменял Антуан Джексон (он, кстати, тоже довольно хорошо владел песенным знанием своего народа).
Однажды, перед началом очередного индейского вечера, Антуан Джексон, то ли в шутку, то ли всерьёз, предложил всем украсить лица индейскими знаками. Так как возражений ни от кого не последовало, начали искать краску. Талум Ска-дук (истинный сын своего рода) предложил использовать рыбью кровь. Все посмотрели на Лилю. Та, естественно, воспротивилась. После того, как индейцы перестали выть и корчиться от безудержного смеха, девушка, немного обиженная, с индейским спокойствием удалилась в свою палатку. А, возвратившись, показала растерявшимся было мужчинам губную помаду карминно-кровавого цвета. На лицах индейцев появились гримасы отвращения и брезгливости. Но теперь настал черёд Лилиного злорадного хихиканья. Так или иначе, а губная помада была утверждена в качестве подходящей краски.
— Как у вас здесь весело…
Вот так неожиданно, однажды вечером у индейского костра, в разгар индейских танцев, появился Мик Анотэр.
— Боже! Какие вы все! Мне не соврали: здесь настоящие индейские пляски…
Индейцы поздоровались с актёром, а он — с ними и с Лилей.
— Как у вас тут дела? Как лошади?
— Всё в порядке, — держал ответ Марк Тохома, — Маньяк недавно получил рану, но мы её уже залечили. Беременность Россыпи Брызг протекает спокойно.
— Отлично, Марк! Лила, подойди ко мне, пожалуйста… Мой Бог, ты похожа на фурию!..

Взлёты, падения, падения, взлёты… У тебя прекрасная кардиограмма, Жизнь. Поздравляю, ты здорова.
Эта ночь стала для Лили падением в кардиограмме жизни. Эмоциональный взлёт от предчувствия счастья превратился в дно. А на дне обитали сомнения, питающиеся сочным вкусным счастьем. Короче говоря, девизом Лилиной ночи стала фраза «призрачно всё в этом мире бушующем». Лиля сидела без света в своей палатке и, смиренно глядя в тишину, методично, по-бухгалтерски, заносила все аспекты своей жизни в графу «Эфемерности».
Не было сомнений лишь в том, что Лиле предстоит проплакать всю ночь. Уже начало покалывать глаза и нос…
Вмиг все эти ощущения и мысли схлынули, как будто их окатили ледяной водой из ведра. Лиля услышала звуки!
Вдоль её палатки кто-то пробежал, коснувшись полотняной стенки.
Существо остановилось прямо у входа в палатку и стало беспокоить шнуровку, смыкающую тканевые «дверцы». Кто это мог быть? Тот, кто тянул воздух, читая его, как зверь. Тот, кто имел когти и скрёб ими землю, словно желая сделать подкоп под палатку, как это делает зверь, когда роет себе нору. Тот, кто и был зверем.
— Отойди… Не надо! Ты пугаешь меня.
Ночь была душная, но, несмотря на это, сердце Лили стало центром холода, превратившим кровь в красный лёд. Лиля уже почти звала кого-нибудь из индейцев, но потребность выбраться из палатки и увидеть то существо, что вызывало её, пересилила.
Когда Лиля развязывала шнуровку входа, все звуки, кроме тихого беспокойного лошадиного ржания, прекратились. Но Лиля знала, что существо ждёт её прямо у входа…
Волк смотрел на Лилю и взглядом звал за собой. Девушка сделала шаг ему навстречу. Он побежал. Она поспешила вслед.
Когда они сильно отдалились от лагеря пастухов, Лиля почувствовала, что всё её тело словно становится легче, словно становится аморфным, растворяется в темноте. Она ощутила онемение и покалывание в руках и ногах.
Волк, не прекращая тихого бега, оглянулся. Ночь очень быстро начала превращаться в ЗОЛОТОЙ рассвет. Очень знакомое золото…
— Лииляя!
Золото треснуло и рассыпалось. Осколки превратились в искры, а искры растаяли во тьме. Лиля оглянулась на крик.
— Лииля! — Талум Ска-дук грузно бежал к ней и махал рукой.
Послышалось угрожающее рычание. Волк обежал Лилю и встал рядом, словно намереваясь не подпустить к ней другого человека.
— Только попробуй что сотвори, — тихо, сама почти рыча, обратилась девушка к волку.
— Убегай. Не надо, чтобы Талум тебя увидел.
Но волк не двинулся с места.
— Пожалуйста.
Лиля села на корточки и дотронулась до его спины. Зверь отстранился, отбежал в сторону. Несколько мгновений он стоял в нерешительности, глядя то на Лилю, то на приближающегося к ней человека. И вдруг пронзительно громко, ужасающе громко, из глубины до звёзд — завыл. Лиля оцепенела. А индеец только увеличил скорость. Через несколько секунд он был уже возле неё.
— Лиля, скажи на милость, куда тебя понесло-то глубокой ночью?!

Мик иногда приглашал Лилю прогуляться по долине. Однажды…
Лиля указала взглядом направление. Взглянув в ту сторону, Мик оказался в паузе жизни, сам став паузой от касания огненного страха: невдалеке, в плавном беге лунного света, стоял зверь, слишком огромный для обыкновенного земного волка. Преодолевая немочь, Лиля направилась к зверю. Волк побежал навстречу.
— Голосок! — крикнул Мик, — Куда ты идёшь?!
Лиля оглянулась. Она увидела актёра, сжимающего в правой руке, вытянутой в прямую, непонятно откуда взявшийся пистолет.
— Лила! Иди ко мне! Я сейчас буду стрелять в это чудовище! Не видишь? Оно готовится нападать! Иди сюда!
— Нет, Мик! Нет! Ты, конечно же, не сделаешь ему ничего плохого! Отведи пистолет! Стрельнёшь в него, — попадёшь в меня. Иди, Мик. Мне надо побыть наедине с волком. Не думай, я знаю его.
Мик, изумлённый до предела, послушался, опустил руку с оружием, развернулся и медленно побрёл прочь, словно под гипнозом.
Мик уже давно потерялся в лунных перепутьях ночной травы, а Лиля всё продолжалась за ним взглядом. Через какое-то время, обессиленная, она опустилась на землю и спрятала лицо в сгибы рук. Волк подошёл, потыкался носом в её плечо и бок, сел рядышком и затих.
Наверху бежал Космос, рассыпая из дырявого мешка новые звёзды; внизу, вокруг сидящей пары, шелестела лунная трава, рассказывая голосами ночных птиц и ритмичным звоном насекомых истории своего Места силы… Долго продолжалось существование. Таким захватывающим переливами ощущений оно было!!! А Лиля ничего не воспринимала, даже мысли. Но пришлось включиться: волк вдруг вскочил, толкнув её тёплым боком. В два прыжка достиг он ближайшей высокой травы и скрылся в ней. И тут же Лиля услышала голоса своих друзей-индейцев, выкликающих её из подзвёздной степи.
Лиля поднялась с земли, судорожно дёрнулась, принимая свой обычный человеческий вид.
— Эй, я здесь! — откликнулась она на зов друзей.

Зазеркалье

Будучи недовольным отношением Лили к нему, Мик решил допортить это отношение, принудив бывшего астрального друга покинуть индейцев и войти в Зазеркалье — мир райских пташек актёра, среди которых затесались две с отключённым самоконтролем, при чем одна из них опасна для окружающих, и именно она определила Лилю своей жертвой.

(18+)
Конечно, Бог помог мне. Он совершил надо мной чудо, и я пережила эту ночь. Воздуха в душегубке оставалось всего ничего, когда дверь открылась, впустив много света; мне пришлось зажмуриться.
Ужас состоял в том, что я никак не могла открыть глаза, а та женщина, которая вчера пленила меня, которая жаждала моей… фьють… см-ти, стояла на пороге.
— Ты не подохла? — спросила она. Таким тоном мог задать вопрос лишь психопат, взбешённый до крайности. Тихий, дрожащий голос фурии не предвещал ни че го
… Срочно надо было привыкать к свету. Господи!
— Тебе что же, совсем не требуется воздух?
Ага, голос фурии уже зазвучал громче. Но вот, слава Богу, я начинаю её видеть. Боже мой!.. И такой ангел может быть подобным б-сом?.. Нежные, гармоничные черты лица, огромные глаза светло-стальные, вьющиеся светлые волосы — живописное обрамление для красивого овала лица, длинная сильная шея. А вот тело чересчур, пожалуй, накачанное, почти как мужское.
Атлетка продолжала:
— Ведь ты должна была умереть! Я же всё предусмотрела, вентиляцию закрыла! Ч-рт! Ч-рт! — она мощно ударила кулаком по дверному косяку, — Ч-рт! Н-ну, ладно… Ты живучая. Значит, ты можешь обходиться без воздуха, да?
Я замотала головой «нет», мне сделалось очень страшно.
— Можешь-можешь. Я в этом убедилась. Одевайся, пойдём.
Слушая шарманку мыслепаники о том, что это, возможно, моё последнее одевание, оделась и, не успев отследить молниеносный замах Флавии (она вчера назвала себя), получила удар по голове, от которого пришлось присесть и чуть повалиться на бок. Пока я барахталась, мучительница накинула мне на шею нечто вроде ошейника, дёрнула за ремень и тем выхватила с пола моё ослабевшее тело. Потащила к входной двери. На улице, под утреннее пение птиц, фурия обратилась ко мне с такими словами:
— Ты думала, что станешь его единственной женщиной? Ты ошиблась но. Ты слишком высоко вознеслась. За это ты будешь моей собачкой. За мной!
Флавия дёрнула поводок так сильно, что я почувствовала неотвратимое удушье и боль в верхних позвонках. Я попыталась прекратить это, а Флавия решила, видимо, что я оказываю сопротивление, и всадила мне боксёрскую оплеуху.
… Потащились.
Подошли к строению, которое было как бы центральным во всей этой системе Зазеркалья. Фурия маньякоподобная довела меня до голубой двери и, с силой толкнув, открыла мною дверь (оригинальный способ бесконтактного открывания дверей, замечу, пока могу). Влетев внутрь, чудом не грохнувшись на живот и ни на что не налетев, я оказалась в странной атмосфере.
Я словно бы попала в тропический бар (да так оно, наверное, и было): зеркала, барная стойка, несколько маленьких столиков, и за каждым из них сидела в небрежной позе красавица.
Я ещё со вчера, с момента попадания в душегубку, ощущала себя диким зверем, загнанным в ловушку; мои органы чувств прозрели до предела и дальше, поэтому, лишь взглянув на девушек секундно, я мгновенно запомнила каждую. Их было шесть. Повторюсь: каждая из них была прекрасна. Особо мне врезалась та, которая выглядела самой старшей, сидела в отдалении и болтала с невидимкой на французском языке. Увидев меня, девушка улыбнулась мне, как давно знакомому человеку, и сразу же забыла, повернувшись к своему невидимке.
— Девочки! Я привела к вам ту, которой не долго осталось здесь жить! — завопила фурия из-за моей спины.
— Ничего особенного, правда? — продолжала она презрительным тоном, — Но Он хотел её сделать своей единственной.
— С чего ты так завелась? Откуда тебе это известно? Откуда выкопала это существо? — включилась худая длинноволосая блондинка.
— Не важно, Эн. Главное, Я ЗНАЮ.
— Неужели Он хотел избавиться от нас? — грустно спросила смуглая принцесса в национальном индийском наряде.
— Да, Индийский цветочек. Ради этой… Я понимаю твою грусть и твоё удивление. Что в ней хорошего?! Бе,… гадость, муть.
Внезапно фурия вцепилась мне в волосы с намерением, видимо, снять скальп. Хорошо, что у неё не было ножа. Господи, есть ли конец этому?
— Как её зовут? — поинтересовалась девушка с роскошными рыжими локонами.
— Зачем тебе знать? — метнула злобно моя мучительница, — Всё равно она скоро прекратит нас беспокоить. А пока она — моя собачонка. Пёёся…
— Флавия, дочка, одумайся! Здесь могут узнать о твоих проделках. Тебе тогда не станет лучше, наоборот, скорее всего, ты вылетишь отсюда. Отпусти бедную девчонку.
— Джина, помолчите, — послышалось из скопления красоты.
Флавия будто не услышала женщину, стоящую за барной стойкой. Прошла мимо неё и, поползав взглядом по полочкам с банками и склянками, схватила бутылочку с тёмно-оранжевой жидкостью.
— А ну, положи! Ты что же это… Да что же… — Джина поозиралась на лица девушек, но не нашла ни в ком участия. Тогда она смело кинулась на руки Флавии, выдавила из них бутылочку. Склянка разбилась об пол, растеряв содержимое. Запахло едким. Сильно.
Флавия посмотрела на Джину. Спокойно посмотрела, с сожалением. И вдруг обняла её и (!) заплакала. Красавицы с ленивым интересом рассматривали эту картину…
Как только Джина осторожно коснулась волос Флавии, та дёрнулась и оттолкнулась от женщины.
— Попробуй только распустить язык — укорочу, — вытирая глаза, тихо предупредила она, — Ты меня знаешь.
— Да уж, — тоже тихо отозвалась Джина.
— Так мы будем завтракать?! — гаркнула фурия, — Давай, Джина, мечи сюда, что у тебя там имеется.
— А ты, собака, смотри, как мы едим. Никто тебе не даст здесь еды. Ты в ней не нуждаешься, я знаю…
Целый день Флавия таскала меня за собой. В «тропическом баре» я была ещё три раза — в качестве зрителя, разумеется. Были мы в бассейне, на теннисной площадке, в спортзале: там я наблюдала, как Флавия наращивает свои и без того непомерно крупные мышцы.
Мытарствуя за ней, я озиралась в поисках людей, к которым могла бы обратиться за помощью.
… Срединным вечером Флавия оставила меня. Не знаю, что с ней произошло, только она подвела меня к двери закреплённого за мной домика и ушла, на прощание посоветовав мне прекратиться ночью, поскольку завтрашний день будет хуже сегодняшнего.
Я зашла в домик, закрыла на замок дверь (почему я не сделала этого вчера?) и уныло поплелась в ванную: хотелось освежиться прохладой воды и поскорее лечь спать, чтобы во сне забыть о мучениях и голоде. Но когда я искупалась и легла, поняла, что заснуть сегодня будет трудно. Я хотела есть. Эта мысль реяла грифом.
Неожиданно гриф улетел. Его спугнул стук в дверь: кто-то просился ко мне на порог.
Подкравшись к двери, я спросила тихонько: «Кто?», а услышав в ответ: «Джина», убрала замок. Джина принесла мне еду. Я поблагодарила её и пожала руку. Она по-доброму улыбнулась и заспешила прочь от моей двери.
Итак, я насытилась. Как оказалось, здесь у меня есть союзник. А хотя бы и один! Но зато тепло сочувствующий мне и боящийся Флавию не настолько, чтобы безропотно подчиняться её извращённой воле. Интересно, как к ней, Флавии, относится Мик? Отвечу на этот и кучу других вопросов завтра или послезавтра… А сейчас — спать.
 На утро ко мне снова явилась Флавия. Пришла она не спозаранку, поэтому у меня было время привести в порядок комнату. Убираясь в большой комнате, я наткнулась на миниатюрную библиотеку, состоящую из книг авторов — моих соотечественников. Если Мик задумывал сделать мне приятное, то он достиг цели. Я тут же пустилась в созерцание и исследование книг. Была там книга — энциклопедия мировой моды. Как он угадал мои пристрастия?! Чудно; и чу;дно…
Услышав грохот в дверь и «приветственные» кличи «райской» амазонки, предупреждающей меня о том, что дверь сейчас будет ею выломана, я поскорее поставила книги на место. Привлеки они внимание фурии, — и я потеряю их в то же мгновение. Замаскировав библиотеку, я побрела открывать дверь своему врагу.
— Сегодня ты будешь всеобщей слугой. Хватит просто так таскаться, надо и поработать.
— Может,… я думаю,…хватит так себя вести?
— Я думаю так: не тебе о чём-либо думать. Ты предмет.
Перед завтраком Флавия провела меня по всем «райским» гнёздышкам, предлагая каждой из птичек воспользоваться мною, как подскажет фантазия. Эта история оказалась тем унизительней, что ни одна из пташек не постыдилась принять предложение Флавии, их сбрендевшей подруги. (Только та, самая старшая, восприняла меня, как воздух, и просто выпустила из своего дома.) В итоге, у одной красавицы я мыла полы, вторая заказала массаж, третья приказала уничтожить в её бунгало всю пыль, которая только мне попадётся (причём, она указывала холёной кистью те места, куда мне полагалось спешить с тряпочкой); Индийский цветочек решила принять ванну с моей помощью. Хорошо ещё, что ни одна из девиц не заставила меня чистить уборную. М-да…
За трапезами Флавия использовала меня в качестве всеобщего официанта.
В продолжении всего дня она старалась обессилить меня, давая сонм разных приказаний: глупых, противоречивых, запутанных, садистских…
Естественно, я страдала от такого унижения, с которым столкнулась впервые в той и этой реальностях. Никогда прежде моя воля так не теряла в весе; никогда в прошлом моему самосознанию не приходилось уходить так далеко…
К вечеру я уже не считала выверты Флавии безопасными.
Фурия привязала меня к стволу росшего у окна её спальни дерева, предупредив, что это — моё последнее пристанище в мире. Привязь была страшно крепкой, Флавия вязала навсегда. До наступления темна я ещё как-то бодрилась, на что-то надеялась. Но когда природа выключила свет и я перестала ощущать руки и ноги и надежду на помощь, я пала. Я стала мечтать, чтобы как можно скорее лишиться сознания: в забытьи не чувствовались бы мученья. Но мой молодой организм не шёл на милость.
Рассвет. Природа снова включает свет…
Пустые места моего тела, которые раньше заполняли руки и ноги, какой-то садист колол иглами. Игл было чересчур много, и я плакала от такой несправедливости. Ещё я думала о том, что Джине, вероятно, больше не удастся меня покормить… Кровь завершала натренированное движение. Сердце повисало тряпочкой от воцаряющегося штиля.
Солнце здесь.
А ведь кто-то стоит передо мной. Неужели моя мучительница проснулась так рано? Нет, подожди, это вовсе не Флавия… Господи, как ослабело моё зрение… А кто же это тогда? Мужчина?.. Неужели,…неужто мистер Ноче?!
Пока я обо всём этом силилась думать, Ноче развязывал меня, тихо матерясь; справившись с узлами, взял на руки, не дав плюхнуться на землю, и куда-то понёс. По пути толстячок что-то говорил мне, но я не слышала: сознание, наконец, начало исчезать (слава Небу!).
…— Сейчас я сделаю Вам укол, — продолжала женщина, — Он восстановит Ваши силы, и Вы немного поспите.
Сказано-сделано. Кстати, здесь, очевидно, шаманила профи.
После укола женщина принялась растирать мои конечности.
Мистер Ноче откланялся и быстро ушёл.
Спустя время, не знаю, какое, я начала ощущать руки и ноги. С чувством облегчения, я быстро уснула крепким лечебным сном.
…Проснулась, наверное, от шума дождя. Оглядевшись, поняла местность, где лежу: в постели моего домика.
Я пошевелилась. А кто-то взял меня за руку. Это был Мик.
— Голосок?
— Да… мистер Мик.
— Голосок, кто это сделал?
— Не знаю, — фиг я скажу такому психу, кто это сделал, пусть хоть детекторит на правду: поди потом, узнавай в газетах о его криминалах…
…— Хорошо, Лиля, мы пока не будем говорить об этом…
— Прости меня, oкей? Ну, не молчи, скажи: «Окей, дядя Мик.»
— Окей.
— Блин, я так переволновался за тебя!
— Зря.
— Я влюблённый мужчина, вот и волную…
— Пожалуйста, ну не надо, Мик.
Мик встал и пошёл было на выход. Но вернулся и присел ко мне на кровать. Смотрел-смотрел, а потом вдруг ласково погладил по голове и сказал:
— Я безмерно скучаю по тем временам, когда ты являлась ко мне спящая.
— Да, Мик, это было необычное время…
— Прекрасное…
— Но оно давно прошло.
— Нет, ГОЛОСОК.
— Я ПОВЕРИЛ В НАСТОЯЩУЮ ЛЮБОВЬ, тебе благодаря.
…— Я приставил к тебе телохранителя. Её зовут Юдифь.
Мик ушёл. Тут же в комнате появилась смуглая невысокая женщина. На ней был спортивный костюм, очень идущий её образу.
— Меня зовут Юдифь. Теперь Вы под моей защитой.
У неё спокойный, тягучий, глубокий голос. Мне нравится.

Музыкальная студия

В историю-главу "Наш Астрал" я проявляю лишь отрывки из тетрадных дневников. Вот ещё один отрывочек. Он о том, как на остров к отцу приехал Вэстон, парень с покоцанными нервами. Вэстон узнал о новой райской птичке папаши и примчал с ней познакомиться. В первую же встречу он пригласил Лилю на сюрприз. Зашёл за ней пораньше.

— Вэстон, ты рановато: время шесть, а вы с Лилей договаривались о встрече в семь вечера.
— А где она?
— В комнате, собирается.
— Послушай, Юдифь(?), почему ты ко мне на "ты" и без "мистера"? Ты что такая наглая? Работать здесь надоело?
… — Сотри ухмылку, мышца, ты почти уволена.
— Я обращаюсь и буду обращаться к тебе так, потому что ты не дал мне повода к иному и, видимо, не дашь...
— И потому, Вэстон, что времена рабства да-авно прошли. Юдифь, сколько сейчас времени?
— Шесть часов, Лиля. Лови апельсин.
— Благодарю тебе. Вэстон, мы договаривались на семь. Тебе придётся подождать. Будь бобр, подожди нас где-нибудь не здесь.
— Эй-эй! Это что такое, я ваще не понял? Бунт на корабле?
— Бунт поднимают пленники или рабы, или угнетаемые тираном Души. Так, по-твоему, у нас бунт?.. Что-то я передумала идти с тобой. Не известно, кстати, куда.
— Хорошо-хорошо, я подожду тебя на улице. Ты уж поскорей, ладно?
— Мы будем готовы в семь. Юдифь пожелала пойти со мной.
— Её-то зачем брать?!
— Берут вещи. Иди, пока мы не передумали.
… — Всё равно поторопитесь.
...— Куда мы идём, Вэстон? — осведомилась я у смурного парня. Видно было, что он сильно обиделся.
— В дом моего отца.
— Мы выйдем за ограждение? А у тебя есть на это полномочия? — Юдифь опустила руку на моё плечо и мягко заставила остановиться. Как ни противно мне было, но я понимала, что Юдифь — прежде всего наёмница Мика Анотэра.
— Мышца, мне на этом острове не требуются никакие разрешения. Нажми на "сохранить" это в своей программе. И отпусти Лилю.
— Не груби, Вэстон. Юдифь выполняет свою работу.
В чём затык Души Вэстона? О какой тупик он бьётся, как волна о волнорез? Я мало знаю о нём. Мне и не полагается знать многое. Да здесь только одним и можно объяснить ненастье мальчишки (!): не за что зацепиться ему в шквалах жизни: нет настоящей семьи у него....
… Дорожка, по которой мы шли, закончилась порогом островитянского дома Мика.
— Нам сюда, — буркнул Вэстон, направляясь к миниатюрной лестнице, ведущей под землю, точнее, — под бетонированный пол гаража.
Юдифь сжала мою ладонь, чуть отстранила за свою спину. Мы начали осторожно спускались за Вэстоном. Юдифь поглядывала в обратную сторону, на вход в подземелье. Я что-то тоже волнительно себя чувствовала. да потому что хрупкая лестница не заканчивалась и вела в таинственную темноту.
— Так. Всё, — тихо лопнуло человеческое и профессиональное терпение Юдифь, — Либо ты, парень, включаешь свет, либо мы возвращаемся наверх.
— Хм, уймись, телохранитель, мы уже у цели.
Вэстон открыл возникшую в темноте дверь, автоматически включилось освещение, и мы все переступили порог самой настоящей музыкальной студии.
В просторном помещении, одну стену которого почти полностью занимал лопастный кондиционер, то там, то здесь стояли синтезаторы и микрофоны; по-всякому лежали, висели, прислонялись к стенам струнные и духовые музыкальные инструменты; рядом с большим пультом располагалась стеклянная клетушечка — герметичный шкаф с микрофоном внутри для записывания голоса; две барабанные установки и, словно кто сеял, в избытке всякие бубны, бубенчики, другие разномастные ударные. Естественно, пол студии был покрыт узловатым слоем проводов и шнуров — ловушек для угодившего сюда в пору бессветия. В электрической дали помещения царил… рояль красивого розового цвета. А рядом с ним пристроился… о, Господи, самый настоящий клавесин, на крышке которого, к тому же, я увидела ещё и скрипку, электрическую. Вот это да-а-а....
— Ну? Что? Удивлена? — спросил Вэстон меня довольно-таки самодовольно.
— Это моё место.
— Значит, ты всерьёз увлекаешься музыкой.
— Да, роком и готикой. Ну, и немного всеми остальными стилями. Особо уважаю этнику.
— Ты умеешь обращаться со всеми вот этими инструментами? — Юдифь, кажется, подобрела к строптивцу. Зря), потому что:
— Нет, — огрызнулся он в её сторону, — Я играю на ударных и на всех видах гитар. А на всём остальном играют мои друзья, моя группа.
— Гляди, как всё серьёзно, — чуть насмешливо заметила Юдифь. Она снова решила продолжить спуск к самому дну терпения парня, чтобы достать его, дно.
— Лиля, — наконец-то с улыбкой обратился ко мне Вэстон, — А ты как думаешь, серьёзно ли это у меня?
— Серьёзно. Но, мне так показалось сейчас, стать публичным музыкантом (сольным или в группе) — не твоя цель.
— В точку. Да, я действительно не хочу становиться известным всему миру музыкантом. Моя цель — получить славу первоклассного продюсера и мастера звукозаписи.
— Думаю, у тебя для этого есть все данные… Могу ли я посмотреть инструменты?
— Только хотел тебе предложить.
Что? Твой первый объект интереса — не клавиши?!
— Успеется. У тебя есть саксофон?
— Имеется у меня такой товар, о, светлейший! Пойдём-ка… Во-от. Держи. Воздух дуют сюда.
— Вэстон, брось паясничать. Лучше отойди в сторонку, я сейчас буду экспериментировать. А лучше вообще ляг в укрытие, так останешься в живых).
— О, ты уже предлагаешь мне лечь! Ну-ну. А отец говорил, что ты скромница).
— Юдифь, ты когда-нибудь видела такого наглого мальчугана?
— Мальчугана? Ну ты тоже скажешь, Лиля, — Вэстон опять запыхтел, как разъярённый ёж.
— Ладно-ладно, не обижайся. Уйми свою эгообидчивость, она только выжирает изнутри всю сладость, и заодно сладость жизни жрёт она с удовольствием. В общем, Вэстон, может, объяснишь, как получить саксофоническую музыку?
— Да я ж говорил, что специализируюсь только на гитарах да на ударных. На саксе у нас в группе играет Енот.
— Кто-кто?
— Парниша один. Енотом звать по паспорту. А так он Белый Бонд.
— А-а, теперича прояснилось.
— Да дуй как-нибудь! Авось, получится...
… — Э-э-о! Ли, душа моя! Перестань! Хватит! Пощади мои барабанные перепонки!
— Фух! Я немного уже поняла порядок звукополучения). А что, вправду так ужасно? Юдифь?
— Нормально, Лиля.
— Мышца тебе льстит. Или вариант второй: её уши настолько толстые, что абсолютно не способны воспринимать и оценивать звуки, и рады любой какофонии.
— Повежливее, мальчик.
— Вэстон, не груби Юдифь...
— Навалились.
—… А то я сейчас снова буду мучить саксофон.
— Не надо, Лиля! Вот это не надо. Ты лучше возьми сакс с собой и репетируй вдали от мира людей).
— А как же Енот?
— Обойдётся). Он ещё не скоро здесь появится. Так что — бери, дарю.
— Спасибо, Вэстон.
 Я зашла в стеклянный шкаф: просто захотелось почувствовать себя в защитной капсуле. Саксофон поблёскивал разноцветьем, покрытым золотом. Я приблизила его тело к своим глазам, чтобы углубиться в звёзды золотого Космоса. Когда я рассматривала розово-золотую планету, а за ней — оранжевую с фиолетовыми лунами, прислышалось вот это:
Ворон в небе чертит письмена.
Меркнет день.
Дорога в сумерках пуста.
Только тень
По ней шагает, ищет кров свой
И остов.
Ворон. Ворон.
…
— Лиля, эй? Ты, может быть, хочешь, чтобы я что-нибудь сыграл? — у Вэстона был растерянный вид, когда он заглянул в шкаф.
Мне тоже стало неловко.
— Вэстон, я очень хочу, чтобы ты сыграл!
Вэстон взял гитару, погладил её по струнам, как гладят по руке любимого человека, и заиграл блюз.
Мы с Юдифь сели в провода и заслушались.
У Вэстона отлично получалось! Я растворилась в звуках утончённой, изнывающей, потому что медленной, страсти....
… Хлопнула входная дверь. Юдифь вскочила. Однако тревога оказалась ложной: в музыкальной студии материализовались Мик со своим другом Джимом.
Увидев Юдифь, Мик вмиг заторопился на выход, и друга своего начал было разворачивать к двери. Но друг — он на то и друг, чтобы очень внимательно относиться ко всему, чем живёт и что ощущает его друг.

Две спортивные гимнастки

Мы с Юдифь зашли в спортзал и там сразу же наткнулись на Флавию. При виде её, меня, против воли, обуял страх. Для меня это чувство было постыдным, но не смогла его развернуть в обратку.
Флавия воззрилась на меня взглядом, сначала выражающим истерическое удивление, а через секунду — преисподнюю ярость. Мельком взглянув на Юдифь, я отметила, как напряглись её мышцы: её этот взгляд привёл в состояние полной боевой готовности. Когда Мегера вскочила с тренажёра, Юдифь сделала шаг, встав прямо передо мной. Тут только Флавия обратила на неё внимание. Взгляды телохранителя и бешеной скрестились, словно мечи средневековых рыцарей. Да и сами женщины в этот момент напомнили мне двух архаичных воинов, изучающих друг друга перед битвой, оценивающих характер и физическую силу друг друга. Я сказала «перед битвой»?! О нет, только не драка! О нет, пусть всё обойдётся без неё!
— Кто ты такая? — глухим, чуть дрожащим от ярости голосом спросила воительница, носящая имя Флавия.
— Я телохранитель Лили, — ответила воительница по имени Юдифь. Тон её был абсолютно ледяным. С бешеными только так и надо.
— Как тебя зовут?
— Юдифь.
Флавия ухмыльнулась.
— Дура, что защищаешь это ничтожное создание.
При этих словах Флавия приняла позу из какого-то неведомого мне стиля борьбы, оповещающую о начале поединка.
— Отойдите в сторонку, Лиля, — спокойно посоветовала мне Юдифь, в свою очередь становясь в позу, почти такую же, как у Флавии, но, как мне показалось, оборонительного характера. Я чуть-чуть не успела послушаться Юдифь. Флавия, раскатисто, по-мужски заорав, метнулась к моей Юдифь, намереваясь нанести ей поражающий, скорее всего смертельный удар. Юдифь молниеносно увернулась, успев при этом толкнуть Мегеру так, чтобы она оказалась подальше от меня. Флавия пришла в исступлённую ярость; Юдифь не могла ответить ей тем же, поскольку её психика не была больной, но её мастерство в этом неизвестном мне боевом учении не уступало мастерству Флавии.
Завязался бой, на который стоило посмотреть, но не так, в натуральную величину, а с экрана телевизора, ибо этот бой был также красив, как и жесток.
Сложная акробатика движений борющихся напоминала танец или, скорее, парное выступление спортивных гимнасток. Если бы при этом не наносилось столько сокрушительных ударов по друг другу, а иногда, в случае промахов, и по окружающим предметам! Сколько раз обе женщины, не будь они столь мастерски подготовлены, могли пасть замертво с проломленным черепом или сломанным позвоночником в области шеи. Если бы это всё было фильмом-боевиком, я бы с удовольствием полюбовалась этим действом и этими воительницами с блестящими от пота мускулистыми телами. Но нет же! Поединок шёл в прямом эфире, разворачивался на моих глазах и начался из-за меня. И я хотела что-нибудь сделать, чтобы остановить драку, пока не наступили последствия. Но ЧТО? — я не знала. О, эта дурацкая медлительность! Владей я хотя бы каким-нибудь боевым искусством, я бы вмешалась в бой, и вдвоём с Юдифь мы победили бы Флавию (ну, да, вдвоём на одного не честно). Но я не умела драться и никогда в жизни не дралась. А предпринять надо было что-то срочно: Флавия расходилась всё сильнее.
Пока я соображала (медленно, как умею), Флавия уже всё решила за меня. Она увернулась от Юдифь и кинулась в мою сторону. И в эту секунду она оказалась спиной к моему телохранителю, чего было достаточно для нанесения последней удара, повергшего Мегеру в нокаут. Честно говоря, я не ожидала от Юдифь такой расторопности, быстрота её движений была просто шокирующей. Ну да ладно. Дело было кончено. Мы побили Флавию (то есть, Юдифь побила Флавию!)

Любовь и сон Юдифь

… Юдифь спросила меня сегодня, любила ли я. Ответила ей, что не знаю, что такое ЛЮБОВЬ. Соврала. Даже с близким человеком я не умею быть до конца открытой (тьфу, какое глупое и не подходящее слово — «открытой», как будто я магазин или дверь).
Любовь — это Божественный Подарок.
Любовь — это запредельная вышина, на которую некоторые счастливчики, по великой милости, в мгновение ока могут забраться.
Любовь — это необъемлемое счастье понимания и уважения, которое некоторые счастливчики запросто могут объять.
Любовь… На этом моменте я уснула. И в первый раз попала в Астрал НЕ ОСОЗНАННО, НО ОСОЗНАЮЩЕЙ! Моё астральное воплощение встало с кровати и хотело было спросить кого-то: «Что дальше?», но в этот момент оно увидело золотые нити спящего телохранителя…
Ужас состоял в том, что по их золотому свету стекала кровь. Самая что ни на есть настоящая… до определённого момента. Вот кровь течёт, течёт… А вот вдруг она взрывается мельчайшими брызгами! Брызги летят в пространство медленно-медленно, словно в невесомости, и во время полёта превращаются… Во что? Нет, в кого? Ну да, в маленьких алых бабочек, которые так и норовят усесться на тело Юдифь. В этом у них трудность, так как Юдифь уже сплошь покрыта другими красными бабочками, прилетевшими раньше.
Разогнав очередное облако летунов, потревожив мирно текущий ручеёк крови (испачкавшись при этом, конечно), моё астральное тело вступило в сновидение Юдифь.
Я оказалась в широком каменном туннеле, ярко освещаемом потолочными лампами. Машины летели с бешеной скоростью плотным потоком, текущим в одном направлении.
Юдифь, раскинув в стороны руки, стояла посередине дороги, в этом месиве машин, проносящихся сквозь неё. Я бросилась к ней. Я хотела схватить её за руку и вытащить из этого пекла. И вот уже коснулась её холодной руки, когда увидела её лицо.
Юдифь вытаращенными глазами смотрела вверх, в какую-то точку на потолке туннеля. Телохранитель шептала одно единственное слово, вновь и вновь: «Прости».
Я бросилась взглядом туда же, куда смотрела Юдифь, но ничего, что могло бы развеять тайну, не увидела. Зато услышала ЗВУКИ этой тайны. При взгляде вверх происходило столкновение с жуткой песней, похожей на чёрную молитву. Всей астральной сущностью я ощутила смертный укор, наложение порчи и ещё что-то более тёмное, о чём пел голос, один, разделяющийся на многие. Это был девичий голос, но мысленному взору рисовался поливаемый дождём чёрный корявый лес, живущий на болоте. Могла ли дремучая чащоба под проливным дождём быть девушкой? Всякое могло быть. Я не стала разбираться: надо было скорее уводить Юдифь из её сна. Ох и тяжёлой же оказалась безвольная астральная энергия моего телохранителя! Но я справилась, выдернула Юдифь из потока беспощадных машин (кстати, заглянув мельком в салон одной из них, я не обнаружила за рулём водителя) и перенесла её на пешеходную дорожку, слишком узкую, в реальном мире таких не бывает.
Освобождённая от пытки Юдифь не возвращалась, не смотрела на меня. Она продолжала глядеть вверх и просить прощение. Признаться честно, в этот миг я запаниковала и, как следствие, сделала первое, что пришло мне на ум: вытолкнула Юдифь и себя сквозь каменную стену туннеля. О том, что могло ждать нас снаружи, я, естественно, не подумала.
А снаружи нас ждал свет, ослепительное золото подступа к сновидению.
Перед тем, как проснуться, у самых своих глаз, я услышала голос молодой ведьмы, разнёсшийся множеством эхо: «Она моя».
Я открыла глаза. В спальне было уже не темно: солнце только-только подбиралось к горизонту. Я с облегчением вздохнула, сладко потянулась и тихонько повернулась в кровати так, чтобы видеть лежачок Юдифь. Телохранитель сидела на постели, обхватив руками колени. Она смотрела в небо за окном. Наверное, вспоминала свой сон. Я осмелилась:
— Юдифь, ты что не спишь? — голос не подвёл, прозвучал хрипло, сонно.
— Бессонница, мисс Лили.
(«Ага, ну конечно!»)
— Хватит мискать, Юдифь, и давай на «ты» уже, сколько можно. Хорошо?
Ложись. Сейчас ты уснёшь сладко. Самый страшный час позади. Я знаю, что сейчас к тебе придёт добрый сон.
Юдифь резко повернула ко мне голову. С полминуты она смотрела на меня. Потом вдруг по-детски озорно плюхнулась на подушку и со смешной суетливостью накрылась одеялом.
— Что ж, Лиля, попытка не пытка. А НЕ ПОВЕРИТЬ ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ.
Голос Юдифь улыбался.
Откуда я знала, что второй раз за ночь красные бабочки не прилетят?
… Через некоторое время я услышала спокойное размеренное дыхание моего телохранителя. Отличаясь мнительностью, я всё же проверила, что за сон смотрела Юдифь. Ничего подобного с первым. Юдифь снилось ясное небо.
Астрал всемогущ. Астрал добрый.

Привидение

Как только я поднялась над своим бренным телом, почувствовала неслышный голос, пришедший от золотой нити спящей Юдифь. Голос не был ни женским, ни мужским, но тон его абсолютно напоминал тон типичного начальника средней руки.
Я ощутила странное влияние: что-то, чего я ещё не знала и что не принадлежало Астралу, пыталось выйти со мной на связь.
— Зайдите-ка сюда. Немедленно! — приказал голос.
Сразу я не подчинилась. Стояла, осмысливая ситуацию.
— Вы что, не слышите совсем? Пройдите сюда, пожалуйста.
Ну, я и прошла…
Странным оказалось преддверие сна Юдифь. Вместо чистого лучезарного золота и ангельских звуков Тишины Мира — расплывчатые лучи солнца в грозовых облаках. О том, что это могло быть ловушкой, я подумала слишком не сразу. Но я не стала корить себя за доверчивость, ведь моя интуиция молчала, а я прислушиваюсь к ней всегда, даже во сне.
Облачный туман не рассеивался. В нём ежесекундно кто-то шнырял (или что-то?), непонятные аморфности то и дело летали, мерцали, выключались и включались, пробираясь через свет облитого молоком солнца.
— Сюда! — рявкнул начальник. И туман рассеился вдруг.
Мне придвинули кресло, я села в него и оказалась на непредставимой высоте, на маленькой площадке высоченной горы, проткнувшей небо, величественно улыбающейся близким звёздам. Редкие облака, какие на моём уровне, какие — ниже или выше, неспешно фланировали в прозрачном воздухе. Одно облако плыло, кажется, в моём направлении…
Вот оно, наконец-то, подобралось ко мне и вместо того, чтобы начинать «кушать» гору и меня, разразилось… чёр**выми красными бабочками. После них на площадке образовалось мокрое багровое пятно, в центре которого спокойно стоял контур человека.
Что за..? Как такое могло случиться? Неужели законы мироздания так хрупки, что призракам позволяется пробираться в Астрал? Ибо передо мной стоял призрак — энергия, которую ни в каком реальном мире не ждало спящее тело. Корабль без якоря, не ведающий берегов.
Некогда эта Душа-странница принадлежала девушке с планеты Земля. Погибла эта девушка страшно: в неравной жестокой битве с шестью бандитами… Что ещё я смогла прочесть в информационном поле призрака, реющем над ним словно огромный тюрбан? Да всю земную жизнь девушки, в доброй половине которой главную роль играла… Юдифь, мой телохранитель. Но в день смерти девушка возненавидела Юдифь за то, что та не спасла её. Ненависть, родившаяся из сильной ЛЮБВИ, сожрала мать и забрала её силу. Именно ненависть не отпускала Душу призрака, не давала слиться с энергетическими полюсами Вселенной, чтобы обрести покой.
Я впервые видела призрака. В моём сознании имелось представление о том, как должны были выглядеть призраки. Это представление сформировали прочитанные книги и просмотренные фильмы. Но стоящее передо мной существо вообще не совпадало с моим шаблоном. Да что там! Сторонний наблюдатель решил бы, что из нас двоих, стоящих на площадке горы, на призрака больше похожа я в своей астральной сущности, нежели она, отличающаяся от живого человека только смазанностью форм и линий.
…Как же её звали при жизни?
— При какой? Я и ныне в живых, — взорвала тишину высоты Она. Значит, призрак умел читать мысли. Ой, да как-же тебя звали-то?!
— Не числи меня в прошедшем времени. Или ты не видишь, что я жива?!
— Виоль, успокойся. Ты Душа без тела)
— Что?! Ну ты и странная. Ты, может быть, слепа? Тебе не видно меня? И, кстати, это у тебя нет тела.
— Ты права, Виоль. Но моё тело ждёт меня в другом месте. А здесь — мир Астрала. И я не слепа.
— Ага. Кажется, начинаю постигать я: передо мной — безумный призрак, который уверился в том, что вокруг него сейчас какой-то астрал. Это не так, бедняга. Ты в обычной реальности, где ранее жило твоё тело.
— Но, Виоль, неужели ты не видишь сонм различий между этим миром и тем, где родилась и жила двадцать пять лет?
— Не вижу. Я от рождения жила здесь. Перестань морочить мне голову. Лучше скажи, кто ты такая, откуда знаешь Юдифь и что тебе надо от меня?
— Лиля, живой человек. Юдифь мой телохранитель и друг. Понятно?
— В каких отношениях ты с Юдифь?
— Хм, только в дружеских. Перестань ревновать. Бедная Юдифь до сих пор тебе верна, сильно тоскует.
— Врёшь!
— Милая Виоль, ты меня достала. Я, вообще-то, этой ночью не к тебе собиралась идти. Ты нагло выцепаешь меня, а потом ещё и хамствуешь.
При этих словах на меня напали красные бабочки, облепили всю с явным намерением сожрать подчистую.
— Убери своих насекомых, Виоль.
— Я тебя уничтожаю…
— Что ж, да будут твои красные бабочки прахом.
— Что ты наделала?! — Виоль напряжённо всматривалась в горстку пыли у моих ног, пока я не присела на корточки и не сдула бывших бабочек в окружающую среду.
— Слушай мои слова, Виоль.
Я запрещаю тебе приставать к Юдифь и ко мне. С этого момента наши астральные дороги для тебя не существуют. Но если Юдифь захочет, я помогу вам встретиться. Ты всё слышала, Виоль?
— Да!
… Проснулась. После кровавых бабочек сильно захотелось принять душ.
Проходя мимо Юдифь, притормозила, посмотрела на телохранителя, убедилась, что она спит спокойно. Ничего другого мне не оставалось, как весьма вредненько улыбнуться темноте.

Энергетически сложный рассказ

На дворе стояла жара.
Мы с Юдифь заглянули к Джине. Полакомились у неё ледяным молочным напитком из сливочного мороженого и малинового сока… Я осведомилась о своей будущей спасительнице-убийце Флавии.
— Сидит в своём вольере, — мрачно уронила Джина, — Каждый раз рискую жизнью, когда приношу ей еду. Бедная сумасшедшая девочка…
— Я тоже против того, как с ней здесь обращаются. Флавии нужна любовь и доктор, — поделилась я с окружающими своим мнением. Разговор на эту тему более никто не поддержал. Распрощавшись с Джиной до обеда, мы направились к бассейну.
…Оказавшись в воде, мы некоторое время просто неподвижно балдели, безвольно мотаясь в водной невесомости, как два заправских поплавка. Потом вдруг Юдифь схватила меня за руки и принялась кружить вокруг себя, с лёгкостью преодолевая сопротивление воды. Я смеялась от восторга. Блондинка Эн, плававшая неподалёку, не выдержала такой наглости и, омываемая поднявшейся волной, покинула пределы водного пространства.
— Какой добрый день! — закричала Юдифь, замедляя кружение.
Не выпуская моих рук из своих, она потащил меня на вышку. Я и не думала сопротивляться. Я радовалась солнечной музыке энергии Юдифь. ЧИСТАЯ РАДОСТЬ ЗА РАДОСТЬ ДРУГОГО — это ведь одно из ИСТИННЫХ чувств человека. Че-ло-ве-ка — не бумажно-машинно-вещево-денежного существа.
Мы совершили прыжок, вошли в воду весьма достойно. А вынырнув и освободив глаза от капель воды, увидели идущего мимо бассейна местного красавчика, самовлюблённого нарцисса. Он нарочито пофигистично отвернул в сторону от нас свой нос. Юдифь и я, мы посмотрели друг на друга и, прыснув от смеха, утонули в прохладной голубой прозрачности.
Прекрасный день!..
А следующий был холодным. Ненавижу холод. А тут ещё и дождь начался. Настроение моё испортилось. Видя это, Юдифь предложила мне испробовать местную «баню». Я дала согласие.
В бане сперва отогрелись под горячим душем, далее окунулись в маленький бассейн и засели дымиться в сухую парную. Юдифь намазалась мёдом и передала баночку с липучкой мне.
— Лиля, значит, ты не знаешь, что такое ЛЮБОВЬ? Так-таки? — голос Юдифь был сладкий и медленный, как мёд, которым я пачкала своё тело.
— Эх, вот не знаю… — надо было продолжать враньё моё.
— Болтаешь, — Юдифь вдруг разулыбалась. Она легла на деревянную полку и закрыла глаза.
— А что такое влюблённость — знаешь?
Вот не думала, что Юдифь, мой бронированный телохранитель, такая любопытная тётя.
— Так, влюблённость… Ага, это со мной случалось. Я не хорошего мнения об этом чувстве. Какое-то оно меленькое, слабенькое, блёкленькое, хиленькое… Юдифь, останови меня.
Телохранитель хихикнула.
— Зачем же? Продолжай, ты меня смешишь.
— Ах я Вас смешу?! — в шутку чуть-чуть взорвалась я, — Ну, тогда, может, ты мне поведаешь, что такое ЛЮБОВЬ?
Блин! Ну зачем я это ляпнула?! Надо было мне прикусить язык!..
Однако Юдифь даже не открыла глаз. Ровным спокойным тоном она ответила мне следующее:
— В моей жизни была ЛЮБОВЬ… Не знаю, удалось ли тебе её увидеть тогда, в моём сне?..
Я вздрогнула. Выходит, Юдифь осознала… Так к чему теперь скрывать карты?
— Да, Юдифь, я видела твою Виоль.
Юдифь открыла глаза и посмотрела на меня очень светлым взглядом.
— Лиля, я благодарю тебя за то, что избавила меня от этого мучения. Я ведь знаю, что это ты… Какая Она сейчас? Мне кажется почему-то, что ты встречалась с ней после.
— Так и есть. У нас с Виоль была встреча.
— Какая она?!
— Красивая, но вредная. И обижена на тебя серьёзно. Хотя я не понимаю, за что. Ведь Виоль прекрасно всё знает. Знает, что ты ни в чём перед ней не виновата…
Я рассказала Юдифь о том, что произошло на вершине Астральной горы. Во время повествования телохранитель подсела ко мне и сжала до боли мою руку.
— Я хочу увидеть Виоль. В Её теперешнем состоянии, — быстро произнесла Юдифь, не дав мне перевести дыхание после энергетически сложного рассказа.

Дельфины. Сюрприз во сне

На приглашение Мика пройтись с ним по океану на паруснике я с душевной радостью согласилась: хотелось полюбоваться водной дорогой, существующей на волнах всего ничего.
… Белопенную дорогу вдруг облюбовали дельфины, стали перепрыгивать тропинку, проложенную по волнам, стали брызгаться океанскими "колючками".
Смотрела на дельфинов и случайно стала видеть через их прыгающие узоры свою, родную реальность. Лес вокруг защиты моего города потянул в себя...
… Мик ловко выловил меня из волн. А мне там было и не плохо. Тело океана показывало мою брошенную реальность. Дельфины готовы были подставить обтекаемые спины и домчать прямо до ворот моего города, стоящего, как крепость, в колючем лесу.
Но Мик заарканил. И настоял на том, что с самой пристани до домика в Зазеркалье, не знаю, зачем, чтобы, наверное, потешиться, понесёт меня на своих ручках. Я хотела идти на своих ножках, так как не чувствовала в себе никакого упадка сил.
И вышла эта Микова затея кривым боком. Во-первых, проходя таким манером мимо бунгало-тюрьмы бразильянки Флавии, мы услышали звериный рык узницы. «Ведьма», — репликнул актёр. Нет, я с ним не согласилась. Не ведьмой назвала бы я Флавию: в ней не было для этого мудрости, чтобы быть ведьмой. Одержимой она была. Одержимой Миком Анотэром. И рык её пробрал до костей. Интуиция пыжилась, но не смогла соорудить ничего утешительного насчёт будущего развития событий.
Потом ещё нас увидела Вико, моя соседка, экзотическая красота с Гавайских островов (полное имя Виколия). Когда мы проходили её бунгало, она томно выплыла из-за двери, вся в чёрном шифоне, эффектная до чёр…тиков, и уставилась взглядом анаконды на Мика. Манящий этот взгляд запросто мог свести с ума кого угодно. Островитянка прямо-таки исходила страстью, чёрной, глубокой, нецивилизованной, я бы даже сказала. Я хотела ещё полюбоваться на Вико, но мы уж тут дошли до моего пристанища.
Юдифь с видом испуганной няни выбежала нам навстречу.
— Что же стряслось? Лиля ранена? — сканировала чернота её глаз Мика.
— Ну вот, всполошилась, как женщина, — осадил её порыв Мик, — Просто нашей Лиле захотелось вдру;г поплавать, — прибавил он ворчливо.
— Открывай дверь, Лиля не пёрышко. И, Юдифь, разожги камин, пожалуйста.
— Юдифь, со мной всё в порядке, — скороговоркой отрапортовала я, глядя в беспокойные глаза телохранителя, пока Мик втаскивал меня в дом. Бедняга явно надорвался.
… Камин он решил разжечь сам, а Юдифь дал задание уложить меня в постель и присматривать. Пока он будет осуществлять некую идею. Он отправился к Джине за чем-то. Он немного объяснил: сказал, что намерен приготовить на каминном огне некое целебное зелье, напиток, который одновременно и прочистит мне мозг, и предотвратит возможные заболевания. Я предупредила Мика, что, если этот чудо-напиток будет основан на алкоголе, то я его пить не буду. Мик сказал, что с ним сейчас лучше не спорить.
Когда через некоторое время из большой комнаты донёсся наистраннейший аромат, я с мольбою попросила Юдифь, как своего телохранителя, защитить от приготовленной Анотэром экзекуции.
Через секунду в дверях появился Мик с бокалищем дымящейся тёмно-вишнёвой жидкости.
— А вот и доктор Мик, — весело произнёс он, — Где пациент?!.. Ах, вот он, в одеяла зарылся… Время принимать лекарство, вылезай!
— Мик, Вы явно хотите меня убить! — закричала я.
— Анотэр, что это такое? — спокойно осведомилась Юдифь.
— Это целебный отвар. Хочешь, попробуй сама.
— Нет уж. Спасибо. И сама пробовать не стану, и Лиле не разрешу.
— Спасибо, Юдифь. По запаху слышно, что это — сплошной алкоголь. А я Вам говорила, Мик, что спиртное пить не буду ни за что!
— Хорошо-хорошо! Раскричались они. Я вот сейчас поставлю бокал на этот столик, только успокойтесь обе, — Мик повторил свои слова в действиях.
— Юдифь, могла бы ты оставить меня наедине с этой неудавшейся русалкой? Не бойся, я ей ничего плохого не сделаю.
Повисла пауза. Переглянулись все, мысленно пару вопросов задали, ответили выражением глаз…
— Поведай мне, злобный, строптивый голосок: что это на тебя нашло, — спросил Мик после того, как Юдифь вышла из комнаты.
— Сама не знаю, Ваше Величество, ой… то есть мистер Мик.
— Вероятно, меня загипнотизировали дельфины, — продолжила я тут же, оборвав Мика на стремительном вдохе для громкого и, возможно, ругательного выражения негодования.
— Лиля! Как ты себя ведёшь! — только и прокричал Мик.
— Спокойствие, только спокойствие. Мик, выпейте сами Вашего зелья. Можно сказать, Вы его для себя приготовили: Ваша одежда до сих пор мокрая…
— Конечно, кто-то же должен был тебя спасти. Эндрю — тот капитан, он обязан следить за судном. А на этих дельфинов разве можно полагаться? Единственное, что они могли бы сделать, — это подхватить тебя и утащить в неведомые дали Космоса…
— Спасибо, Мик. Но рано или ещё раньше…
В этот момент я была искренне тепла к Мику. Он же времени не терял: осушил до половины бокалище чудесной жидкости, в ванной переоделся в халат, входящий в набор домика, забрался ко мне под одеяло, получил отпор в своих приставаниях и через несколько обиженных минут крепко уснул.
Какое-то время я лежала с ним рядом, я даже прижалась к нему и поняла, как это, должно быть, захватывающе — лежать рядом с любимым, в его объятиях.
Но рядом с Миком Анотэром было не моё место. Посему я встала, оделась-причесалась и вышла на улицу, искать Юдифь.
…После случая с дельфинами я, наконец, твёрдо усвоила, что со мной не шутят…
Реальность вокруг меня стала зыбкой, как расплавленный металл. Теперь в любой момент она могла вылиться из чугуна, уступая место путям выхода из неё. Но оставшееся время снова наполняло чугун расплавленной металлической жидкостью.
А во мне уже поселился интерес: какой будет новая возможность выхода из нынешней реальности.
Я могла, а, значит, должна была организовать встречу Юдифь и Виоль.
Однажды ночью я довольно быстро вырастила горный край. В середину его водрузила высоченную гору, усадила себя на её вершину и принялась вызывать Виоль. Та явилась пугающе быстро (знать, всё время блуждала поблизости) с выражением покорности на смазанном лице.
— Что ты поняла? — Спросила я грозно.
— Всё, — взмолился призрак.
— Придёшь в мой сон завтра, без каких-либо фокусов. А сейчас иди с миром.
Виоль безропотно удалилась.
Поутру, проснувшись, я ничего не стала говорить Юдифь: пусть уснёт сегодня спокойно.
…Начинаем. Вошла в золотую нить спящей Юдифь. После того, как глупышка-Виоль образумилась, в преддверии сна Юдифь стало всё правильно: сияло безграничное золото, раздавались ни с чем не сравнимые по красоте потусторонние звуки (может быть, песнопения Ангелов).
На этом этапе главное — ни на секунду НЕ ПЕРЕДУМАТЬ войти в сон интересующего вас человека. Миг сомнения может повлечь выдворение из золотого астроканала. Я уже знала об этом правиле и стойко выдержала испытание астральной воли. Плавно, так, что мои астральные очи не заметили никаких изменений, золото нити Юдифь превратилось в пляж из золотого песка. Ничего лишнего: только безграничное море сверкающих дюн позади и безбрежное, едва волнующееся море чёрного цвета впереди (по-видимому, Юдифь этой ночью спала без сновидений — каждый человек так может, иные даже всю жизнь живут без снов). В этом бесконечном, бездонном, непроглядном море мне предстояло найти моего телохранителя (то есть сознание Юдифь). Я задумалась; подошла к тому, что казалось водой, притронулась — действительно, вода, но только слегка колючая: когда погружаешься в неё, ощущаешь легчайшие пульсирующие покалывания, как от слабого электрического тока. Если я сейчас погружусь с головой в эту чёрную пучину, я, может, и смогу выплыть, вот только поиски Юдифь затянутся на неизвестный срок, потому что я наверняка заблужусь в течениях чужого сознания. К тому же, если честно, мне это покалывание в воде показалось не совсем приятным (допустим, это здесь, у берега, слабые разряды, а где-нибудь поглубже они могут приобрести ураганную силу — закоротит только так, и поминай, как звали). Поэтому от заплыва я решила воздержаться.
Вторым путём поиска Юдифь был путь по воздуху. Им я и воспользовалась. Воспарила над золотым пляжем (который, кстати, будет мне отличным ориентиром) и пустилась в полёт.
Я долго изучала ночное пространство над водой. Пела, то жалобно, то настойчиво: «Юдифь, Юдифь! Где же ты?» И, наконец, мои усилия вознаградились: в морских волнах я углядела фосфорисцирующее свечение слабо-зеленоватого цвета… Конечно, это могла быть и не Юдифь, но я решила рискнуть и вызвать источник излучения на поверхность. Я зависла в воздухе прямо над пятном света и продолжила тихонько звать: «Юдифь… Юдифь…» Через некоторое время свет усилился и с каждым следующим мгновением стал делаться всё ярче и ярче. И вот на поверхность волн всплыл ослепительный зелёный с золотым шар размером чуть больше человеческой головы. От неожиданности я онемела. Но как только я замолчала, шарик резво нырнул в воду. Я тут же очнулась от ступора. «Врёшь, не уйдёшь!» — подумала я и заорала так громко, что тёмное пространство вокруг меня на долю мига просветлело. «Юдифь!!!» Создав фонтан колючих (очень колючих!) брызг, на поверхность торпедой вырвался светящийся шар и сразу оказался на уровне моих глаз. Мне ясно почувствовалось, что у шара есть глаза, и эти глаза сейчас смотрят на меня пристально, словно прицелы. Взяв себя в руки, я промолвила твёрдым голосом: «Юдифь, иди за мной. ВИОЛЬ.»
Всю обратную дорогу к пляжу я еле поспевала за разогнавшимся шариком. Шарик… Всю дорогу меня терзала мысль: как же я покажу такую Юдифь Виоль? Призрак, пожалуй, может обидеться. Мои опасения исчезли, когда на золотой песок приземлились два человеческих облика.
Юдифь безмолвно смотрела на меня, словно ждала руководство к действию. Я взяла её за руку и повела к себе в гости. Там уже наверняка нетерпеливо ждал ещё один приглашённый…
Виоль не могла проникнуть в мой сон без моего разрешения. Немного светящейся изнутри тенью она стояла рядом с кроватью, на которой почивала я физическая; рядом с кроватью, но на почтительном расстоянии от моей золотой дороги в Астрал. Я взяла за руку Юдифь, взяла за руку Скромное Мерцание и шагнула вместе с ними в золотой поток, в преддверие своего сна. Который я заранее сформировала: радея за влюблённых, стремясь, чтобы их встреча прошла на светлом уровне, я создала им маленький фрагментик райского сада, предусмотрев все, какие надо, романтические детали. Но по пришествии в сон меня ждал сюрприз сюрпризов: кто-то, пока я отсутствовала, изрядно постарался и всё переиначил. Это ж надо! Вместо моего сада вдруг оказаться на пустынной широкой дороге среди бескрайнего поля. Покуда хватало взгляда, дорога стремилась по прямой. Откуда и куда она шла — я не могла знать. Тишина разморённой на полуденном солнце степи наводила ужас. Ну и что, что до головокружения пахло мёдом полевых цветов; ну и что, что на безоблачной сини веселилось солнце в зените, — всё равно ужас беспрепятственно распространялся по всему сознанию. Я не представляла, кто и зачем мог так похозяйничать на моей планете…А, может быть,… Это было началом уготованного мне наказания за мою проделку? За то, что я пригласила к себе в сон другого астрального человека и призрака впридачу? Ой-ой-ой, трепещи, Лиля! Видимо, ты и впрямь могла бы не выпендриваться так…

Обещаю дождаться Тебя

В четыре года от роду я влюбилась в цыгана Будулая, то есть, в образ человека, которого сыграл, как прожил, актёр Михай Волонтир. Мама рассказывала, как я страдала и, конечно, плакала, когда закончилась последняя серия многосерийного фильма «Цыган» и уплывали в крышку телевизора прощальные титры. Вполне допускаю, что в тот момент я чувствовала чистое отчаяние от независящей от тебя потери любимого.
…Пока Юдифь и Виоль, счастливые воссоединением, где-то гуляли, я тоже решилась на испытание дорогой, и пошла. И встретила детского друга моего подсознания — цыгана Будулая.
— Здравствуй, девочка.
— Здравствуйте, Будулай.
— Куда путь держишь?
— Не знаю.
— Ээээ, зна;ть на;до. Всегда зна;ть надо, куда ведёт дорога, по которой ты идёшь. Даже, если совсем не хочется идти туда, куда она ведёт.
— Как же так? Зачем? Не хочется — не пойду.
— Тоже верно. Но так или иначе, Дорога приведёт тебя к Цели.
— Поняла, Будулай.
— Молодец, девочка. Иди, дочка, покуда бежит перед тобой твоя Дорога. Иди. Он уже ждёт тебя.
…Кто выбрал эту Дорогу? Неизвестный, вторгшийся в мой Астрал?..
Что-то вдруг стало подсказывать мне, что Неизвестный — это я и есть.
Будулай-цыган, сказали Вы, что, стало быть, я должна знать, куда приведёт меня Дорога? Так оно и есть.
Я не могла идти дальше — ноги стали непослушными. Идти, зная, что впереди ждёт тебя твоя Жизнь, трудно. Но так хотелось узнать, КТО всё-таки ждёт тебя (меня) в скором времени!
Я поднялась с земли и очень медленно зашагала вперёд. Также медленно с неба поплыли капли дождя.
Взглянула на небо — ни одного маломальского облачка; солнце по-прежнему было чистым и жарким, только, конечно же, оно успело далеко отойти от зенита.
Редкие крупные капли-звёзды плыли из ниоткуда. Вот проснулся лёгкий ветерок, и дождик усилился. Через несколько мигов мир вокруг спрятался в сумеречную темноту, хотя сквозь дождь продолжало светить солнце, и до ночи было ещё далеко. Просто мир будто подрегулировал сочность красок, и все цвета поблёкли — вот и всё.
Ветер опять уснул, а дождь повзрослел до тёплого летнего ливня, до двадцатилетней юности. Ливень, похожий на повсеместный водопад.
Мне подумалось: а не разминёмся ли мы в этот серый час? «Ты так вообще незаметна, благодаря своей астральной прозрачности». «Скорее всего, разминёмся», — решила я и, отдавшись случаю, остановилась, закрыла глаза.
Мощь низвергающегося ливня была безобидной, ласковой. Водные токи бережно обрисовывали тело, согревали его, массируя. Я почувствовала, как во мне просыпается благодать… Сознание и чувства расслабились, и когда кто-то очень нежно начертил круг на моём солнечном сплетении, а после осторожно вынул из контура часть моей энергии, я даже не смогла открыть глаза в неге, не то что оказать сопротивление.
Сознание возвратилось штормовой волной, притащив с собой и ножевую остроту всех чувств, и смертельную панику, заставившую обе руки инстинктивно взвиться, чтобы закрыть дыру. Попытка самосохранения была остановлена пламенем, схватившим пространство рядом с моим сердцем. Также резко я отдёрнула руки. И затем жар-птица астероидом врезалась в меня через открытое солнечное сплетение. Я вскрикнула, но не от боли, а от радости, что в силах терпеть. На неконтролируемое время мир был белым.
…Когда я открыла глаза, капли-бриллианты редкими канатоходцами медленно спускались с чистой лазури закатного неба. Солнце золотым озером, в котором жили алые рыбки, плескалось над горизонтом. Свежий после дождя воздух верно охранял тишину. А она была такая, что позволяла слышать Песни Вселенной. Но мне было не до всего этого.
Я ощущала свою руку в Его руке. Изучала это чувствомгновение, зная, что оно зыбко и недо;лго, запоминала его, этот момент. На всю оставшуюся жизнь. Голос:
— Дождись.
Мой ответ, естественно:
— Обещаю. Да, обещаю.
И Он покинул меня. Но Вера и Счастье останутся со мной теперь до конца Дороги.
Я не увидела Его внешности. Но узнать Его, когда он приблизится, мне не составит труда.
…— Лиля, нам, кажется, пора возвращаться.
Я вздрогнула, обернулась и увидела держащихся за руки Виоль и Юдифь. Счастливых, тихих.
…Мы не будем зажигать свет в нашем домике этой уже бессонной ночью. Виоль только что ушла, и Юдифь будет смотреть ей вслед, в сверкающее ночное небо, до самого рассвета…

Геркулесиха

В пятницу, в тренажёрном зале, Юдифь так яростно ногами и руками «ласкала» боксёрскую грушу, что я сбросила скорость велотренажёра и стала ждать вопросов, пытаясь угадать первый и второй. Ожидания явились не напрасными. Юдифь, наконец, оставила в покое несчастную грушу, взглянула на меня из-под ресниц, плавно опустилась на поперечный шпагат и задала вопрос:
— Скажи, Лиля, то, что было позапрошлой ночью, было на самом деле?
— Да, Юдифь. Хотя и происходило во сне.
— Виоль ушла, значит…
— Да, вы простились.
— И она сейчас там, где должна быть. В моём сердце и памяти. Навсегда… Лиля, как тебе такое удалось?
— Контроль над собою в Астрале доступен каждому.
Поднявшись со шпагата, Юдифь сделала несколько наклонов, выбрала штангу и принялась её тягать.
Я знала, что разговор не окончен, но, ради приличия, снова включила велотренажёр.
Вскоре Юдифь опустила штангу.
— Лиля, я очень сильно ею… дорожила… Так получилось, в тот день, я не успела! В этом есть моя вина. Виоль ждала, что я приду к ней на помощь. Но так получилось, обстоятельства так сложились!.. Обернись всё по-другому, я б успела, и сейчас Виоль была бы живой… О!
Юдифь в слезах упала на маты. Я подбежала к ней, обняла, хотела говорить что-то успокаивающее, но слов не было. Наблюдать за тем, как взрываются железные люди, всегда ужасно…
Однако всё на этом свете когда-никогда проходит. Юдифь успокоилась раньше, чем я думала.
— Ты у меня силачка, — шепнула я ей на ухо.
— Спасибо, Лиля… Я в долгу не останусь.
— Не помню, чтобы мне была должна Геркулесиха.

Маяк
 
Часто Лиля одевала скафандр памяти и выходила в реальность живущих пережитых моментов. Протоптаннее всех остальных были дорожки к её дому и на выпас, в котором она была с индейцами. Однажды Талум Ска-дук показал Лиле маяк! Добирались к нему верхом на лошадях. И Талум не предупредил, куда они держат путь.
… — Маяк?!
— Да, Лиля. Правда, он заброшенный, — пояснил индеец в годах.
— Мы зайдём внутрь?
— Я для этого тебя сюда и привёз.
Он помог Лиле спешиться.
— Нет, Лиля. Я пойду впереди: маяк полуразрушен.
Они вошли внутрь маяка и под приглушённый шум океана стали подниматься по винтовой железной лестнице.
Когда Лиля из темноты внутренностей маяка выбралась на открытую верхнюю площадку, на неё тёмно-розовым шифоном опустилось Небо. А на востоке оно приобрело насыщенный фиолетово-синий цвет и россыпь первых слабых звёзд. Индеец взял Лилю за руку и подвёл к самому краю площадки, к ограждающей её от высоты решётке в треть человеческого роста.
Далеко внизу Лиля увидела раскинувшийся в три предела, уже темнеющий океан. И вот посредине его западного предела полыхает алый цве-ток — то, что осталось от почти ушедшего под воду солнца, теменная часть всемогущего светила.
Ни индеец, ни Лиля не проронили ни слова, наблюдая за медленным уходом солнца.
Когда оно совсем скрылось, индеец спросил Лилю, отчего она молчала.
— То, что мы сейчас видели, мы видели СЛИШКОМ БЛИЗКО, — ответила она ему и продолжила, — Здесь свершалось действие великое, нечеловеческое. А мы так близко за ним подглядывали, и я боялась, что нас обнаружат и вернут на наше место, на человеческий уровень.
— Но как бы им это удалось сделать?
— Они могли бы выбить у нас из-под ног этот старый маяк. Но это было б слишком просто. Они, скорее всего, лишили бы нас понимания происходящего, а, значит, и возможности восхищённого любования им.
— Ты хочешь сказать, что они отняли бы у нас разум?
— Да… Талум, посмотри, какие звёзды своим светом стремятся к нам! Как они близко! Они слушают нас.
— И видят насквозь наши Души.
Талум Ска-дук сел, прислонившись спиной к решётке. Лиля последовала его примеру.

Целые половинки

— Поговорим о принцах?
— Матушка Лизбэлла?!
Незабвенная старушка появилась на моём пороге также неожиданно, как, например, чайка — над песчаными волнами пустыни.
— Что, дочка?.. Ах, да-да, верно мыслишь. Я приехала сюда, чтобы ещё разок увидеть тебя, пока ты здесь.
— Вы знаете, Матушка Лизбэлла, я никого не предала за последнее удивительное время. И себя — не предала. Вы знаете, о чём я.
— Да. И даже, если бы ОН тебе не показался…
— Вы и об этом знаете?!
— Я читаю мысли, забывака… Так вот, даже если бы ОН не явился тебе, ты всё равно оставалась бы верной самой себе, своему предчувствию.
— Матушка, ведь это такое простое знание!
Все люди знают, что где-то в Мире у них есть вторые целые половинки. И все люди знают, что их появления надо дождаться. Только и всего.
— А вот не дожидаются! — Матушка Лизбэлла сильно разволновалась, золотые браслеты на её руках тихонько зазвенели от дрожи пророчицы.
— Не хотят тратить на ожидание и поиски время. Ты, девочка, в этом моменте молодец. Ты согласна ждать, сколько потребуется. И даже больше того — пустилась на ЕГО поиски аж в другое… Но об этом не следует мне с тобой говорить.
— Почему?
— Испугаешься с непривычки. )
Факт тот, что понравилась мне ты. И я не хотела бы умереть, не свидевшись, не убедившись, что вся эта история — правда.
Но давай ещё немного поговорим о принцах (ты понимаешь, я хочу убедиться). Скажи мне всё, что чувствуешь и знаешь об этом.
— Большинство людей почему-то…
— Почему?
— Не знаю… торопятся прожить свою жизнь. В частности, я сейчас говорю о ЛЮБВИ. Большинство мужчин и женщин стремятся как можно скорее соединиться с другими мужчинами и женщинами. Они спешат вступить друг с другом в физическую связь, некоторые спешат зарегистрировать свои отношения в угоду государству и законам… Они согласны принять захудалую симпатию или физическую любовь за ЛЮБОВЬ — БОЖЕСТВЕННЫЙ ДАР. И, в результате, на свете множится несчастье…
— Так-так, дальше, дочка.
— Они не дожидаются своих половинок. Чьи-то принцы и принцессы берут в плен чужих, не предназначенных им принцев и принцесс. При этом захватчики (так их назову) сами попадают в плен к не родным принцам и принцессам.
И что, Матушка Лизбэлла? Эти все люди, если им каким-то чудом не удастся привыкнуть друг к другу по системе «стерпится-слюбится», становятся несчастными, от их союзов рождаются несчастные дети. А ещё, эти поторопившиеся принцы и принцессы от поселившейся в их душах неудовлетворённости жизнью заболеваю в итоге и умирают раньше отведённого им, не исполнив чего-то, плохого или хорошего, но НЕОБХОДИМОГО для Светлых Сил.
… Нельзя так. Не правильно.
— Да-да. Вот так, дочка, вот так…
 
Долго мы сидели молча, думая об этой беседе и переживая её.
— Дочка, мне пора.
— У-у-у, так скоро…
— Хм, только не говори мне, что я могла бы, по твоей просьбе, пожить тут с недельку… А?
— Да уж. Извините.
Я проводила старушку до места, где её дожидался, покуривая, мистер Ноче.
Матушка уже почти ушла, но остановилась, оглянулась и с поспешностью столетнего живчика вернулась. Обняла меня и поцеловала. Я ответила ей тем же. Напоследок Матушка Лизбэлла прошептала мне на ухо: «Лилия, дочка, освободи Флавию. Да-да, это она…»
Как говорится, «бу зде», Матушка Лизбэлла.

Освобождение Флавии

Ранним утром с Океана нагрянул ВЕТЕР. Такой мощи ветра я не знала прежде. Тугие ремни-плети мокрого воздуха хаотичными ударами атаковывали остров. Всё, что было-росло на острове, подчинилось Воле Сумасшедшего Существа, Воле Ветра.
Дождя не было, но содержащиеся в метущемся воздухе капли воды прекрасно увлажняли одежду и волосы, стоило только высунуться на улицу.
Я принялась уговаривать Юдифь отпустить меня погулять на ветру. Я пыталась привести разумные доводы в пользу безопасности такой прогулки. Юдифь не пала сразу от боксёрских хуков моего дара убеждения. Через, примерно, час молчаливого сопротивления она экипировала меня и себя в длинные дождевики, и мы пошли «гулять».
Мы пришли (точнее, нас принесло ветром) к зеркальной прозрачной стене. Толстое прозрачное зеркало с обеих сторон было покрыто капельками океанской воды. Сквозь них я увидела на Той стороне низко клонящиеся под натиском ветра кустарники и танцующие кроны-юбки пальм. Было около одиннадцати дня. К этому часу на острове, видимо, завершились все необходимые работы по подготовке к возможной буре, потому как людей в округе не наблюдалось. Несколько мокрых растрёпанных мужчин, правда, ещё суетились на пристани, но и они скоро поспешат в надёжное тёплое укрытие своих комнат. Судя по всему, остров сегодня будет пребывать в вынужденном бездействии. Все будут сегодня отсыпаться или заниматься какими-нибудь личными делами. Великий ветер преподал такой ритм, что под него трудно танцевать и даже дышать нормально.
— Давай зайдём к Индире! — обратилась я к Юдифь, еле перекрикивая голос ветра.
— Зачем?!
— Узнаешь!
Юдифь обняла меня за плечи, и мы побежали к дому самой красивой, на мой взгляд, девушки, обитающей здесь.
От информатора-Джины я, в своё время, узнала о том, что Индира была родом из западной Индии, в Зазеркалье попала одной из первых (а, точнее, второй) и, что важно, ходила в любимицах у Флавии. Я также помнила о том, как этот индийский цветочек издевался надо мной в бытность разгула стихии Флавии (до появления Юдифь). Только я не мириться к ней шла. Мне нужно было узнать способ вызволения Флавии из её заточения.
Я постучал в дверь, Индира сразу открыла. От неожиданности она не позаботились скрыть на красивом личике выражение «Чё надо?».
Я начала без обиняков:
— Здравствуй, Индира. Может быть, ты знаешь, хотя бы приблизительно, как открыть дверь дома Флавии? Я хочу выпустить твою подругу на свободу.
(На Юдифь я старалась не смотреть.)
Индира отступила на шаг и на пару секунд лишилась дара речи. Опомнившись, она стала думать (и я прямо-таки слышала её думы), что это: безумие противной Лили или акт провокации с её стороны. Крепко подумав, девушка пришла к выводу, что то, что она мне сейчас скажет, не будет вредоносным для неё.
— На двери дома Флавии, — начала она, цедя слова сквозь белые зубки, — установлен код. Никто из нас его не знает… Знают лишь мистер Ноче и Джина… Это всё, что я знаю. Я или кто-либо из живущих здесь.
На этих словах Индира закрыла перед нами дверь.
И тут же мой телохранитель развернула меня к себе лицом и пристальным гипнотическим взглядом воззрилась в мои глаза.
— Что это ты задумала, Лиля?
— То, что давным-давно следовало сделать!
— Ты самоубийца, да?!
— Да, и ты всё это время охраняла самоубийцу!
— Да пойми ты, Юдифь, не дело это — держать человека взаперти ни за что, ни про что!
— Покушение на твою жизнь ты мне тут называешь «ни за что, ни про что»?!
— Да ладно тебе. У человека временно снесло крышу. А, может быть, мне удалось бы с ней установить нормальные взаимоотношения.
— Что-о!?!
— Пока не поздно, надо вытащить Флавию из тюрьмы. Пока она на самом деле не сошла с ума. А если это произойдёт, вот тогда могут возникнуть действительно плачевные последствия. И не только, допустим, для меня, но и для всех на острове!
— Перестань, Лиля! Не хочу тебя больше слушать! Для меня не может быть последствий плачевнее, чем твоя смерть. Я однажды не спасла дорогого мне человека… С тобой этот номер не пройдёт! Пойдём домой!
— Нет!
Ветер на секунду притих, будто бы хотел послушать, до чего мы договоримся.
— Лиля…
— Юдифь…
Пожалуйста, давай сделаем это. Это будет хорошим поступком, правильным и человечным, в конце концов!
— Ну ты же классный телохранитель! Ты убережёшь меня, в случае чего. Ты гораздо сильнее и искуснее Флавии.
Юди-ифь, миленькая… Взываю к твоим человеческим чувствам…
— Оk! Но с этой минуты мы слипаемся друг с другом и ВЕЗДЕ НАХОДИМСЯ ВМЕСТЕ. Как тебе такая перспектива?
— Мне нравится!
— Идём?
Не успели мы с Юдифь покрепче встать у двери в бунгало Флавии, как позади нас ветер проявил всех девушек, всех "райских птичек" — быстрые же ноги у Индиры.
— Код. Код, Лиля! — нервничала Юдифь.
Я вздохнула и отвернулась от девушек, не идущих со мной на контакт. Медленно набрала на клавиатуре дату первого «уаа!» Мика Анотэра, перестала дышать, — но ничего не произошло, дверь не сдалась на милость победителей. Зато из зарешёченного окна на другой стороне дома донёсся вопль вперемешку с низкими ругательствами.
— «Ты жива ещё, моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет».
— Да уж, — отозвалась на мою улыбку Юдифь. Она зачем-то нацепила несчастное выражение на своё смуглое лицо.
Я снова посмотрела на девушек:
— Девчонки, кто из вас знает дату рождения Флавии?
Последовала долгая пауза.
— Девчат, вы не знаете или вспоминаете?
— Двадцать первое апреля 1974 года! — с яростью прокричала Индира.
— Благодарю!
Цифры мистическими красными силуэтами высветились на экране. Я нажала знак «пуск», и замок в двери щёлкнул.
Юдифь автоматически прикрыла меня собою.
Дверь сдалась на милость победителей, её можно было открывать. Но в этот миг почти всё мужество покинуло меня, и мне уже вовсе не хотелось заходить внутрь бунгало, дабы узнать, в каком состоянии Флавия. Мне уже казалось правильным ограничиться лишь голосовым предупреждением пленницы о том, что она теперь свободна.
Но только я открыла рот, как Юдифь сделала сильный шаг к двери и распахнула её. В массе девушек что-то упало. Я оглянулась и увидела, что рыжая Паулина упала в обморок, и почему-то над ней кудахчет повариха Джина, которую, кстати, сюда, видимо, ветром принесло, как и остальных. А этим остальным до обморока подруги дела не было.
Но на них ли мне растрачивать внимание?! Моя Юдифь уже входила в бунгало-тюрьму! Панический страх победил меня. Страх за моего верного бронированного телохранителя. Я бросилась вслед за ней и схватила её за локоть:
— Ты куда?! Юдифь, не ходи туда!
— Лиля, — мокрое лицо Юдифь и её голос, и глаза были каменными, — не надо волноваться. Я только удостоверюсь, что Флавия в бунгало. Никакого риска. Ты же меня знаешь)
— Но я не хочу! Вдруг она причинит тебе какой-нибудь вред. Не ходи! Мы уже слышали её, она там, на месте.
— Не факт…
Вдруг заорала Джина:
— Девочки! Вы куда?!
Она подбежала к нам, оставив рыжеволосую Паулину приходить в себя в луже, на земле.
— Стойте! — голос Джины сорвался, — Я вас туда не пущу!
— Спокойно, Джина. Отойдите, я сама во всём разберусь, — очень тихим голосом произнесла Юдифь и вежливо убрала дрожащую Джину с пути. Та зарыдала и взмолилась:
— Ну не ходите туда, девочки! Это… Флавия ведь неуправляемая…
Я обняла Джину, она — меня, и теперь её рыдания попадали мне прямо в грудь.
Но где же Юдифь?.. Ах, вот она! Уже вошла в бунгало!
Я высвободилась из Джины и быстренько присоединилась к Юдифь.
И, как водится, с началом действия пропал страх перед этим действием.
Мы с Юдифь передвигались спина к спине. Юдифь шла вперёд, я контролировала зону, остающуюся за нами. Мы обошли всё бунгало, заглянули во все углы, за шторы, под кровать, за все открытые и закрытые двери, в гардероб, — но… Вот чудеса! Пленницы в плену не оказалось!
…На входе в бунгало всё ещё стояла Джина.
— Вы нашли то, что искали? — слабым голосом спросила она.
— Так. Все на выход, — железно скомандовала Юдифь.
Джина и я повиновались.
На улице по-прежнему кучковались девушки — ветер не унёс их. Паулина сидела на корточках и ревела. Её состояние так никого и не разжалобило. Джина, несмотря на своё состояние, вновь поспешила к Паулине, излиться на неё заботой и утешением.
Юдифь захлопнула дверь, код сработал.
— Плохи дела, — обратилась телохранитель ко мне, — Код на месте, окна зарешёчены. Но кого всё это охраняет?..
— Что будем делать?
— О коде знали…Джина и Ноче… Так, надо сообщить обо всём Анотэру, и надо подготовиться.
— Юдифь, а кого же тогда мы слышали?
— Лиля, что за блондинистый вопрос? — её.

Нападение

К концу дня ветер накачал ещё больше мышечной силы и превратился в настоящего культуриста по прозвищу Шторм. На улице находиться было нельзя — ветро-дождевые торпеды мощного заряда сбивали с ног. Я боялась, что таким хрупким на вид бунгало придёт конец, и тогда рассвирепевший от свободы ветер подхватит нас всех и унесёт на небеса, в самые настоящие райские угодья. А, впрочем, за себя я на этот счёт не очень-то волновалась: так ли или эдак ли, а проснуться придётся...
Итак, за окном не желающего разрушаться нашего с Юдифь бунгало возникли сумерки, грохотал дождь. А мы с Юдифь при свете толстотелой свечи (электричество, видимо, гикнулось) валялись на моей кровати, читали припасённые библиотечные книги и поглощали неприкосновенный пищевой запас, всегда хранящийся в каждом холодильнике в каждом жилище на этом острове, специально для таких вот, как сегодняшняя, погодных феерий.
Мик полчаса, как перестал атаковывать нас еже-пятиминутными звонками на сотик Юдифь. Потом угомонился, вместе с угомонившимся электричеством. А всё равно мне было приятно, когда он каждые пять-десять минут спрашивал моего телохранителя: как я, каково моё настроение и самочувствие, не нуждаемся ли мы в чём…
Этим получасовым затишьем мы с Юдифь воспользовались, чтобы отдохнуть от дурацкого дня, который, кстати, ещё длился и лился вместе с дождём.
…Дочитав до завершения очередной главы, я закрыла книгу и стала думать о Флавии, о её роли. Нервы снова распрямились и натянулись режущими ноющими струнками. Я то и дело посматривала в окно.
…Сейчас я вижу в нём шторм по вечерней поре, дождевую ткань, извивающуюся на ветру, сонм стекающих по стеклу капель, белое лицо женщины в обрамлении мокрых длинных волос…
 
БЛИН! ОНА ЗДЕСЬ!
 
Её глаза взяли меня, как мишень. Гипнотизируют с такой силой, что я потеряла надежду даже открыть рот. Они, эти глаза в пучине буйства дождя и ветра, зовут меня в солнечную страну Бразилия, с одной лишь целью, — прибить. Но Бразилия ещё не ясно где, а времени у этой женщины, ясно, — очень мало. Поэтому в следующее мгновение к двум прицелам глаз присоединяется третий — над чёрной дырой какого-то оружия в спокойных руках Флавии.
Флавия движением робота переводит прицел на Юдифь, которая читает и не подозревает о см… ти рядом.
А вот с этого мига ко мне возвращается способность кричать; просыпается способность ощущать время оооочень вязким и еле текущим; ещё теперь я умею рассматривать доли секунды.
Юдифь реагирует на мой крик молниеносно. Она намеревается схватить меня в охапку и уронить на пол, за кровать. Она начинает осуществлять задуманное.
Но ей явно не успеть, потому что до выстрела осталась небольшая часть секунды.
К тому же, чтобы осуществить своё намерение, Юдифь сначала надо стать удобной мишенью для убийцы за окном. Юдифь подставляет себя.
Наше время истекло. "Кап". Точка. Вязкость и торможение. Мне бы зажмурить глаза, но я всё ещё продолжаю, из объятий Юдифь, таращиться в окно.
А там, за спиной Флавии, уже надавившей на пуск пули, возникает голубой свет в чётких рамках человеческой фигуры.
Свет-человек проходит Флавию и становится перед ней, и хватает её за руку, гружёную оружием.
И вот только после этого рвёт дыру в дождевой ткани звук выстрела.
Мы с Юдифь падаем на пол; я обо что-то ударяюсь головой; с приходом боли время для меня начинает жить в своём обычном виде и темпе.
Лёжа на мне, Юдифь первым делом набирает номер Мика.
—… Лиля жива, я тоже...
—… Да, у неё оружие… Не знаю...
—… Дом закрыт мною...
—… Попробую высунуться...
—… Поняла. Быстрее!...
Жестом приказав мне оставаться полом, Юдифь стала медленно приподниматься над краем кровати. Приподнявшись, она за две секунды осмотрела окно и комнату. Вскочила, перемахнула через кровать, стрелой метнулась к своей полке, схватила что-то с неё и быстрее быстрого вернулась ко мне. Показала, чем обзавелась: маленьким ножом с ручкой-кастетом и косметическим зеркальцем.
Юдифь приподняла руку с зеркальцем так, чтобы в нём отражалось окно, и замерла. Понятно: она пока больше ничего не могла сделать.
Мой телохранитель, я это знала, не имела при себе оружия, кроме этого ножа и своего тела. Её тело владело не одним боевым искусством. Хорошо владело. Грозно владело. Но в нашей ситуёвине это, наверное, не помогло бы...
Я тоже смотрела на отражение окна в зеркальце. Стекло было изуродовано пулей, и через угловатое отверстие в комнату с писклявым завыванием вторгались импульсы радостных ветра и дождя. Занавеска металась у потолка, почти сорванная.
Флавии за окном пока не наблюдалось.
—… Юдифь, знаешь, кто спас нас с тобой?
— Знаю. Ты и твоя осторожность.
— Нет. Я не при чём совсем.
—… Тогда… кто?
— Виоль.
Может, Душа Юдифь и дрогнула от этой новости. Внешне Юдифь осталась телохранителем, твёрдо исполняющим долг. Но после долгого времени стальная произнесла с горькой улыбкой: "Спасибо, Виоль. Ты не опоздала..."
… Вскоре у нашего бунгало послышались мужские голоса; во входную дверь заколотили.
— Лиля, Юдифь, откройте! Я пришёл, — сообщал о себе Мик Анотэр.

Волк

Дерево желаний,
Ты ли шепчешь мне в зарю
Предзнаменованья,
От которых я живу?
Жёлтые сигналы.
Ждать зелёных мне сулишь.
А ведь там облавы.
Ты, по-моему, мне льстишь.
Ночь — час пик в Астрале.
Я закину в Небо плеть,
Чтоб в шелках и стали
Для деревьев песни петь.
Я проснулась от того, что тихонько закрылась дверь комнаты, в которую Мик пристроил нас с Юдифь на ночлег. Выглянула в окно и через минутку, внизу (комната находилась на втором этаже), увидела актёра. К нему подошла группа мужчин. Он что-то сказал им очень негромко и в сопровождении четырёх парней удалился. Остальные из группы приблизились к бунгало и растаяли, сделались для меня невидимыми, заняв охранные позиции.
Сердце моё свело судорогой. Чтобы не бояться, нужно превратиться в действие. Действие безотказно отвлекает от всяких страхов. Статика их порождает.
…Вернувшись после душа, я не нашла в комнате Юдифь и мгновенно насторожилась. Уже поспешила к двери, на поиски Юдифь, но она нашлась сама: коленкой открыв дверь, проникла в комнату с тяжёлым подносом завтрака в руках.
Поели молча, слушая чистое звонкое пение птиц, проясняющее реальность, замутнённую туманами и испарениями. Когда птички перелетали с одной ветки на другую, образовывались водопадики ночного дождя, судорожное дыхание ночного дождя. Большие солнечные капли, переливаясь серебром и золотом, летели и с брызгами падали в сочную траву и цветы. Тихое нежное, свежее утро… Ах, если бы не зло!
И это зло — моя вина. Осознавать такое — словно входить в зимовье змей, где они спят клубками.
… Я долго всматривалась в листья за окном: всё надеялась досрочно увидеть в них другую реальность, ту, в которую мне предстояло проснуться завтра.Тщетно: я не властна была выявлять её, она выявлялась по своей воле.
— Ладно. Найдёшь меня вновь, когда будет суждено, — нечаянно проболталась я, обращаясь к Волку.
Юдифь, совершающая утреннюю череду спортивных упражнений, с улыбкой сделала вид, что глуха.
Целый день — книга перед глазами.
Поздним вечером в комнату зашёл Мик Анотэр. Он был пыльным, и от него вкусно пахло костром и свежим ветром.
— Пока всё тихо, — доложился он.
— У нас тоже, — ответила Юдифь.
А я подошла к Мику и обняла его крепко-крепко. Пусть когда-то было между нами что-то плохое, барахтались мы оба в болоте хмурых туч. Сейчас, своими поступками, он всё исправил...
— Лиля, с тобой всё в порядке?
— Да. Мик, побудешь с нами?
— Конечно. Голосок,… знаешь,… как ни странно это говорить сейчас… но… я, видимо, счастлив...
Мы не спали до рассвета. До птиц не могли угомониться: всё рассказывали и рассказывали друг другу свои истории, свои приключения. Что говорить об актёре, если немногословная Юдифь болтала, как рэпер на просторе! Я ни от кого из них не отставала, и выложила почти все свои самые забавные случаи из разных эпох и реальностей.
Мы здо;рово смеялись… Жгли свечи… Были внутренне свободными… Наверное, счастливыми… Да!
… Уснув, я встретилась с Джиной.
— Тише, хорошая моя, — прошептала она.
— Открой ротик. Съешь эту витаминку… Вот так, умница… Теперь всё наладится… И моя дочка, наконец-то, найдёт успокоение… Как ты, девочка? Вкусно тебе?.. Немного холодно?.. Это сейчас пройдёт… закончится. Закончишься и ты. А я пойду, пока все спят. Рассвело уже...
 
ФОТОВСПЫШКА. Во время которой я увидела Юдифь, намотавшую на свой кулак охапку светлых волос Флавии. Второй рукой мой телохранитель ломала руку Флавии с вросшим в неё оружием. Звучали выстрелы. При всём этом, Юдифь смотрела не на ту, с кем воевало её тело, а на меня. Странным, нездешним было выражение её глаз...
 
Потом, в темноте, да, в кромешной и тихой темноте, я увидела под собой огромный прозрачный, словно надувной, шар. Я достигла его, распласталась на нём (он был мягкий, как резиновый детский надувной мячик для морских забав) и стала рассматривать, что внутри него. А внутри него продолжалась та реальность, которая приключилась со мной, покуда я была Голоском.
Я видела всех: Юдифь, Мика, Матушку, Виоль, индейцев… Они жили своими случайностями и так, будто никогда и не знали девочку Лилю из России. Виоль была жива!
Мне всё показалось. Но и Он ПОКАЗАЛСЯ МНЕ!.. Всё не зря! Всё не зря!!!
… Теперь вопрос: ЧТО ДАЛЬШЕ? Это мой любимый вопрос.
Дальше неожиданно и без моего согласия меня превратили в капельку, и я стала скатываться с шара. Взглянув вверх, я увидела Волка, который скользил вниз, ко мне… Может, хотел спасти?...
 
Золотое светло-медовое тепло…
 
… Звук человеческого голоса; несколько голосов.
Открыла глаза. Обсыхаю… Слух почти обсох, зрение пока отстаёт… О, вот и оно!..
Привет, моя комната)
За дверью разговаривают мама и папа.
Мама вошла:
— Лилёк, сколько ж можно спать? Ты в деревню-то поедешь? Не передумала? Если едешь, то давай в ритме танца, одевайся. Потому что папа уже собрался и ждёт тебя...
— Да, мамуль. Сделай мне, пожалуйста, ЧБМ...
 
Примечание: ЧБМ — чай с булкой с маслом.


Песни

Время охоты сов.
В небе игра
Ночных облаков.
Гроза затихает,
Луна выпускает на волю
Звёздные стаи.
И хочется выть и смеяться,
Хочется в мокрой траве кувыркаться,
Ведь я услыхала звук битвы
Врага и того,
Кого я ждала.
Окрестности полные фраз:
Что будет сейчас,
Когда он придёт
И, раненый в битве с нечистью,
Мой обожжёт
Кровью порог?
Что будет?
Бог с этим.
Сердце моё уж летит
Туда, где он сбит.
Но разум сметливый
Звериною крадкой
Ведёт
Сквозь топи болот.
Счастливые звёзды,
Счастливые травы,
Счастливый лес
И долы вокруг!
Счастливая я,
Старый сон смотря
В эту ночь наяву.
Здравствуй, Друг.
 

Нет ничего
Лучше свечи одинокой
В пору ночную
В доме из дуба.
При свете её
Можно читать или петь
И, конечно же, ждать
Зримого чуда!
Дом вдалеке
От шумных дорог,
От бескрайних тревог
Города
Света и тени.
Дом средь холмов и лесов,
Маленький дом,
Ты надёжнее камня,
В котором спит пленник.
В час мотылька,
В час ли совы
Россыпь солнц на космическом небе
Не даст ошибиться.
А песни Виряв
Направят шаги
В сторону ветра.
А, может быть,
Не торопиться?
Эй!
Нет ничего
Лучше свечи одинокой
В пору ночную
В доме из дуба…
 

Плохо ли вместе нам
Плыть по весеннему солнцу
И петь о нём,
В чистую воду весло опуская
Размеренно, день за днём?
Плохо ли вместе нам
Петь наши песни
И жить, как поётся в них,
Не упуская и доли секунды
Смотреть, как пылает стих?
Что ж, наша лодка
Совсем не надёжна
И вряд ли спасёт нас в шторм,
Когда ветер свирепый
Завоет собакой,
Давно не видавшей корм.
Но даже тогда
Разве плохо нам будет упасть
В пересветы брызг?
Почувствовать ласку
Холодных ладоней воды
И напиться искр,

Белогорка. Лето

Первый рассказ

Вчера был день моего города. Я участвовала в параде: шла в колонне своего предприятия, с флажком и жёлтым воздушным шариком в руке. Мне понравилось это дело — гордость за город и душевный подъём кому-же не понравится испытывать.
Я в отпуске, но продолжаю работать: много дел, ещё больше судов. Я худею, близок нервный срыв.
Но спасает мысль о предстоящей поездке в деревню. Судя по всему, я еду с дедом: одну меня родители не пускают (видимо, не доверяют себе, раз не доверяют мне, и моё безупречное поведение двадцать четыре года, за минусом первых трёх лет, их не волнует).
Всё будет хорошо.
Что же это я затопила всё пространство?! Что же это я?! Ведь наступила Весна! И шагом своим содрала зимние мозоли с Души. Первый день небо чистое, и оно до лучиков вокруг глаз озорно улыбается. В руках у него преогромная охапка Любви. Сейчас Небо начнёт кидаться Ею во всех желающих и, с особенным удовольствием, — в нежелающих, прямо вмазывать в их сердца этот скипидар и растирать, растирать его.
Ещё вчера утром я могла позволить себе выйти на улицу, одетой по-зимнему. А сегодня — Ура! Сейчас я пойду к деду за резиновыми сапожками для деревни и одену свою любимую лёгкую куртку с индейской бахромой!
Всё, что ни делается, — всё к лучикам.

Второй рассказ

я люблю… я люблю очень лес и лето, — высоким звонким переливом сказала какая-то птица, проводящая это утро на верхних ветвях смешанного леса
птичкино эхо...
я люблю… а я как люблю очень лес и лето, — спела ответ вторая птица
эхо...
тишина...
я люблю… я люблю очень-очень лес и лето
эхо...
тишина...
шшшшшшшш, — вспомнил о хорошшшем ветер в вершшинахх деревьев и погладил лес по кронам, как хозяин гладит холку друга-пса
я люблю… люблю очень лес и лето
эхо...
с неба мягко опустился на лесную тишину пульсирующий далёкий-предалёкий гул самолёта, по полтона снижающийся по мере удаления
шшшшшшшш...
я люблю… и я люблю очень лес и лето
эхо...
зжжжж… — то ли пчела, то ли шмель пронеслись по своим делам
ветер спрыгнул с неба, Багирой соскользнул с крон и стволов и душистым земляничным теплом обнял меня
я недвижима, сплю на ногах. сладко-солнечная, малахитовая дрёма...
— Дочка! Ты куда делась-то? Сказала ведь, что на минутку, чисто в кустики, а мы с дедом уже двадцать минут тебя дожидаемся. Чего ты тут? Сморчки, что ли, ищешь?
— Извини, пап. Иду.
Седьмое июня. Время соловьёв. Первый день моего отпуска, и папа везёт нас с дедом в деревню.
 
Сегодня третий день моей битвы с грязью. Я вымыла всю мебель, всю кухонную утварь, перемыла окна, завесила их чистыми шторками и приколола цветными кнопками новые марли от насекомых; закончила войну двукратным мытьём пола. Двери тоже вымыла. Сменила постельное бельё. В стиральном порошке, в старинном тазу замочила грязное. Под летним душем в яблоневом саду тёплой, нагретой солнцем водой, вымылась и сама. Теперича посиживаю на солнечной лавочке, что близ палисадника (ещё есть теневая лавочка у входа в дом, её я не предпочитаю), ноги вытянула, сняла босоножки и стопы массирую о маленькую кудрявую травку-муравку, которую в детстве мы срезали ножницами, измельчали и кормили ею цыплят, по просьбе бабушки Лизы. Фена нет, сушу волосы на ветерке, солнышком. Спиной прислонилась к облупленным старым доскам маленькой веранды, пристроенной к стене дома. Смотрю на гору перед домом....
Дедушка на рыбалке, на дальних перекатах. Вернётся, как я предполагаю, примерно через два с половиной часа. Сейчас ещё малясь отдохну и пойду готовить обед. Стирка уж после...
Я ликую! Надо же, смогла! Сделала наш домик чистым и уютным, пригодным для спокойной жизни. Так уверенно на Душе, когда ты что-то СМОГ своей волей и трудом.
Сегодня ночью буду читать. Взяла с собой книгу Жюля Верна про Путешествия и приключения капитана Гаттераса.
Я сейчас в раю.

Третий рассказ

Я начинаю слышать старое тикание ходиков. Значит, начинаю выплывать из книги. Закрываю её, снова рассматриваю все детали рисунка на обложке и в целом.
Лёгкий дедушкин храп из чёрной комнаты зазывает меня в старую кровать с мягчайшим матрасом и огромной перьевой подушкой. Могу выключить на кухне свет и, ориентируясь по лунному блеску на мебели, ударившись о кресло, добраться до кровати, утонуть в пружинистой её мягкости и — выбраться на курорты Астралии. Словом, могу чинно уснуть...
Но ведь ночь. Но ведь лето. Но ведь час ночи. Но ведь небо в окошке светлое, словно солнце ещё на нашей стороне… Надо выходить на воздух!
Только сейчас наброшусь на тонкий прозрачный кружок лимона...
А!
А;!
Взрыв кислоты! Язык растворился в кислоте!
.............
Взбодрилась. Сон со смехом убрал руку от моего темени.
Едва вышла из затхлого запаха сеней, как услышала соловья:
Любви. Любви.
Дай-дай. Щёлк.
Ты пойми.
Ты пойми.
И. И. И. И
Щёлк.
Люби. Люби.
Ты живой.
.............
Соловей поёт в саду, на осине у плотины. Понимаю, почему он всегда поёт именно там: ему нравится петь под аккомпанемент водяных звуков эльфийского водопада, сбегающего волнующимися струнами из садового прудика в ложбинку на земле.
Тихо. Все слушают и чувствуют ночь. Сверчки тоже молчат. Они сидят подле соловья, заслушались, замечтались, наверняка, и, если который-то из них вдруг свЕрчнет нечаянно, остальные гневно шикнут на него и приставят лапки ко рту, мол, молчи, не сверчи тут, дай Музыкой насладиться.
Ветрено. Верно, к утру прибежит малышок-дождик и будет целовать и обнимать цветы и ягоды, листья и травы, и нас с дедушкой, дедушку больше, потому что он в любую погоду ходит удить рыбу.
… Ветер, ты такой нежный! Пойдёшь со мной к палисаднику?
Ветер, как теплы твои потоки! Какое чистое, честное, сильное твоё излучение.
Мы пришли! Вот наш палисадник. Ну, ты и сам знаешь всё тут. Смотри, друг-Ветер, какое небо-то! Чудесное! Оно и не ночное совсем. В нём искрятся следы лучей Солнца, недавно перекатившегося на другой край земли. В небе тайна, мудрость, безрассудство, обещания, утешения, слёзы и радость, встречи и простые смыслы… Небо переполнено нами.
Оно всегда готово обниматься, особенно сейчас. Эй, Ветер, ты куда? А-а, с небом пообниматься. Что ж. Меня в свою дружную компанию не забудьте взять, пожалуйста.
Снимаю с себя все маски, счищаю шелуху. Остаюсь с одной ЛЮБОВЬЮ. Ветер возвращается и сдувает всё, от чего мне удалось очиститься. Ветер, точно, доволен. Его излучение играет с моей душой. Я поднимаю руки к небу. Неизвестное время мы втроём — Ветер, Небо и я — стоим обнявшись… Нам так хорошо и свободно, потому что мы чисты и нам нечего скрывать друг от друга.
Масочный океан, созданный из первой капли лжи человека, теперь соперничает в скорости расширения с Космосом за бортом.
А первой каплей океана страданий была капля недопонимания между людьми. И потекло, и побежали волны. Океан страданий жирно чавкает постоянно сигающими в него людьми. При чём, многие топят ся сами. Ведь мы так умеем усложнять и запутывать свою жизнь, а после — страдать на полную катушку. Похоже, друг-Ветер, нам нравится страдать и терять свободу. Ну, да тебе это совсем не знакомо.
Ветер, мы боимся поговорить друг с другом. Просто поговорить, без масок, сняв разнообразные шкуры, напяленные нами якобы для тепла… Поговорить, чтобы выяснить всё недопонимание и стать счастливее.
Наши мгновения пролетают в страданиях, а могли бы мы уже вчера начать наслаждаться Любовью, обнимать Счастье. Если бы мы могли отказаться от масок и если бы мы могли перестать бояться жить.
Друг-Ветер, Небо, Музыка, простите, если я обидела Вас своей человеческой глупостью. Но Вы же понимаете, что я говорила искренне.
Спокойной ночи.

Четвёртый рассказ

К примеру, я древний человек, мой дворец — пещера, моя жизнь — бега за и от. Вот выхожу я на рассвете из камней, потяягиваюсь, почёсываю дубинкой спину, смотрю мельком на землю, истоптанную мной и моей семьёй, и… Лежит, а точнее, стоит на ровной почве странный камень: чёрный, тонкий, гладкий, местами блестящий, а рядом лежит ещё больше странный камень: он словно состоит из многих маленьких камушков разной величины. Как я ни вынюхивал эти камни, ни трогал их, ни гладил, ни кусал, пробуя на вкус, — ничего о них не понял. Я даже долбанул дубинкой их единожды. Большой чёрный камень пошёл трещинами, а от другого камня оторвались несколько составляющих его камушков и разлетелись по траве, как выбитые зубы. В общем, бесполезные это камни: ни вкуса, ни запаха, ни прочности, ни прочей пользы...
Точно так мы, люди, смотрим сейчас на Космос: как пещерный человек смотрел бы на монитор и клавиатуру компьютера.
Вероятно, мы просто не знаем пока, как Он, Космос, включается. И сейчас мы видим и существуем в том Космосе, который нам настроили, чтобы мы не скучали, а мечтали и изучали Его, и поскорее включали.
Можно помечтать, ЧТО мы узнаем, включив когда-нибудь Космос.
Нас гипнотизирует и сводит с пути холодного рассудка непредставимость глубины и масштабов Космоса. Мы не понимаем толком, что такое Время; мы не знаем, монореален наш мир или много реальностей вписаны в него. Скорее всего, многореален мир, а, если исходить из этого предположения, то каково строение, как устроен дом реальностей, как он выглядит, как, кем, чем меняется.
А если Космос не страшен совсем! Если в нём нет огромных расстояний и не тикает время… Просто Космос решит и образует прямо перед тобой то пространство, которое тебя интересует, и впустит внутрь, — и всего делов, а от тебя потребуется лишь сообщить Космосу о своих желаниях, соединившись с Ним Душой и сознанием.
… И вот ещё что думаю: не гоже нам обходить вниманием и изучением Астрал, мир нашего подсознания, реальность сновидений.
 
Одиннадцатое июня в реальности. Спать уже бессмысленно. Ночная вылазка зарядила меня. А небо за окошком уже побежало в гардеробную, выбирать утреннее платье.

Пятый рассказ

Спектры, метры, километры...
Учёные пытаются узнать, КАКОЙ видится из Космоса наша планета Земля инопланетянам. И они, земные учёные, используют для этой цели наши же родные, человеческие понятия и методы. То есть, по мнению человеческих учёных, Ино используют в своей жизни те же понятия и методы, способы восприятия мира, что и мы, земляне. По представлению учёных с Земли, Ино имеют в себе всё то, что имеем мы, ощущают всё так, как ощущаем мы… Самонадеянно, мягко выражаясь. Спектры, метры, километры.
… Хочу поесликать.
Что, если наша планета Земля на самом деле выглядит в Космосе не так, как мы её видим. И Ино видят её, естественно, тоже не так, как мы, а именно такой, какой Земля и представлена С САМОГО НАЧАЛА в стае планет всех Космосов. Потому мы не видим ВСЕЙ Земли, что не додумались и не дочувствовались ещё включить Космос. А какой мы сможем увидеть нашу планету в миг, когда откроем Космос и попутно — самих себя? (Впрочем, процесс можно начать и с другого старта: сначала нам до самых последних глубин предстоит изучить себя, а попутно мы познакомимся и с Сущностью Космоса, возможно, и не единственного.)
Что, если у Земли есть Аура? (Она точно есть.)
Вдруг у нашей Земли имеется множество (пока невидимых нам) надстроек, связывающих её с Сущностью Космоса? Я тоже воспользуюсь человеческими понятиями, чтобы представить себе эти надстройки… Допустим, они смотрятся, как приёмные отсеки космического корабля, созданные для стыковок с другими космокораблями. В общем, надстройки Земли существуют для выполнения стыковок нашей жизни с жизнями Космосов.… И вот когда мы включим Космос, включим свои чувства и разум на всю катушку, тогда мы и заметим надстройки, все-все, сколько их есть у нашей планеты. Надстройки оживут под нашим новым взглядом, и станут видимы не только нам, но и всей Сущности Космоса, всем космическим жителям, способным видеть Космос. Сейчас, возможно, Ино видят, что наша планета ещё спит, надстройки бесцветны и бездействуют, Человечество отключено от Космоса. Поэтому, полагают Ино, с нами ещё рано выходить на связь. Но, лишь увидят Ино, что ожили, засияли планетные связные Земли, и тогда Ино… ЧТО они сделают тогда?..
 
Посидела, поразмышляла на любимую тему и — дальше стирать.
Очень муторное это занятие — стирка вручную. Спина застыла и глухим нытьём болит по обе от позвоночника стороны. Шея тоже болит. Кроме пены и белья ничего вокруг не понимаешь.
 
Небо всегда меня спасает.
Когда делаешь тяжёлую работу; когда идёшь, неся полную Душу грустного, волоча взгляд по асфальту; когда крячешь елеподъёмные пакеты из магазина, концентрируясь только на том, как бы не уронить покупки и себя, — в общем, когда забываешь про Небо… Небо всегда приходит на подмогу, напоминает о себе звуком самолёта. Сразу становится легче....)

Шестой рассказ

Одиннадцатое июня требует "продолжения банкета". Танцуют все (кроме меня)): ветерок, облака, бабочки и слепни, птицы и дым мошкары в вечереющем небе.
Защипнув ржавой прищепкой очередную простыню, я закрываю глаза и плавно оказываюсь на кухне, в окружении старинных кухонных вещей и приспособ.
На ужин у меня виктория с молоком и овсяная каша, деду — с мёдом, мне — со сгущёнкой.
После ужина вышли с дедушкой погулять.
… Закат. Мы поднимаемся на самую высокую гору, где лес начинается. Полевое разноцветье засыпает, бутоны смеживают пёстрые глазки, сверчки метрономят так, что задают ритм сердцу.
… Останавливаться нельзя — вмиг облепляют комары, а над головой, как мысли взрослого, собирается тучей и реет мошкариная цивилизация.
… По сотику звоним домой, отчитываемся о своём деревенском счастье).
Но, самое главное, — мы созерцаем красоту. Всепоглощающее Небо, даль, на которую орлом смотришь с высоты белоглинной горы, старинный Храм с ажурными, полуразвалившимися куполами, жидкое заходящее Солнце… Чудесно! Мне здесь хорошо...
Но по ночной поре охватывает страх. На улице не страшно, а в доме страшно. Особенно после того, как недавней ночью в нашу входную дверь что-то долбануло от всей Души. Что, кто это был? Не понятно.
Время 22:20. А на Небе отблеск Солнца потустороннего дня. Там, в этом дне, сейчас, конечно же, суета сует, шум, толпы людей в городах. А я стою у деревенского дома в предночной тиши и гляжу в полуспящее Небо. Из-за травы на горе, не двигаясь, плывут длинные ночные облака.

Седьмой рассказ

Двенадцатое июня.
Утром (ну как — утром, часов в одиннадцать) приехал папа со своим знакомым, который содержит у нас свои ульи и которого папа наставляет в деле сбора мёда. В лагере хаоса прибыло воинов. А я, увы, одна. Только чистящее средство "Капелька" на моей стороне. Нам с "Капелькой" тяжело. "Капелька" на исходе, вот-вот покинет меня. Если бы не непрестанное мытьё… Но я перевоспитываю мужчин. Дедушка уже почти на моей стороне.
Сегодня день не день. Дожить бы до ночного соловья!
Утром меня за большой палец правой руки укусила пчела. Она спряталась в одной из перчаток, в которых я мою посуду и которые после сушу на солнышке рядом с палисадником, где стоят ульи. От яда мой большой палец, ладонь и указательный палец стали большими, похожими на подушку, — сильно опухли.
Проведя обед, я, как повелось, отправилась в сад, к плотине: мыть посуду. Справившись с этим заданием, встав с корточек, я испытала головокружение и неожиданно упала в воду. Вода в плотину прибегает из настоящего родника, текущего с горы, поэтому её Душа очень холодная. Я едва сдержала крик, попав в ледяное из солнечной разморённости. Зато усталость вмиг прошла. Капающей "матушкой-непогодушкой" мокро прошла в дом мимо ошарашенных мужчин. Папа даже не спросил меня, что случилось. Главное, он сейчас видел меня, и этого ему было достаточно.

Восьмой рассказ

Тринадцатое июня.
Хороший денёк.
 
Папа весь этот день провёл со мной.
Ходили с ним на дальние речные перекаты, подглядели там за дедушкой, как он ловил рыбу; мы не стали его отвлекать, отошли далече — и всё-таки поплавали в реке.
Сказочно (!) плавать в тишине, в зарослях вётел и ив; над тобою бело-жёлтые бабочки изображают ветер; с Неба, иногда, по ступенькам спускается тревожащий бас самолёта; из-за лохматого холма в Небо утекают каплями-наоборот рваные от времени купола Храма....
Вечером папа со знакомым уехали в город. Мы с дедом остались ещё на несколько дней. Дедушка ещё не все удочки свои применил, не всех клещей словил). Я тоже ещё не налюбовалась силой и притяжением ЭТОГО МЕСТА.
… Дедушка предложил разжечь перед сном костерок у плотины… Сказано-сделано. Так уютно посидели с ним, послушали соловья, плеск эльфийского водопада, погрелись, заворожились огнём....
 
Тихо выхожу на воздух, когда дед лёг.
… Моё Небо становится ночным. Распеваются ночные птицы. Где-то ночные звери отправляются на охоту.
Я гляжу на Небо. Где-то Оно твоё.

Белогорка. Зима

Первый рассказ

Первый семейный совет по поводу моей просьбы провести зимний отпуск в деревне в одиночном режиме прошёл в тёплой дружеской атмосфере, потому что никто не воспринял моё прошение всерьёз.
Второй семейный совет по этому же вопросу имел все шансы прославиться среди наших соседей, как великий скандал, из-за итальянских криков и страстных междометий. Наконец-то, до родных дошёл смысл моих представлений об отпуске-мечте.
Третий семейный совет не обещал стать последним, однако, по его итогу, у родителей возникло законное желание меня куда-нибудь, но, к сожалению, не в деревню, послать.
Не имея желания изводить маму и папу, я стала думать о грамотной доказательной базе под мою просьбу. Я по образованию юрист, поэтому подготовка "доков" далась мне легко.
Первым сдался папа.
Мама не сдаётся и до сего дня. Дня отъезда в Белогорку на три недели отпуска! Сейчас папа догрузит вещи в багажник, я допью какао с конфетами "Петушок-золотой гребешок" и в путь. Мама просит одуматься, напоминая мне, при этом, взять зарядник для сотика (хотя в нашей деревне мобильной связи нет. Чтобы её найти, надо подняться высоко в гору, далеко от дома. Зимой — это нормальная такая экспедиция).
… Удалось доехать нам с папой по ослепительно белому снегу, по ровной, бесколейной глади снега, только до соседней с нашей деревни под названием Суворово. Далее — лыжи, рюкзаки на спину и на живот и — вперёд, на Белогорку!
Дошли до нашего белогорского домика без потерь (не считая потерь жидкости с потом). Папа провёл со мной чёткий инструктаж, вручил связку ключей от дома и дворовых построек, растопил печь-голландку, принёс вместе со мной из дровника поленья в количестве "дня на два", попил кипятку из термоса, съел бутерброд, проверил электричество в домике и ушёл в город, на прощанье дав мне весёлого дружеского тумака.
Я глядела ему вслед и слушала скрип снега под лыжами. Когда папа исчез из виду, и стих лыжный скрип, я призадумалась...
Вообще, мне это свойственно: сначала сделать, а потом — призадуматься...
… Я стояла и слушала мягкий гул электричества в проводах, лёгкие всплески вечернего ветра, тормошащего спящие голые ветви вётел у дома, редкий далёкий лай охотничьих собак… Почувствовала, что остываю и замерзаю, и побежала в печное тепло домика.
Соорудила ужин.
За чаем вспомнились стихи, сочинённые мною сто лет назад.
Всё по-другому за видимым краем,
Куда каждый день идёт Солнце,
Куда корабли не всегда доплывают,
Запутываясь в знойной бронзе.
Я улыбаюсь, глядя на горы
Из облачных наслоений,
И закрываю плотнее шторы,
Спасая себя от видений.
Легла спать вместе с курами (если б они у нас водились в хозяйстве).
Крайней, перед обрывом связи с реальностью, мыслью была мысль о том, что после утреннего кипятка надо, без промедления, подняться на гору и отзвониться маме с "окейным" сообщением.

Доброй ночи, Белогорка!

Второй рассказ

«Я знаю, что смогу. У меня есть Сила. Я верну тебя. Давай, посмотри на меня, найди меня взглядом! Открой глаза! Молю!» Я уже кричу и вытираю ладонью мокрые глаза, губы и нос.
И в тот момент, когда глаза любимого человека открылись,… я проснулась.
… Очнувшись от сна-мозгодробилки, я лежу и не могу понять: где я. Почему потолок деревянный?
А-а!.. Есть контакт!..
Блин! Сколько сейчас времени?
(Сотик, где же ты?)
Блин! Девять: сорок! А мы с мамой условились при отъезде, что я буду выходить с ней на связь ежедневно в десять утра!
Беги, Лиля, беги!..
Куртка — кое-как, вязаная шапка-ушанка — набекрень, с развевающимися по ветру «ушами». Я бегу.
Взлетаю на первую ступень горы. Там дом нашего соседа Андрея Витальевича. А вот и он сам. Весело кричит мне:
— Стой, псих! Что бежишь, как сумасшедший? Что случилось? Куда торопишься?
— А? Туда-туда.
(Спонтанно проигрываем мы с Андреем Витальевичем сценку из нашего любимого советского фильма «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика»)
Соблюдая вежливость, быстренько объясняю соседу суть своей проблемы.
Андрей Витальевич показывает мне хорошо протоптанную им дорожку к самому высокому месту горы, где только и берёт связь.
…Десять: ноль пять. Я на вершине. Дыхание сбито, горло, похоже, отомстит мне за огромную порцию ледяного воздуха вместо обещанного накануне кипяточка.
Замёрзшим мизинцем набираю мамин номер.
Связь ужасная, но стабильная. Были, конечно, в ней моменты «у… сп… и… ам…», но, в общих чертах, мы с мамой поняли друг друга: у всех всё нормально, папа приедет навестить в субботу.
Возвращаюсь вниз потихонечку, уже радуясь прогулке. Куртку дозастегнула, шапкины «уши» завязала под подбородком, одела шерстяные варежки, — хорошо, можно жить.
Остановилась, смотрю с высоты на дальние просторы полей с перелесками. Слушаю тишину с ненавязчивым воробьиным чириканьем в яблоневом саду дяди Андрея. Смотрю поближе, вниз, на то место, где раньше стояли-жили дома Белогорки. Где ты, Белогорка?
Деревня исчезла с земли. Разрушились дома давно покинувших их и не существующих больше людей. Я знала почти всех этих людей. А теперь они спят под землёй, а дома их разрушились от горя и одиночества.
Мне сделалось очень грустно.
Ладно. Надо возвращаться в наш дом.
… Любите ли вы чеснок так, как люблю его я?...
Когда я живу в обществе, жёстко ограничиваю себя в употреблении этой острой вкусноты (вкусноты… вкус ноты): как же, аромат чесночный слишком агрессивный, видите ли, не всем он по вкусу. (А самое интересное: тот, кто воротит нос от запаха чеснока, сам же его с готовностью использует в личной кулинарии...) Однако, сейчас я за рамками цивилизации (дядя Андрей — исключение), поэтому… эх! оторвусь сейчас! наемся чеснока в удовольствие, благо привезла его с собой в успокаивающем нервы количестве.
Долго ли, коротко ли, приготовила я завтрак, он же обед. В суп из овощей и тушёнки щедрой рукой положила мелко порезанный сочный чесночок…
Что там говорят про чеснок? Что он отпугивает нечисть? Тогда, это я вовремя чеснока наелась…
Едва успев убраться после еды, я услышала стук в окно комнаты. Посмотрела — стоит у окна человек в белом комбинезоне, лицо красное, обветренное, заснеженные усы улыбаются. Я узнала в этом человеке обитающего в наших краях охотника.
Набросила куртку и вышла узнать, что ему нужно.
Поздоровались.
Оказывается, он принёс мне в пакете… (Лиля, держи сознание в узде) тело убитого зверька (в шоке я даже пропустила мимо ушей и не запомнила, — какого). С розовой улыбкой вежливости я стала всеми способами отказываться от "дара" и, в конце концов, отказ мой был принят. Охотник ушёл в свою жизнь. А я, еле передвигая трясущиеся ноги, добралась до двери нашего дома.
… Гады! Сволочи! С… ки! Убийцы! Садисты!..
… Ведь они, охотники, не от голода, а ради удовольствия убивают животных! Для них, этих людей, животное не живое существо, а — трофей. Эти люди маньяки, у них больная психика. А государство их поддерживает, и мы, общество, своим молчаливым попустительством, — тоже.
Мы все не лучше этих охотников.
Мы все...
Верну папе все банки с тушёнкой, когда он приедет в субботу.

Третий рассказ

Встреча с охотником не отпускала меня.
Вернулась в дом, раскочегарила огонь в голландке, села на маленькую ободранную табуреточку, на которой мы ещё желторотиками сидели, когда гостили, бывало, у бабушки и дедушки на каникулах; села и, как всегда, перенеслась в поле созерцания и любования танцем огня. Я — статика. Огонь — динамика, жизнь, уничтожающая другую жизнь...
Опять мысли об охотниках… В основном, слабоцензурные.
… Выжимающие сердце, как мокрую тряпочку, мысли об убиваемых охотниками животных постепенно трансформировались в размышления о собственном бессилии изменить мир, стереть в нём боль и несправедливость. Вот ПОЧЕМУ я ему розово-вежливо улыбалась, словно он мне приятен? Надо было высказать ему всю свою правду об охоте, в целом, и о нём, в частности. Может, мои слова коснулись бы его Души, и он перестал бы быть убийцей?..
… Долго я сидела, обеими ладонями держа за подбородок тяжёлую голову. Слёзы в этот раз решили не помогать мне и не спешили смягчить боль от столкновения с реальностью. Я мёрзла, хотя градусник на бревенчатой стене показывал двадцать пять по Цельсию. Решила испить горячего чая. В момент, когда электрический чайник закипел и щёлкнул кнопочкой, я услышала вот это: "Пакет, который принёс охотник, мог оставить запах-след в воздухе и не только. Сегодня безветренно и бесснежно… Как бы кто не припожаловал под наши окошки." Прямое послание от интуиции — это не редкое явление в жизни.
Во время чаепития встретила и записала вот это стихотворение:
Я в позе цветочной
Сидела у края чего-то такого,
Смотрела туда, и
Там было, как будто бы,
Вовсе не ново.
Оттуда клубился,
Теплом обдавая и стужей, Дым предков.
В нём слышались речи,
На разных наречьях
И песни нередко.
За мною стояла
Вся в белом (невеста без места) Душа /
И очень боялась,
Что я не позволю ей прыгнуть Туда. /
А я оглянулась
И вежливо очень,
С поклоном сказала:
"Сигай. Кто здесь против?
А я в тишине посижу
У причала."
Следующее утро началось с арии Снегопада, сильного. А у меня закончилась вода, и питьевая, и для хозяйственных нужд. Надо было, без вариантов и ленивых отмазок, идти на гору к роднику за питьевой водой, а ещё — к водному ручейку за старой баней: для пополнения запасов воды на бытовые дела.
Время восемь утра. Я у окна, как у телевизора. На улице фиолетово-синяя акварель, как фон, вот для этого Чуда — спокойного вытряхивания из мешка зимушки всего запаса снега! Какие снежинки! Да просто снежИнищи какие-то: толстые, разряженные, довольные, как купеческие дочки на императорском балу. Они смотрят на меня с той стороны, смеются. Я долго терплю, сдерживаюсь, но скоро с удовольствием проигрываю им хмурую войну. Раз Природа говорит: «Лилька, хватит грустить, улыбнись, всё будет хорошо, мы решим все проблемы, сто процентов!», — я слушаю и повинуюсь, я улыбаюсь снежИнищам, как это ни странно выглядит со стороны. А кто будет оценивать мою адекватность, ведь я здесь одна, к великому счастью! Как же, на самом деле, хорошо: сидеть в сумерках под аккомпанемент снегопада. Ощущаешь себя фигуркой в стеклянном снежном шаре, который интенсивно потрясли…
Время восемь: тридцать две. Я завариваю себе овсяную кашу быстрого приготовления и довожу её до приемлемого состояния хорошей порцией сгущенного молока. На попить — любимый кипяток и шоколадка.
Завтракая, ещё раз вспоминаю список дел в деревне зимой, с которым меня ознакомил папа во время моей подготовки к отъезду.
1. Чистить снег,
2. Проверять дворовые постройки, очищать их от снега,
3. Заботиться о дровах,
4. Заботиться о воде,
5. Топить иногда баню.
Поскольку папа — пчеловод, и у него большая пасека, к общему перечню зимних дел добавляются пункты по уходу за ульями и пункты с подготовительными работами на следующий медосборный сезон.
Специальным материалом, сохраняющим тепло, папа ульи уже обернул, леткИ от проникновения грызунов и мелких птиц внутрь улья папа защитил, закрыв их решёточками. Остаётся эти решёточки периодически чистить от снега, чтобы дырочки всегда оставались открытыми, и пчёлы могли получать воздух и спокойно зимовать.
… Я не знала, когда закончится снегопад, и решила не ждать погоды. Вышла в самый разгар белых искр, и начала обход всех пчелиных домов, очищая решётки на летках от снега.
Завершила эту работу к девяти: сорока, положила в условленное место специальную палочку и отправилась на гору, совершать ритуальный звонок маме.
Поднимаясь к дому Андрея Витальевича, заметила, что снегопад наполовину сбавил мощность.
…
— Андрей Витальевич, здравствуйте! Вы уже за работой!
— Привет, Лиля! Дочищу снег у себя, приду к тебе во двор, обновлю дорожки. И в саду тоже.
— Андрей Витальевич, я сама!
— Не обсуждается! А если есть желание помахать лопатой, почисти снег в палисаднике.
Как у тебя дела с водой? В Кирпичный собираешься?
(«Кирпичный» — это название нашего родника на горе)
— Ага, после разговора с мамой собираюсь в эту экспедицию.
— Пойдём вместе. Воды надо набирать много, про запас, сама видишь, что с погодой. Я возьму специальную тележку.
— Спасибо. Ладно, побегу.
Если честно, мне хотелось на родник одной. Я планировала помечтать в тишине, полюбоваться зимним белогорским пейзажем и Храмом. Но… Нельзя отказываться от дружеской искренней помощи. В конце концов, я могу просто так забраться на гору и погулять.
Лиля, как ты могла забыть, что Андрей Витальевич — одиночка, замкнутый, закрытый для пустого общения человек? Как же классно с таким человеком чувствовать себя в добром одиночестве! Во время экспедиции на родник я почти не ощущала его присутствия. Никто из нас не хотел вести светских бесед, мы просто сосуществовали по вопросу пополнения водного запаса.
Родник прячется на горе в маленьком оазисе из нескольких высоких вётел и осин.
Летом оазис похож на зелёную комнату замка с высокими потолками. В комнате всегда прохладно, и повсюду мерцают золотом занавесы и гамаки из солнечных лучей.
Сейчас, зимой, эта комната сменила изумруды на серебро. Золотые плетёные ткани солнца остались украшать интерьер.
… Пока набирали в пластиковые бутыли воду, снег совсем прекратился. На чистой небесной синеве запело детскую песенку солнышко…
На обратном пути я шла, помогая дяде Андрею вести тележку.
В один момент я взглянула на небо и… утонула в его нисходящих голубых потоках, захлебнулась источаемым им Счастьем. У Неба есть своё настроение…
Тишину зимнего поля разбудил пришедший с высоты басовый гул самолёта — маленькой сияющей точки на синем. В данную секунду люди куда-то путешествуют… Будут встречи, объятия, морские волны, новые города, волшебные пейзажи…
Лиля, ну что-ты?.. Ты и сама сейчас в сказке, только зимней.
День прошёл в умиротворении.
Ночью снились самолётодраконы.

Четвёртый рассказ

"Люблю тебя"… Осталось звучать в сознании после отхлынувшего и сразу изъятого из памяти (без моего на то разрешения) сна...
… Сегодня… среда.
Хм, второй день просыпаюсь, как по будильнику, в семь утра. Видимо, организм поймал ритм здешней жизни и принял его. То есть адаптировался организм мой к жизни в потустороннем от цивилизации мире.
Вылезла из-под одеяла.
Ого! Вот это холотун! С печкой, что ли, что-то не так?
Включаю в комнате и на кухне свет.
К голландке — с печкой всё норм, огонёчек теплится, угольки плавно переливаются розовым и розово-оранжевым цветами, за ночь образовалось много золы. Подкладываю поленьев. Ага, пошло дело. Огонь занялся добрый.
Но, всё же, в чём причина такого ледяного воздуха и пола в доме?
Посмотрела на окна… А окон и нет. Ночью, по всей вероятности, приходил стекольщик и поменял обычные стеклянные окошки на ручной работы витражи с бриллиантовыми и бирюзовыми узорами и жемчужными каплями. Я не расплачусь с Мастером)
… Под куртку дополнительно одела пуховый жилет, вторые шерстяные носки — есть, шарф намотан до нижних ресниц, шерстяные перчатки, сотик в кармане, — к выходу в открытый Космос с миссией "телеконтакт с базой" готова.
Открываю дверь.
АААА! АЯЯЙ! Градусов сто мороза, не меньше!
Это тебе не городской морозец, Лилечка! Это...
Чьи-то следы у дверей и… у окон дома...
Но сейчас не до них. Надо бежать, чтобы просто жить.
...
— Здра, дядя Андрей!
— Беги, Лиля, беги! На обратном пути зайди ко мне!
— Ххххорошо!
...
Пьём липовый чай с Андреем Витальевичем у него, поедаем хлеб, испечённый Андреем Витальевичем в печи, хлеб щедро смазываем малиновым вареньем. Мммм!..
— Дядя Андрей, — с набитым ртом начинаю я разговор, — а у меня чьи-то следы у дома.
— (отхлёбывая чай) Нутк, а ты что хотела? Чай, не в городе живём!..
Ты взрослая девочка и должна понимать обстановку: в мороз волкам и другим животным трудно найти пропитание в лесу… Ну, вот и...
— Мне надо бояться? Или жить в обычном режиме?
— Нет. Бояться не нужно. Ты их мало интересуешь.
— Это хорошо...
… Андрей Витальевич, спасибо Вам за угощение. Я пойду.
А, вот ещё что. У Вас есть какой-нибудь небольшой ящичек деревянный?
— (сходил в сени, принёс) Подходящий?
— Да.
— Для рассады ещё рановато...
— Сделаю птичкам кормушку.

…Кормушка наполнена пшеном.
Все уличные дела я завершила.
Время четыре часа дня. Тот час зимой, когда царствуют сумерки. Мир вокруг окрашен в цвет лунного камня, мой любимый цвет.
Палитра меняется быстро. Цвета сочнеют; нежность уступает место уверенности: ранние сумерки переходят в вечер. Мороз усиливается. На небе уже гуляют звёзды, печальная половинка Луны присматривает за ними.
...
Сегодня у огня вспоминаю живую Белогорку.
… Мои бабушка и дедушка...
Оба воевали. Бабушка — зенитчицей, дедушка — танкистом. Дед три раза горел в танке, три раза его маме приходили на него похоронки...
Умерли бабушка и дедушка в один день, с разницей в четыре года. Она — первая.
Помню, как в сенокосное время дедушка каждый день отбивал косу. Звук был такой весёлый: «дзынь-дон, дзынь-дон». По всей деревне слышался этот «дзынь-дон», потому что в каждом доме жили работяги-косцы, и они ухаживали за косами, чтобы легче шло жаркотрудное дело запасания сена к зиме.
Только сейчас я разгадала этот звук «дзынь-дон». Словами он звучит, как «жизнь-есть».
Покуда в деревне есть этот звук,
жизнь есть
Жизнь есть
Жизнь есть…
… Чуть летние каникулы, — мы уж там, в Белогорке! Каждый вечер я, мои две сестры-двойняшки, наша двоюродная сестра Олеська и, иногда, двоюродный брат Гошка ходили на село встречать стадо с выпаса. Помню: в пыли дорожной несётся табун из коров и овец, и в этот момент нужно громко звать по имени свою корову, выкликать, так сказать, её из потока. Потом идёшь домой, неспешно ступая за коровушкиным виляющим задом, удивляешься размерам вымени (во нагуляла сегодня!), а ещё краем глаза следишь за дружной речкой бело-коричнево-чёрных овечек. Доведя домашний скот до загонов, можно снова впадать в детство и заниматься своими делами. Девчонки так и поступали. А я ВСЕГДА шла вместе с бабушкой в коровник, доить корову. Нет, я сама не доила (пробовать пробовала. Тяжёлая работа, правда), но с непонятным удовольствием и интересом смотрела, как это делала бабушка…
… Помню дедушкину машину. Вся жёсткая, с жёсткими углами. Цвет — небесно-голубой. Внутри — два сиденья: для водителя и пассажира. За сиденьями — пустое пространство с железными скамеечками по обеим сторонам. Единственным, что влекло меня внутрь этого «зверя» (кроме жажды приключений и путешествий, конечно), были набалдашники на ручках переключения скоростей (или «мостов», — я не разбираюсь). Внутри одного набалдашника помещался объёмный бутон розы, а во втором навершии «жила» чёрная кошка. Навершии сами по себе были тяжёлыми стеклянными. В общем, манили меня они.
И вот в этой машине папа возил нас, босоногих, полуголых маленьких каникульных дикарей купаться на речные перекаты, что рядом с Храмом. Едем по бездорожью, трясёт невозможно. А мы в голубом «звере» сзади, на железных скамеечках, изо всех сил пытаемся удержаться на месте. Какие тебе ремни безопасности и детские кресла?!.. Фу, это не по-нашему, не по-дикарски) А папа ещё прикалывается: кричит нам, обернувшись: «Эй, шнурки, как вы там?!» Шнурки молчат. Нормально, папа, шнурки. Шнурки видят цель — речка и купание — и, молча стиснув зубы и руки на железной скамеечке, идут (едут) к ней… Веселуха!...
… Последняя встреча с бабушкой… Мы с ней чистим яблоки для шарлотки. И, окутанные туманом яблочного аромата, неспешно беседуем о прошлом, о настоящем и немножко о будущем… Низкий бабушкин голос всегда меня завораживал…
Счастье в простоте жизни.
Всем нам нужна ЛЮБОВЬ.

Пятый рассказ

Сон плавно перешёл в ровный гул от бега крови по сосудам и венам. А из этого гула-гудения вынырнула во всей мощи и «красе» вечно незваная сильная головная боль. А дальше:
Urlaub — отпуск
Gesundheit — здоровье
Laufen — бежать
Ich gratuliere dir zum Geburtstag — я поздравляю тебя с Днём Рождения…
— серыми лебедями поплыли в моём сознании немецкие слова и фразы. Это всегда означало лишь одно: спасаться бегством уже бесполезно: мне пришёл Das Ende — конец. Если я начинала вспоминать немецкий язык, который усиленно изучала в школе и университете, то, это значит, — я заболела.
Теперь я почувствовала и наличие температуры, и боль в горле (словно кошка горло когтила). Попробовала свой голос, а голоса нет. А потому что, Лиля, не надо было…
… Вот и первое испытание, Лилечка. Белогорка спрашивает тебя: «Ты серьёзно решила провести со мной три недели зимой без цивилизации? Ты такая самонадеянная или очень глупая?»
Сколько времени?
Половина девятого.
Ещё немного лежу, собираю злость, чтобы встать.
Встаю на ноги. И сразу начинаются ощущения-прыжки: будто ты подпрыгиваешь и на две секунды зависаешь в невесомости, и так постоянно. Отсутствует прочная сцепка с реальностью.
Вообще-то я редко болею, и так привыкла к этому факту, что, собираясь в деревню, совсем не взяла с собой медикаментов, лишь обезболивающие и жаропонижающие в одном флаконе имелись в моём распоряжении. Приняла пару таблеток, запила их тёплой водой, оделась и потихонечку, чтобы не расплескать оставшуюся жизненную энергию, пошушлилась в гору, на перекличку с мамой.
Андрей Витальевич, как повелось, поджидал меня на тропинке, чтобы поздороваться и убедиться, что со мной всё «живоздорово». Но сегодня я не прошла его осмотр. Он остановил меня и спросил, что со мной.
В ответ он услышал звуки распевки музыкальных инструментов оркестра перед выступлением и улыбнулся.
— Ты прямо, как герой Вицина в «Джентльменах удачи»… Ты, вообще, куда в таком состоянии?
— Андрей Витальевич, мне надо, — вот это да (!), что-то выдавилось, — Если я не отзвонюсь, буду наказана: меня отсюда депортируют. А этого нельзя… (я закашлялась).
— Понятно всё с тобой. Значит, будем делать «финт ушами». Пиши смс, я схожу на гору, отправлю. …Молчи, тебе сейчас не до разговоров. Пиши смс.
Я написала маме, что сегодня морозно и рот открывать опасно, поставила кучу улыбочек, сохранила сообщение и вручила сотик дяде Андрею. Я была ему очень благодарна!
Тихонечко пошла домой.
Когда Андрей Витальевич пришёл, он принёс и мой сотик, и весть о том, что папа приедет не в субботу, а в воскресенье, "а это значит, что у нас есть лишний день на борьбу с недугом."
— Надеюсь, у меня получилось отвечать твоей маме, как будто я сумасшедшая девушка, решившая провести свой отпуск на краю света.
… Молчи, не благодари.
Зайду скоро, проведать.
Лежу не жужжу. Иногда висящий на противоположной стене портрет моих прабабушки и прадедушки приближается ко мне, и я в подробностях могу рассмотреть их лица и добрые, с суровым блеском, взгляды...
Как было бы здорово, если б дверь открылась и на пороге, как в мультике «Трое из Простоквашино», появились мои родители! Мама, как мама дяди Фёдора, сразу бы начала меня лечить малиновым вареньем…
Малиновое варенье… Ничего не хочу есть (даже шоколад!), а его, малиновое варенье, я бы поела. И звучит красиво: ма ли на, как молочный колокольчик в розовой заре…
Мой бред прервал дядя Андрей. Он молча зашёл в комнату, придвинул к кровати с больным телом круглый обеденный стол, поставил на него серебристый термос. Принёс с кухни мою большую чашку, наполнил её ароматным кипятком из термоса.
— Здесь отвар липы, зверобоя и ромашки. Приду — проверю, чтобы всё было выпито. Ослушаешься, сдам тебя твоим родителям со всеми твоими вирусами и бактериями.
… Лежу. Думаю о дяде Андрее, о его заботе. Сдалась я ему! У него полно своих дел, а тут я, как "три тополя на плющихе".
ЧтО егО, по сути, постороннего человека заставляет проявлять внимание и осуществлять много дел для другого человека, ему, по сути, постороннего?.. Скорее всего то, что Андрей Витальевич — отец. Он отец троих детей (которые, к слову, уже подарили ему не по одному внуку). Дядя Андрей бОльшую часть своей жизни — папа, он познал это высокое состояние, зарядился его энергией и ритмом и не мыслит уже себя вне этого состояния. Да, сейчас он «отбирючился» от семьи в деревенскую глушь. Но и отсюда он продолжает всячески заботиться о своих детях и внуках. Он свил здесь для них гнёздышко, чтобы они приезжали и дышали настоящим воздухом, пили и ели чистое, натуральное, чтобы поправляли здесь, в Белогорке, своё здоровье, драгоценное для Андрея Витальевича. Он собирает для них полезные трАвы и мёд (да, он тоже, как и мой папа, пчеловод)… Он родитель до самого края своей жизни… В общем, на мой взгляд, мужчина-отец — это противоположность всякому эгоизму, чёрствости душевной и эгоцентризму… И всё же, не ловко, когда с тобой возятся, особенно люди, не являющиеся твоими родственниками…
Вливаю в себя наивкуснейший травяной отвар. Тороплюсь: боюсь гнева Андрея Витальевича.
А вот и он снова. С ОВОЩНЫМ СУПОМ! И… с баночкой малинового варенья!
Теперь я просто обязана выздороветь к концу отвара в термосе)
А если серьёзно, то влипла я тоже серьёзно. У меня нет градусника, но чувствую, что температура приличная, значит, организм вовсю борется.
… После мыслей об отцовстве, о семье, думаю о Любви конечно.
Болезнь ли тому причиной, но я думаю о грустной Любви. Что делать, если Любовь разгорелась лишь в одной Душе? Надо ли «бороться» за взаимность? В жизни… Я алмазно-твёрдо убеждена, что в жизни надо бороться за свою мечту, за своих родных и близких людей, за реализацию своего дела, за правду… Но только не за Любовь. Это, на одном конце иголочки, — бесполезно, а, на другом игольном кончике, — граничит с насилием. Если Любовь безответна, сними с себя призрачно-светящуюся мантию своей Любви, аккуратно сложи её, положи в ларец и сожги всё к… до белого пепла. А сама свернись в точку, пусть там всё взорвётся, а после, чтобы хоть как-то отвлечься, начинай считать шаги ухода. На миллионом шаге, может быть, и полегчает…
… К вечеру, как ни странно, температура спала и мне стало легче. Голос начал прорезываться, а жизнь — налаживаться. Глядишь, к папиному приезду я буду, как огурчик. Это всё дядя Андрей и его чаи (кстати, последний термос, принесённый на ночь, содержит в себе мятно-липовый отвар, просто волшебной вкусноты). Пара ложек мёда, как контрольный выстрел перед сном.
Чтобы болеть в глухой деревне, отключенной от цивилизации, надо быть обладателем богатырского здоровья.
 
Всем нам нужна ЛЮБОВЬ.
ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО.

Шестой рассказ

К сегодняшнему дню, а это суббота, я окончательно выздоровела (небольшая хрипотца в голосе мне даже нравилась. Я люблю, когда у меня от простуды голос становится ниже тона на два). Поскольку это было заслугой Андрея Витальевича, мне очень хотелось его отблагодарить. Собираясь в Белогорку, я положила в рюкзак диск с индейской музыкой, намереваясь подарить его, при удобном случае, меломану и музыкальному эстету дяде Андрею. Случай удобнее некуда подоспел, и нынче утром, перед ежеутренним звонком с высоты, я вручила Андрею Витальевичу диск. Вручила — это мягко сказано, уместнее будет выразиться — всучила и убежала, поскольку этот одичавший человек крайне агрессивно реагировал на подарок: видишь ли, только он может дарить и радовать…
Днём совершила два восхождения за родниковой водой в Кирпичный. Во время второго Андрей Витальевич, чей дом стоит у тропы к роднику, ещё, видимо, обиженный ЗА ПОДАРОК, бросил в меня недовольный взгляд и снежок.
… У зимнего дня короток рабочий день. Настал мой любимый момент, в любое время года, когда с неба плавно опускается шифон нежных оттенков голубого, розового и фиолетового цветов. Время цвета лунного камня. Небо в эти мгновения разговаривает с тобой о Любви, но слова его полны волнения и тайны, каждое слово — символ и загадка, каждому слову Неба сердце с дрожью и счастливыми прыжкам внимает…
 
… А не истопить ли мне баню? Я и водой специально запаслась…
Топлю вовсю… Что-то дыма многовато… Ой, кто это на пороге? Фух, Андрей Витальевич, напугал, честное слово.
Голос Андрея Витальевича:
— Твою ж!...
Я схвачена за куртку и в грубой форме вытащена на улицу (чуть не шлёпнулась на скользких ступеньках).
— Ах ты… Блондинка ты крашена! (это немного изменённая крылатая фраза из фильма «Любовь и голуби») Ты чего творишь?!
— Почему же крашена? Это мой натуральный цвет…(поддерживаю я диалог из «Любовь и голуби») Я баню топлю.
— (передразнивает) Баню топлю. Ты чего добиваешься? Завтра приедет твой папа и спросит меня, как дела. А я ему отвечу, как в той песне: баня сгорела, дочка ваша тоже, а в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо!
— А что не так-то, Андрей Витальевич?
— Да всё так, Лиля. Только трубу надо было открыть…
— Точно!
— Иди погуляй, приготовь чай, займись чем-то полезным, а мы уж тут с баней как-нибудь сами…
 
Какую ж папа добрую баню построил вместе со своим старшим братом, дядей Сашей! Как приятно в ней находиться! Она маленькая, но уютная и удобная, никаких излишеств — всё по банному делу. А вот это деревянное зеркало с полочками и термометр подарила папке я в честь окончания строительства, года четыре тому назад.
Сижу в парилке (она же помывочная), греюсь (Андрей Витальевич не сильно натопил, и это хорошо), вспоминаю, борюсь со сном...
В глухом месте нашего сада, среди яблонь и вишен, стоит-спит старая баня, срубленная ещё дедушкой методом "по-чёрному". Её я с детства считаю опасно-таинственным местом и боюсь до мурашек и замирания сердца. Почему так? Просто я была уверена, что там кто-то или что-то страшный существует… Я и по сей день в этом уверена и стараюсь пореже бывать в том месте сада...
Мыться в "чёрной" бане нам, каникульным дикарятам, приходилось не раз. Удовольствие сомнительное. Я с ужасом ждала в тесном предбаннике, когда мама откроет толстую, обитую чем-то ватным, дверь и позовёт меня на помывочную экзекуцию. Помню только:
Жар
Темень чёрная
В углу трепещет маленький розово-оранжевый огонёк
Единственный источник света — маленькое прямоугольное окошечко, сквозь пот и туман которого видны размыто-зелёные ветви яблонь, вплотную растущих к стене бани
Мамины руки, что моют моё безвольное детское тельце
После третьего ковша воды на голову и третьего произнесения мамой магической фразы "С гусь вода, с Лилечки худоба!", — можно рвать когти из этого жара-пара вон — в предбанник! На свободу!
Быстро (но с трудом, потому что тело мокрое, а вытираться лень и сил нет) одеваешься, выходишь на воздух и идёшь по земляной тропинке вечернего сада, наслаждаясь невесомостью, слушая дальнее мычание коров и лай собак, мечтая об ожидающих в печке бабушкиных пирожках на ужин...
 
Воскресенье. Сегодня приедет папа. Посчитаем: если он отправится от городского дома в девять, плюс два часа на дорогу, значит, в одиннадцать он будет у края соседней деревни, плюс час на лыжебег (нет, папа не юноша, поэтому, час на лыжеход), значит, примерно к полудню надо его высматривать среди белого сугробья.
Полдень. Я приготовила овощной супец-молодец, сварила картошку "в мундире", а к ней открыла банку малосольных огурчиков и банку кабачковой икры, выгребла остатки сладких запасов, щедро осыпав ими стол, заварила чай, высвободила дыханием круглое местечко в стекле окошка и стала ждать.
… Ожидание прибытия родного странника — это древнейшее из человеческих чувств, родившееся ещё во времена пещер и больше присущее (понятно почему) женщинам… Помню, живя здесь на каникулах, мы каждый выходной, как орлы, осматривали дороги к дому, ожидая приезда родителей, ведь они, как всегда, привозили нам вкусненького-сладенького. Сейчас я ждала не того, что папа привезёт мне, а ЕГО САМОГО… Понимаешь? Прожитое шлифует Душу...
В двенадцать: тридцать я заволновалась сильно и, не выдержав больше статики, оделась и вышла во двор. И удачно вышла!
Вот они! Но не с той стороны, с какой я предполагала их увидеть.
Они — это папа, сестра Валя и, судя по всему, взятый ими в плен и сдавшийся в неравной битве, Андрей Витальевич...
Я к ним. Папа и Валька на лыжах, разумеется. Оба гружёные. Папа машет мне лыжной палкой.
Встретились...
— Привет, пап! Привет, Петух (прозвище Вальки из-за её бойцовского склада характера)!
— Привет, Ушка (Ушка — это я, приятно познакомиться)!.. А-а, папа смотри, какая она бледная! Наверное, не ест тут ничего...
— А я-то что могу сделать?!..
Ну, на ча ло сь...
… Они приехали с ночёвкой.
… Уже ночью.
Под держащий себя в рамках приличия папин храп и под близкое сопение сестры (спим с ней на одной кровати) думаю о наших взаимоотношениях…Третья сестра Нина не приехала. Она вообще не появлялась в тех местах, где была я. Пару лет назад в ней что-то произошло, и она стала ненавидеть меня. Это больно. Горько. И мне совершенно непонятно.
Как только «вылупилось» моё сознание, помню себя с сёстрами вместе. Конечно, младшенькие двойняшки были для меня не подарком) Эта их противная черта характеров — жаловаться на меня родителям по всякому поводу, особенно обидному для меня, — будто я, худая палка, поколотила их, двух пухлых хомяков. Да, справедливости, конечно, было мало в моей с ними жизни: взрослые всегда принимали сторону двойняшек. Но… и тепла меж нами было предостаточно. У нас были друзья, но самыми близкими друзьями были мы. Нас крепко связывали общие интересы: в раннем детстве — рисование, чуть позже — рисование, книги и музыка.
А рисовали мы… После ложки, мы научились держать в руках карандаш. Мы постоянно рисовали. Что? У нас была Империя бумажных кукол. Мы им нарисовали всё: родственников и друзей, домашних животных, одежду, места обитания, школу, музыкальные инструменты, магазины, машины, даже злодей-преступник у нас имелся… Порисовав, мы приступали к игре, по ходу придумывая истории… Это было классное время! Я до сих пор храню свою часть Империи…
… А сегодня с Ниной полный разлад. У неё даже сформировалась аллергия на меня)
… Интересно, почему взрослые укладывали нас спать «валетом» на кровати? Надеялись, верно, что мы перед сном не будем болтать… Но мы же лягались, как жеребята. )

Седьмой рассказ

Ночь без ночи. Рыжик, ты только держись, пожалуйста.
 
За утренним чаем папа и Валя попробовали уговорить меня покинуть Белогорку и уехать с ними в городской дом, вернуться к городскому существованию. Но я спокойно показала им, как играют на утреннем морозе грани алмаза моего желания остаться в деревне до конца ( и не важно, до чьего конца — отпуска или меня). Папа малость рассердился, предчувствуя нагоняй от Нины Алексеевны, моей мамы. Валя с улыбочкой давнего сообщника заявила, что всегда знала, что её старшая сестра «совсем ку-ку» и нуждается в экстренной психиатрической медицинской помощи (падение сосульки на кумпол сестрёнка тоже посчитала подходящим альтернативным средством для излечения).
…Когда они уже собрались, мне захотелось их проводить. Хотя бы до Храма.
И вот трое лыжников, не считая вредную таксу дяди Андрея, которая тоже захотела стать участником экспедиции, не спеша пробираются сквозь густой морозный день, задевая солнечные ноты, живущие в воздухе, словно бы записанные на пяти линиях невидимого нотного стана. Вместе с солнечными звуками в густом воздухе висят и не падают золотые снежные пылинки.
Мороз усиливается. Дышать всё труднее. Но под курткой, в результате активного движения, уже образовался тёплый микроклимат. Мышцы разогрелись, кровь бежит свободно и резво.
А в Природе, наоборот, — статика.
Ветер спит в пустых гнёздах грачей, изредка давая о себе знать лёгким покачиванием древесных верхушек.
… Мягкое шуршание лыж по снежной глади… Скрипящий резкий звук уколов лыжных палок…
Мы добрались до Храма.
— Лиль, ешь нормально. Ты за эту неделю похудела. Я вот скажу матери...
— Да, Уш, не ленись готовить. Чтобы и завтрак, и обед с ужином у тебя были. Мы тебе столько всего привезли.
— Дочь, пойми, здесь силы нужны...
Спасибо, мои родные, за заботу! Если б я умела обниматься, я бы вас обняла...
… Стоим вдвоём с Храмом, смотрим в спины лыжников. Золотые пылинки покалывают щёки.
Солнце в зимнем зените.
Из Храма иногда доносятся звуки. Но это не потусторонние силы, как думают некоторые люди. Это кирпичи отрываются от кладки и падают. Храм разрушается. Он спит, а Природа тихо обращает его в свою веру. Через некоторое время на месте Храма будут деревья и трава. А я буду рассказывать о нём своим правнукам, занимающимся киберспортом в свободное от посещения лунной школы время...
Смотрю на Храм. Какой же он красивый! Какая завораживающая, высокая архитектура! Сейчас даже в больших городах подобных не строят. А ведь он был построен в 1905 году для небольшого села… Да, значит, было время, когда зодчие считали своим долгом создавать красоту, где бы ей не предстояло жить после рождения, время, когда зодчий не мог позволить себе штамповать однотипные постройки. Было время...
… Наш Храм почему-то имеет в регионе "славу" аномального места. Люди приезжают к нему, снимают видео. Никаких доказательств аномальной активности они, при этом, естественно, не находят, но, чтобы их видео смотрели, готовы приукрашивать и лгать, выдавать простые обычные вещи и явления за происки потустороннего мира. Такие люди выдают звуки падающих кирпичей за звуки призраков; крики филина и неясыти — за женский смех в ночи. Кстати, в самом Храме и вообще в деревне уютно себя чувствуют, а потому и обитают во множестве совы, филины и неясыть.
Летом, в синих звёздных сумерках я часто видела сов. Они сидели на осинах и вётлах за дальним огородом, где у нас росла картошка. В темноте птицы казались мне людьми в светлых накидках, в плотных капюшонах, миниатюрными людьми с круглыми бледными большеглазыми лицами...
 
… Перед сном я всегда проверяю дверь сеней и дверь в жилую часть дома на закрытие. Обычно, это действо не сопровождается чем-то необычным.
Но именно сегодня, на старте второй недели моей свободы, в старую хлипкую ободранную дверь сеней… постучали, точнее, — поскреблись.
(Дальнейшее основано на реальных событиях. Правда, помогала не собаке, а кошке)
Царапанье двери сопроводилось женским плачем: собака или ещё кто-то (я пока не знала, кто) скулила и плакала до рёва, явно в мучениях. Под моей дверью страдало живое существо. Ну же, Лиля, давай, соображай! … Ты боишься? Хорош! Открой дверь и посмотри.
Открываю дверь. Предзрением фиксирую осветившуюся на секунду светом из сеней убегающую тень большого пса непонятного тёмного цвета. Опускаю взгляд, и вижу на пороге рыжую полупушистую собаку средних размеров. Фиксирую её неестественно большой живот и набухшие соски, фиксирую слабо виляющий длинношёрстный хвост и морду без слюнотечения (значит, бешенства нет, хорошо). Фиксирую, и на этом моменте сердце моё само заскулило, большое мокрое пятно под собакой.
Она смотрит на меня слезами. «Я пришла к тебе с доверием, человек. У меня крайний случай. Помоги мне», — ясно читаю по собачьим глазам.
Лиля, не видишь, что ли?! Она пришла к тебе, чтобы ты помогла ей ощениться. Видимо, появились трудности, иначе не пришла бы. Ну же, что ты опять зависла?!
Отступаю в сени.
— Проходи, Рыжик.
Собака задрожала, с усилием встала на лапы и медленно-медленно поплелась следом за мной.
 
Я расположила роженицу на полу, возле голландки, разложив для неё чей-то старый ватник. Рыжик мучилась схватками. По всей видимости, уже давно. Она страдала от боли. Она постоянно становилась в позу и напрягалась. То и дело меняла позу. Плакала, скулила беспрестанно… У неё не получалось ощениться. Моя интуиция и внешний вид Рыжика подсказывали мне, что роды у собачки были первыми.
Заметив, что нос, рот, зубы и язык Рыжика сухие, я дала ей попить тёплой кипячёной воды. После этого собака немного расслабилась и легла на бок. Я присела рядом и, повинуясь интуиции, принялась осторожно гладить беременный живот: сверху-вниз, сверху-вниз, — и так минут десять.
Спустя ещё десять минут на встречу к нам прибыл первый щенок. Он был мокрый и как бы обёрнутый плёнкой, а ещё у него моталась пуповина. И Он НЕ ДЫШАЛ. Я стояла и смотрела, то на щенка, то на его мать. А Рыжик с равнодушным видом смотрела в окошко. Я почувствовала прилив паники и страха за жизнь щенка. А пока я паниковала и боялась, Рыжик, как оказалось, будучи нисколько не отстранённой, добросовестно внимала заложенной в ней древней информации предков, считывала её, чтобы воспользоваться в качестве инструкции к действию. Закончив считывание, Рыжик спокойно разгрызла плёнку, отгрызла пуповину и принялась вылизывать щеночка, разбудив тем самым его дыхание и жизнь в нём.
Не упоминая другие подробности процесса, сообщу лишь о том, что в течение трёх ночных часов Рыжик ощенилась ещё тремя щенками.
Рыжик всех их правильно приняла, вылизала и, после окончания родов, разложила вдоль своего живота, чтобы слепыши могли начать питаться её молоком.
Моё напряжение спАло, и я уснула, сидя на старой низкой табуреточке, под аппетитное и некультурно-громкое чмоканье щенков, с довольной мордой их мамки перед глазами.
Было четыре часа утра.
Проснулась я также под аккомпанемент милого чмоканья и недовольного ворчания того щенка, кого другие пытались отстранить от источника маминого молока.
Перед тем, как уйти на телефонные переговоры с мамой, я накормила Рыжика тушёнкой и оставила ей в старой маленькой кастрюльке тёплой воды. Кормящей маме надо хорошо кушать и постоянно пополнять баланс жидкости.
У крыльца меня поджидал большой пёс тёмно-серой масти. Видимо, — переживающий молодой отец. Я сказала ему, что роды прошли благополучно, все живы-здоровы, и поздравила его с четырьмя детишками. Тёмный в ответ фыркнул и неспешно побежал прочь (наверное, праздновать с друзьями)…
 
Куда же я без Андрея Витальевича?
Специально зашла к нему, рассказала о прошедшей ночи и попросила найти просторный ящик или коробку, чтобы достойно расположить молодую маму с ребятками-щенятками.
Днём Андрей Витальевич пришёл ко мне, принёс большой деревянный ящик, который он только что сам смастерил, и долго оставался у меня, любуясь на Рыжика и её щенков.

Восьмой рассказ

Гад-ген
— Хоро-ошая… Можно тебя погладить?.. ХорОшая мама.
— Да, постоянно их кормит. Ночью только пришли к нам, а уже, мне кажется, потолстели, как за неделю… Постойте-ка, дядя Андрей, я ей тут… Рыжик, кушать!
… Уходя, одевая тяжёлую куртку, Андрей Витальевич с ухмылкой обратился ко мне:
— Ты же хотела вернуть все банки с ненавистной тушёнкой папе?..
— Хм, хотела. Но папА не соизволили взять. Сказали (цитата): «либо ты и тушёнка остаётесь здесь, либо обе отправляетесь со мной в город».
Андрей Витальевич засмеялся:
— Да, твой папА умеет убеждать.
— А теперь, как выяснилось, тушёнке здесь…кушай, Рыжик, не отвлекайся,… самое место.
Дядя Андрей, о серьёзном хочу. Сегодня слышала выстрелы…
— Это охотники вернулись. Кстати, один из них остановился в бывшем доме дяди Лёни.
— Блин, это ж рядом со мной.
— Не ругайся. Он, вроде, нормальный мужик, хоть и охотник. Я его знаю, мы с ним жили в соседних домах в городе.
— Охотник не может быть нормальным мужиком.
— Не тебе судить. Каждый из нас сам будет есть то, что приготовят ему его поступки. Кто-то — тортик…
— А охотники, я надеюсь, г…
(перебивает)
— Не ругайся и не злись. А то сама будешь есть не пойми что.
Пока!
… Перед сном сидим всей «семьёй» у пылающей голландки. Хм, кто сидит, а кто лежит и наслаждается маминым молочком…
Рыжик — очень хорошая мама: столько нежной заботы в ней, полностью отдалась детям, мгновенно реагирует на малейшее движение щенка, на первый же его писк; так крепка их связь, что её даже можно увидеть и почувствовать — розово-золотое тёплое облако…
Рыжик — примерная дочка Мамы-Природы, надёжно, без сбоев, продолжает Её Материнскую Сущность.
…Почему в Человеческом доме, порой, случается такое, от чего Материнская Сущность Природы плачет и мечется в ужасе, от чего Она из тёплого розово-золотого облака превращается в истоптанный придверный коврик?
Я думаю о тех непостижимых уму и сердцу происшествиях с «человеческими» отношениями между «родителями» и ребёнком, которые жёстко избили мою Душу… Довелось мне узнать о таких случаях жестокости к детям со стороны их «родителей», рядом с которыми оставление ребёнка в детском доме является хоть и мерзостью, но мерзостью, прошу прощения, гуманной.
Эти происшествия — БОЛЬ и ЖУТЬ… Я не смогу их описать. Я не могу о них даже думать (но вот уже подумала сейчас, и снова — боль, неизбывная, уничтожающая Душу). Это мысли, которые ревут, рычат, бесятся в визге. Я даже вынуждена была научиться ставить «блок» таким мыслям. Когда они приходят ко мне, как сейчас, я говорю себе: «Не сметь об этом думать! Думай только о своей семье! Ты нужна своим людям в здравом уме и здравом теле.» Не спорю, это чистый грязный эгоизм, но он, как и ложь иногда, — во спасение.
… Я могу лишь воззвать к нашим государственным социальным службам. Милые, прекратите вы уже прикапываться к благополучным семьям, в которых родители просто наорали на ребёнка из-за его истеричной просьбы дать ему конфетку! Спуститесь вы, наконец, в самую клоаку и вытащите оттуда тех детей, которых ещё можно…
Аборт — это тоже «придумка» человечества. Это умышленное убийство ребёнка. Я категорична?
Однажды, на беседе с врачом-гинекологом я узнала, что, оказывается, во время аборта на поздних сроках малыш всё чувствует, он чувствует вторжение, пытается от него увернуться, открывает ротик… А на ранних сроках — песчинка человеческая спит и видит во сне своё радужное будущее с мамой и папой за руки, а её вдруг — давят…
Мне иногда кажется, что человек не родной ребёнок Матери-Природе третьей планеты от Солнца…
Есть в нас Гад-ген, который работает как уничтожитель всех законов Природы, который будет грызть Её, пока не насытится и не отвалится, то есть не "отвалит" (извините за грубость) обратно в Космос скитаться в поисках новой Жертвы.
В ком-то из нас этот ген спит, а в ком-то — бодрствует… Но в том, что он есть...
Что это? Почему Рыжик вдруг вскочила, да так резко, что четверняшки попадали с её сосков, как поспевшие яблоки с веток?
— Рыжик, ты чего?
Собака побежала к входной двери, стала оборачиваться на меня и поскуливать. Она, казалось, решала: разразиться ли ей звонким лаем или осторожно промолчать. Осторожность возобладала.
За окнами послышался далёкий лай собачьей стаи.
Рыжик впервые зарычала, показав клыки.
Лязгающий звук в сенях — в уличную дверь постучали, и на этот раз то была рука человека.
Звук окунул меня сначала в чан с кипятком, потом — в чан с ледяной водой и снова — в вар.
Я встала и замерла в ступоре. Свойственная мне заторможенная реакция на происходящее включилась сейчас в полную мощность. Я не могла, да и не пыталась даже, сосредоточить мысли, бегающие в моей голове, как муравьи в муравейнике (но те хотя бы по делу бегают всегда). Только двум мыслям более или менее надёжно удалось закрепиться:
1. Раз Рыжик ТАК агрессивно реагирует, значит, за дверью — не доброе.
2. В наших глухих местах иногда появлялись люди с нехорошими намерениями. Мгновенно пронёсся в памяти случай из каникульного детства в Белогорке: однажды вечером, когда мы только закончили ужинать и смотрели сериал по телевизору, в уличную дверь, как сейчас, постучали. Дедушка вышел, с кем-то громко разговаривал (мы ничего толком не слышали из-за телевизора). На следующий день бабушка рассказала нам, что «приходили плохие люди и требовали, чтобы дедушка отдал им свою пенсию, а дедушка взял топор и прогнал плохих людей». Представляю, каково было дедушке в момент, когда он держал оборону, находясь один на один с гадами. Полон дом внуков, жена… И возраст, и… этих было двое. Но дед, как и в Великую Отечественную войну, — победил.
А я? Ведь я-то не дедушка. У меня в хозяйстве и топора нет!
Рыжик гавкнула. И это разбудило меня.
Я знала, что мне никто не поможет, кроме Рыжика, конечно же. Взяла кухонный нож и вышла в холодные сени. Пьяный голос за дверью матюгнулся и приказал открывать.
Теперь, по крайней мере, я знаю, что за дверью не Люми какой-нибудь, а человек.
Рыжик осталась рядом со щенками.
Я замерла. В углу сознания таится ма-аленькая мысль о чуде: может, этот… он… сам собой уйдёт, как кошмарный сон.
Конец надежде: дряхлая дверь с лязгом и скрипом затряслась.
Рыжик не выдержала и психованно залаяла.
У меня новая мысль-надежда: может, сейчас услышит шум дядя Андрей и подоспеет на помощь. Рукоять ножа мокрая и скользкая от вспотевшей ладони.
Но этот стал действовать хитрее: перестал шуметь и просто стал выдавливать дверь плечом. Этой двери долго не продержаться.
Я ощущаю себя летящей пулей. На старт, внимание, — марш! Паника, ужас и отчаяние переполняют меня. Их огненный с ледяными всполохами гейзер в такт ударам сердца бьёт по черепной коробке и пенится мурашками в мозге.
Мысль: хоть бы обморок. Но нет, сознание, похоже, решает досмотреть всё до конца.
В двери что-то треснуло. В этот момент я разревелась.
ВДРУГ этот сделал быстрый вдох, как будто пробыл очень долго под водой и, наконец, вынырнул.
Потом он сипло вскрикнул.
Потом послышался топот, сначала прямо у двери, затем — по снегу. Кто-то закружил недоброго человека в танце… И этот новый Кто-то рычал так, что у меня инстинктивно поднялись волосинки на руках. Всё, вот это — точно Люми!
Но Рыжик своим поведением вмиг опровергла моё предположение. Она, немного пометавшись, ринулась к двери и радостно залаяла. Она виляла хвостом, прыгала, пыталась таранить дверь. И, не переставая, лаяла.
— Нет, Рыжик! — попыталась скомандовать я, — Не сейчас!
"Танец" продолжался недолго. Сквозь лай Рыжика я расслышала неимоверных размеров мат и быстрый скрип снега. Похоже, зло ушло (точнее, убежало).
Кто-то, я уже догадывалась, — Кто, а Рыжик-то точно знала, спас нас этой ночью.
Когда на улице всё стихло, я вспомнила, что к моей ладони прилип ножик. Слёзы полились ещё сильнее: во-первых, от облегчения, во-вторых, от осознания того, что я могла помыслить об использовании ножа против другого человека, пусть даже и недоброго. Я раз двадцать (на нервной почве) проверила дверь сеней на закрытие и вернулась в дом, положила нож на место. Рыжик, погрустнев, поплелась за мной. Извини, подруга, не сейчас.
Тщательно закрываю дверь жилой части дома...
Всю оставшуюся ночь и тёмное время зимнего утра я просидела на полу, ежесекундно осматривая шесть окон обеих комнат: кухни и спальни. Раз, два, три, четыре, пять и шесть, раз, два, три… — словно два луча видеонаблюдения работали мои глаза… Рыжик тоже бодрствовала.
Приближалось время выхода на гору. Я покормила себя и Рыжика, оделась и, дрожа, как в поездке на старом тракторе, вышла на крыльцо.
На крыльце сидел… Герой этой умопомрачительной ночи — Тёмный!..
— Спасибо тебе.
В ответ — прямой серьёзный взгляд.
— Надеюсь, ты его не шибко… затанцевал?..
Скучающий взгляд в небо.
— Хочешь увидеть своих?
Взгляд — "что за глупый вопрос."
— Ну, иди, иди, поворкуй с ними...
Любовь и голуби...
Тёмный осторожно заходит в нашу полу-женскую (из-за двух мальчиков-щенков) обитель. Радости Рыжика нет предела. Они лижутся и обнюхиваются. Слепые четверняшки, учуяв незнакомый запах, впали в шок и даже отвалились от источника жизни — маминого соска. Отец начинает осмотр наследников. Обнюхал первого мальчика. Тот, в ответ, обнял папин нос и начал было играть с ним в царапки. Папа строго пресёк баловство. Две девочки весело покатались колобками под папиным языком. Второй сынок хотел было пошушлиться в сторону маминого живота, но был остановлен отцовским ласковым прикосновением.
Такая Любовь!..
Лиля, ну хватит уже сырости на сегодня!..
Дяде Андрею решила ничего не рассказывать.

Девятый рассказ

Сегодня Андрей Витальевич пригласил меня совершить вторую Водную экспедицию с тележкой. Экспедиция была намечена на тринадцать дня, чтобы каждый из нас успел разобраться с насущными делами и приготовить обед, который, по возвращению из путешествия, сразу можно было б съесть и спокойно отдыхать.
В экспедиции с Андреем Витальевичем, как и прежде, самым разговорчивым являлся снег, обсуждающий каждый наш шаг и тележкин ход. Но, у моей двери, уже прощаясь, дядя Андрей заговорил. Поделился такой новостью:
— На охотника, который остановился в доме дяди Лёни, этой ночью напал один из деревенских псов и покусал его. Поэтому, сегодня с утречка пораньше, покусанный гражданин уехал в город срочно делать прививку от возможного бешенства.
Мои нервы лопнули, и я, сама не ожидая от себя такой реакции, расхохоталась до слёз. Дядя Андрей задумчиво и терпеливо ожидал конца моей истерики, а потом вкрадчиво спросил:
— Лилька, ты в норме? Может, одиночество здесь сломило тебя?
— (отсмеявшись и усмиряя дыхание) Нет, дядя Андрей, со мной всё в порядке. Просто подумала сейчас, что эти уколы уехавшему «гражданину» будут весьма кстати, при его-то диагнозе… (видя хмурое удивление Андрея Витальевича) Не обращайте на меня внимание, всё в порядке, честное пионерское.
— Смотри у меня…
 
Всей «семьёй» вкусно пообедали, и я уже собиралась упасть с электронной книгой на кровать, но мой почти начавшийся «полёт» был прерван гррубым грромким непонятным звуком с улицы. Чужеродный звук становился всё гррромче.
«ОПЯТЬ! Да что же это такое?! Что же это за вторая неделя-то такая?! Удивительная.»
Я засела за подоконник, как шпион за укрытие, и подглядываю. Мимо окошка проплывает, подпрыгивая на снежных кочках, оранжевый снегоход.
"Блин. Это ещё кто? Неужели полиция, — Тёмного арестовывать? За причинение вреда здоровью гад-гена..."
Звук мотора стих. Раздался трёхкратный стук в дверь.
Эх, два раза не умирать! Раз! — накидываю куртку, два — поглаживанием успокаиваю Рыжика (лежи, девочка, продолжай свою добрую миссию), три — подхожу к входной двери и, пытаясь звучать уверенно, спрашиваю: « Кто Вы и что Вам надо?»
— Лиля, открой, пожалуйста, это я, Максим Филин!
Потом удивлюсь, а пока — открываю дверь давнишнему знакомому.
— Привет, Лиль!
— Привет. Ты что здесь делаешь?
— Хм, вежливый приём…
— Ой, извини.
— Впустишь? А то замёрз, как фонтан у ДК «Современник».
В это мгновение рядом со мной тихо материализуется Тёмный и начинает нагло рассматривать чужака. Похоже, Тёмный отныне взял наш дом под круглосуточную охрану.
Максим, может, и удивился, но не показал этого, сделал лёгкий поклон Тёмному.
— Привет, соб!
(Меня раздражает, когда собак называют сОбами или пёсиями. Не знаю, почему.)
— Лиль, это твой?
— Нет. Проходи.
— Ух, а это у тебя что за семейство псовых?
— Знакомься, Рыжик, это Максим. Рыжик — подруга тому очень хорошему псу. А это их щенята. Новорождённые.
— Понятно. Напоишь кофе?
— У меня только чай. (вру)
За чаем.
— Как ты здесь, не скучно?
— Нормально. А как поживают твои трое детей и Ольга?
— (перестаёт улыбаться) С ними всё в порядке. Я на днях встретил твоего папу, и он рассказал, что ты проводишь свой отпуск здесь, в любимой Белогорке.
— Максим, прости, конечно. Ты зачем приехал? Что-то случилось?
— Нет-нет. Просто привёз рамки к следующему сезону, и захотел покататься на снегоходе. Кстати, открой, пожалуйста гараж твоего папы, я положу туда рамки. У тебя ключи-то есть?
Вручаю Максиму ключи, он сам разгружает рамки. Он уже здесь всё знает: у него на нашей пасеке с десяток ульев, и он тесно сотрудничает с моим папой, у них отношения наставник-ученик в деле медосбора.
 
— Ух, холодно!
Твой «очень хороший» соб ходил за мной по пятам. Зверюга… (снова усаживается за стол)
— Максим, уже темнеет. Тебе, наверное, пора.
(подсаживается ко мне, берёт за руку)
— А помнишь, как я ухаживал за тобой?
— Помню. Безрезультатно. (освобождаю свою руку) С таким же успехом ты потом ухаживал поочерёдно за обеими моими сёстрами.
— Да-а, вы крепкие орешки.
— А твоей младшей дочке сколько сейчас? (всё пытаюсь пробудить в человеке совесть)
— Лиль, давай забудем обо всём. (пытается меня обнять, я ставлю боевые «блоки») Ну мы же здесь одни… никто не узнает…
— Мы не одни.
— ?
— Здесь моя совесть. Надеюсь, и твоя тоже. Так сколько сейчас твоей дочери, пять?
— Пять… Лиль…
— Тебе пора, Максим.
(Долго смотрит на меня. А потом глаза его леденеют, а губы кривятся в насмешливой ухмылке. Очень неприятное выражение лица. Максим резко встаёт, быстро накидывает куртку и, без шапки, устремляется на выход, яростно хлопая обеими дверями. Звук мотора снегохода. В окне блеснул белый свет фар.)
 
Фух, наконец-то, тишина.
Вот, Рыжик: "Руссо туристо — облико морале", как говорится.
………….
Разбила сейчас много виртуальных тарелок — на счастье реальное — и немного успокоилась.
… Вспоминаю старинный фильм "МАТРИЦА". В сюжете его много захватывающих воображение идей. Но одна из них стала для меня особенной, одной из немногих, которые вжились в мой внутренний мир. Это идея двуначалия Бога. Мужское начало — это Технологии, Логика, Разум. Женское начало — это Природа, Жизнь, Любовь. Я пробую, насколько это возможно мне, говорить о Природе, её Красоте, о Жизни и Любви...
 
Моё любимое время Лунного камня.
Одеваюсь и выхожу во двор.
Холодно.
Прохожу мимо следов снегохода. Подавляю в себе досаду.
Поднимаюсь на гору.
Ухожу подальше, почти к самому Кирпичному. Чтобы видеть дырявые купола Храма.
Останавливаюсь. Слушаю, как замедляется сбитое подъёмом дрожащее дыхание. Ощущаю, как взбудораженный пульс становится нежнее и незаметнее.
Смотрю на молочно-фиолетовый снег и, медленно-медленно поднимая глаза вверх, достигаю Неба и остаюсь в Нём, в розово-голубом Просторе. Небо отрывает меня от снежной земли, делает прозрачным, почти несуществующим тело, оставляя только Душу. Потому что разговаривать Небо любит только с Ней. Когда смотришь вглубь чистого Неба, начинает кружиться голова…
Восток в тёмно-фиолетовом цвете. На западе — Солнце ложится на далёкий горизонт.
Мир успокаивается и засыпает.
Затих ветер.
Замолчали птицы и звери. Закрылись в своих логовах их подлые враги — охотники; охотничьи собаки улеглись в снег после сытной трапезы.
Самолёты прокладывают себе путь где-то далеко от нашей горы.
Даже электричество в проводах примолкло.
Зазвучала почти абсолютная тишина. "Почти", потому что пока мы живы, в каком бы беззвучии ни находились, всегда слышим себя: свою кровь, бегающую по венам и сосудам, своё сердце, свои мысли… А так хочется услышать Тишину, как она есть!
Слушаю. Смотрю. Пью Красоту, как ледяной молочный коктейль.
… Звёзды с Той стороны приближаются к нашему розово-синему Озеру, начинают заглядывать в его волны, и, наконец, нырнув в них, становятся видимы с Земли.
Смотрю в звёзды. Жду чего-то. Такое чувство при этом, будто прыгаю вниз с водопада, а потом — резко вверх на облаке из водных осколков. Так моя Душа ищет в Звёздном доме свою вторую половину. Душа протягивает ладонь и ощущает ответное прикосновение чьей-то ладони. Привет!
Вселенная сейчас, наверное, улыбается…
 
Но почему ТАК грустно? Может, потому что настроение моё испорчено Максимом. А я ведь когда-то уважала его за человеческие качества. А сегодня он проявил себя, мягко выражаясь, странно.
Есть ли Любовь в этом мире?
ВЕРЮ — ЕСТЬ...
 
Лиля,
Всё БУДЕТ в следующей жизни:
Любовь, и счастье,
И свобода.
Ну, а пока
Здесь потоскуй ещё немного,
Достойно заверши
Свою дорогу.
 
Так, грустные мысли, ну-ка, брысь! Не трогайте мою Душу. Несмотря ни на что, я ВЕРЮ В ЛЮБОВЬ. ВЕРЮ.
 
Я не смогу описать словами, что такое ЛЮБОВЬ.
 
Но вот, что для меня является аксиомой: ЛЮБОВЬ — ЭТО ВЕРНОСТЬ.
 
Без верности Любовь — пустышка. Верность означает то, что два человека не нуждаются ни в ком и ни в чём, лишь друг в друге.
Измена (даже в мыслях) является убийцей Любви. Единственное, что не прощается в Любви, — это измена. Изменив раз, человек изменит вновь. Жизнь тому свидетельница.
 
О, как же я замёрзла!!!
Но не хочу спускаться!
 
Новорождённый месяц подбадривает меня своей тонкой улыбкой. Спасибо!
 
Вновь вслушиваюсь в разговоры звёзд. Хоть бы одна из них открыла свою тайну!
 
Я совсем заледенела.
 
Но вдруг случилось, наконец, то, чего я ждала: ко мне пришло умиротворение. А с ним вместе — алмазной твёрдости уверенность в том, что...
ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО.
 
………….
Вот эта мысль, которую я сейчас скажу,… она ведь давно живёт среди нас, заглядывает во все Души и во многих остаётся жить. Не для всех, но… Правда, Смысл Жизни — в Любви.

Десятый рассказ

Много раз пыталась понять, что же такое мысли. Откуда они приходят, куда исчезают, где и как живут? Визуализация помогла мне создать вот такой "Образ мыслей": аморфная сущность, многоугольник, освещаемый лучом прожектора, кружится вокруг своей оси или вовсе как придётся, подставляя свету то одну, то другую свою часть;… прикосновение света к части многоугольника впускает (включает) новую мысль… Иначе я не могу объяснить непоследовательное, не поддающееся планированию и фиксации разнообразие мыслей и их непредсказуемое исчезновение и такое-же появление.
Почему я сейчас об этом думаю? Потому что сегодня, кажется, уже четверг, и я только что проснулась с вот какой мыслью: все мы многолики. Степень выраженности многоликости у всех разная, но то, что все, без исключения, несут в себе не одну личность, — это не надо подвергать сомнению. Поэтому, чтобы узнать все личности человека, а также продемонстрировать свои, надо немного пожить с этим человеком под одной крышей. Или сходить вместе в поход. Или попробовать выполнить вместе порученную работу...
Сегодня четверг.
Мне снилось, что я разговариваю с моей ушедшей бабушкой Ираидой (маминой мамой). Мороз должен отступить. Смотрю на окна: они пока ещё в бриллиантовых веточках. Посмотрим, что будет днём.
… Сегодня четверг. Хорошо бы сегодня уделить больше времени чтению! Хочу просто полежать и почитать. А!, и съесть все запасы шоколада (до нового поступления шоколадной партии в субботу как-нибудь продержусь).
 
Позавтракав какао, накормив соню-Рыжика, отправляюсь на гору — место и время встречи с мамой изменить нельзя.
 
… Природа решила сегодня оттаять. С самого утра Она в тёплом озорном настроении: всех, кого встречает, окатывает нежными дождинками из большого серого ведра.
 
… Андрей Витальевич, подозвав меня, когда я шла домой, сделал мне странное предложение, подведя к нему новостью:
— Дом бабушки Зины покупает один товарищ из охотничьей шайки. Так вот, пока ещё дом свободен, хочу влезть на чердак и поискать там старинные вещи и фотографии. Хочешь со мной? Я на днях заходил в дом, проверял крепость стен и потолков, пока крепкие…
— Я согласна.
— Хорошо. Тогда через час я зайду за тобой… Что?
— Андрей Витальевич, грустно, что ещё один из этих здесь поселится.
— А что поделаешь, если нормальные люди сюда не едут.
 
…Сегодня четвёртый день второй «ненормальной недели», и, похоже, намечается авантюра.
 
… Дядя Андрей поставил принесённую с собой деревянную лестницу к наружной чердачной дверце в треугольной крыше, залез наверх, стал дёргать заклинившую от деформации дома дверцу, с трудом, но открыл её, — получился прямоугольник, излучающий космическую черноту. Мы вскрыли застывшее время! Что дальше?
Перед тем, как пересечь границу реальности и тайны, дядя Андрей обратился ко мне с просьбой:
— Если найду что-то, — крикну. Ты, пожалуйста, поднимись по лестнице и помоги спустить, по возможности.
 
Прошло немного времени. (Я успела всего лишь раз десять увернуться от наглых попыток Ганса, специфической таксы дяди Андрея, погрызть мои сапоги.) И послышался из глухой дали потустороннего мира голос Андрея Витальевича:
— Ого! ОГО!!! Лиля, клад!
(прямо, как в мультике про Простоквашино)
— Поднимайся сюда!
 
Залезла. Из темноты вынырнули руки Андрея Витальевича и, передав мне Что-то, что я прижала к себе, исчезли вновь.
Я взглянула на предмет. Надо же! Это старинная кукла-голыш из пятидесятых годов прошлого века. Одежда, если и была когда-то, то потерялась в других временах и реальностях. Кукла была вся пыльная, грязная и с дырявым плечом. Аккуратно укладываю её в чистый снег. Ганс тут же подбегает к находке, обнюхивает.
Дядя Андрей не унимается — снова зовёт.
 
Так мы вытащили с ним, помимо голышки: куклу из восьмидесятых годов прошлого века, похожую на девочку Наташу из мультфильма про домовёнка Кузю, четыре разноцветных пластмассовых колечка от пирамидки, пластмассового, полинявшего до слабо-розового цвета Чебурашку, маленького деревянного зайчика из пятидесятых и… старую, потрёпанную до нежной тленной мягкости книжку Виталия Бианки "Лесной колобок — колючий бок" издательства Малыш 1974 года, с иллюстрациями Чарушина. Все найденные игрушки были в грустном состоянии. Но это не страшно: дядя Андрей вылечит, он умеет лечить старинные вещи. Главное, что мы их нашли. Мы нашли и подняли со дна времени Детство не одного поколения...
 
На обратном пути построили предположение, как такое могло случиться, что игрушки забыли на чердаке. (Родственники бабушки Зины уже лет двадцать, как забыли и о доме, и о Белогорке.) Наверное, в суете сборов, каждый подумал, что этот маленький ящик погрузит кто-то другой.
— Детство на чердаке забыли… Андрей Витальевич, а что мы будем делать с найденным?
— Во-первых, попытаюсь возвратить книге и игрушкам достойный вид. Если когда-нибудь здесь появится кто-то из родных бабушки Зины, верну им, а если не появится, оставлю в своей коллекции старины.
 
— Лиля, давай вечером посмотрим какую-нибудь советскую комедию? У меня на ноутбуке много сохранено.
— А "Служебный роман" есть?
— В обязательном порядке. К семи подгребай.
 
И вот я, захватив пару шоколадок, волнуясь, что, как всегда, опаздываю (примерно на час), гребу по мокрому снегу к дому дяди Андрея.
Захожу — никто не встречает, и правильно: позор опоздунам (всю жизнь меня преследует эта фраза). Мельком замечаю уже чистые игрушки, сохнущие на расстеленной газете. На столе лежит найденная книжка. Видно, что дядя Андрей начал работать с ней: подклеивает, очищает.
Слышу звуки моего любимого фильма. А где же?.. Вот он. Спит, как сурок. Видимо, устал за сегодня. Ну, пусть спит.
Подсаживаюсь к ноутбуку, вникаю.
…— А мне ведь только тридцать шесть, — говорит Людмила Прокофьевна.
— Как тридцать шесть?! — искренне удивляется Анатолий Ефремович.
Ага, почти самое начало. Хорошо! Наверное, я могу честно съесть одну шоколадку? Да открывай ты уже, Лиля.
 
 
Много раз могу повторить: «Служебный роман» 1977 года — мой любимый российский фильм. Он имеет Душу. Она золотая, как ранняя, но уже почти средняя осень. Она терпкая, как запах павших листьев на аллеях и в лесу. Она сверкающая искрами Счастья, как Любовь среди буднего мира. Фильм имеет и вкус — это шарлотка. Фильм всегда дарит мне надежду, дарит ощущение ожидания Встречи. Правда, песни в фильме очень грустные, слова грустные… И история Ольги Петровны и Самохвалова очень печальна. Но поучительна.
 
… На последних аккордах фильма пробуждается Андрей Витальевич.
— Что? Как дела? — спрашивает он спросонья.
— Всё в порядке, — отвечаю, — Через девять месяцев у Новосельцевых было уже трое детей: мальчик, мальчик и ещё один мальчик. Дядя Андрей, простите, что я опоздала.
— Проехали. Давай пить чай.
— Вот шоколадка!
 
… Дома, сидя у голландки в компании с четверняшками и их молодой мамой, вспоминаю Небо из фильма "Служебный роман".
Захватывающе думать, что под этим Небом вопрос о моём существовании ещё даже не решался, не существовало меня… И мои мама и папа ещё не были знакомы, но всё к этому шло...
… Будут такие фильмы, с таким Небом, под которым уже не будет меня...
Это Жизнь. Её надлежит "благодарно принимать"… Всё, что с нами происходит, надо благодарно принимать. Ведь всё, что ни делается, — к лучшему. Это моя путеводная фраза.
ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО.
 
Но почему живущему человеческому созданию так трудно представить свою ограниченность в жизненном потоке? Почему так сильно сопротивляется сознание при мысли, что тебя когда-то не было и когда-нибудь не станет?.. Может быть, потому, что мы вплетаемся в бесконечность, как нити, и каждая ниточка ощущает эту бесконечность и себя ощущает бесконечной?

Одиннадцатый рассказ

Это иногда надо делать
 
7777 потОв
Однажды, в начале походной ночи, мы, товарищи по рюкзаку, решили узнать, кто из нас быстрее подвергнется износу, и начали соревнование по прыжкам на месте, на мокром илистом берегу Сурского моря. В судейский состав вошли почти было уснувшая, но передумавшая с этим, Природа и Музыка, обосновавшаяся в этот раз в магнитофоне. Прыгали без остановок около двух часов! 7777 потов сошло, смеялись, задирали головы и смотрели в звёзды, подпевали Музыке. Постепенно люди отсеивались (падали в радостном изнеможении на траву). Победила, как водится, дружба… когда одежда стала совсем мокрой, хоть выжимай.
 
Поезда.
Мой поезд, по чьему-то щучьему велению, всегда отправляется в дорогу ночью. Вместо того, чтобы заворожённо следить за гипнотическим движением картин за окном, приходится смотреть на потолок, с которого падает холодный поток воздуха из встроенного и подло спрятанного кондиционера. Натягиваешь на себя пахнущее поездом одеяло и ждёшь рассвета, иногда на пару минут забываясь не сном, а, скорее, обмороком. Звук движения поезда искажает движение времени: думаешь, что прошёл час, а в реальности простучала вся ночь, и за окном вагона, наконец-то, начинает проявляться мир. Нежное изголуба-розовое небо, алое солнце, подглядывающее из-за горизонта, серо-зелёные в тумане поля, дальние обрисы городов, неожиданно близкие, возле самых железнодорожных путей, дома и огороды, шлагбаумы и переезды, маленькие станции, леса и перелески, иногда товарный прогремит неожиданно…
 
Неспособность видеть и ждать
Того, что твёрдо случится,
Водопаду в Душе внимать,
Неспособность стать проводницей.
Неуменье к Луне прильнуть
Так, чтоб сердце почти не билось,
 
У меня есть шесть воспоминаний, которые я хотела бы растворить в самой едкой кислоте.
 
Когда ёмкость с грустной водой переполняется, нужно погрустить. Одной. Я закрываюсь в комнате. Ни с кем не делюсь: во-первых, не хочу никому трепать нервы и красть, тем самым, чьё-то здоровье и покой; во-вторых, они будут пытаться утешить, проникнуться и понять, и одеть на себя, но вряд ли им это удастся, лишь приведёт к потере энергии и, опять же, нервов. Я ограждаю близких от своих проблем. Для них у меня всегда улыбка и всё супер-замечательно. Но, при этом, я сойду с ума и изничтожусь, если буду знать, что близкий человек из-за чего-то страдает и скрывает это от меня. Я буду пытать,… то есть,… в общем, сделаю многое, лишь бы он разделил со мной свои страсти и переживания, и ему стало полегче...
В моём характере есть одна данность: при любом, даже очень жёстком, проявлении жизни, я остаюсь, порой балансируя изо всех сил, на линии счастья. Даже во время самой грустной грусти, когда сидишь, а на тебя ото всюду сыпется, льётся, падает, наплывает туманом самая грустная грусть, откуда-то является мысль о чём-то радостном или даже смешном, и начинаешь улыбаться и терять тоску.
Считаю своим предназначением веселить и смешить своих близких. Занимаюсь этим с детства. Близких это, видимо, устраивает, иначе они не собирались бы рядом со мной каждый день, когда я возвращалась из школы, университета или с работы, чтобы послушать, как прошёл мой день (а прошёл-то он, естественно, забавно и с приключениями).
Но иногда у меня не получается рассмешить. Однажды, когда мне было семь лет, а сёстрам — шесть, за обедом на даче я, как обычно, им что-то рассказывала, мы смеялись, я много жестикулировала, словно итальянский торговец. И попала рукой в кипяток, разлитый из термоса по чашкам. И опрокинула чашку с варом на себя. Это была первая боль, БОЛЬ, которую я осознала. Я помню только суету взрослых, как дедушка гнал машину, с открытыми окнами, потому что у меня всё жгло, и как я кричала одно и то же, глядя маме в глаза: «Мам, я не умру?»
В БОЛЬнице меня напичкали обезболивающими. Мама рассказывала потом, когда уже всё было хорошо, что я ходила по коридору и пела (я не помню). А поздно вечером мой организм не выдержал и начал освобождаться от яда. Я помню, как мне было худо. Но, кажется, никому до меня не было дела. Палатные взрослые (меня положили в общую палату) хохотали и играли в карты, сидя ко мне спинами. Именно тогда и возник во мне Терпила, живущий и по сей день.
Медсёстры запомнили поющего ребёнка и стали просить меня петь по громкой связи вновь прибывшим тяжёлым пациентам. Я пела старинные песни сороковых и пятидесятых годов двадцатого века, которым научила меня бабушка, мамина мама. Не ведаю, как и в какой мере это помогало, но пела, раз просили.
 
Последний, нет, крайний, пионер
Мы очень ждали дня, когда станем пионерами. И вот — мы с красными галстуками, ожидание сбылось. Я училась завязывать галстук, была горда, чувствовала себя повзрослевшей. Потом нахлынула волна летних каникул, как обычно смывшая все воспоминания о школе. А первого сентября учителя, ничего не объясняя, сказали нам, что отныне школьная форма отменяется, и красные пионерские галстуки вместе с ней. Так мы стали крайними в ушедшей эпохе. А после окончания школы, — школу закрыли, превратив в фитнес-клуб. И когда я окончила университет, мой факультет вскоре тоже был закрыт. (Музыкальную школу точно не закроют, потому что она единственная в нашем маленьком городе.) (Зато теперь можно каждый день бывать в общей школе, просто записавшись на занятия спортом.)
 
… Хотя бы немного надо поспать. Надо брать пример с семейства Рыжиковых, которые сейчас уютно сопят, соблюдая режим сна и бодрствования.
… Кажется, что прошла лишь секундочка с момента, как я закрыла глаза. Но уже за окошком говорит со мной Тёмный. Он, как с недавних пор повелось, просится впустить его, чтобы понюхаться и повидаться с подругой и детьми. Значит, наступило утро — Тёмный соблюдал такт в наших смешанных отношениях и ночами не беспокоил, ночами он охранял нас, давая возможность мирно спать.
 
…Поговорив с мамой, узнав, что папа опять приедет в воскресенье, я не иду домой. Что-то сегодня держит. Я стою на узкой проторенной тропинке, а вокруг меня снежные дюны и барханы. Вокруг меня тайна зимнего космоса. Нехоженная-неезженная снежная гладь...
А как это — по-ступать не по тропинке?.. Не узнать и не объять, пока не по-ступишь.
 
Нерешительность — это карман страхов.
 
Иногда (вот как сейчас) накатывает состояние-потребность сорвать с себя этот карман, вытряхнуть, распугав все страхи.
…Лиля, что ты делаешь?
Я проваливаюсь в снег. В сапогах сразу становится мокро, джинсы тоже намокли. Ногам холодно и мокро. Второй шаг, третий… оборачиваюсь и смотрю на следы, похожие на кратеры.
Потом стираю слезу холода, зависшую в уголке глаза, и просыпаюсь на маленьком стульчике, на котором, скрючившись, и уснула, думая о бесконечности и прошлом. Тёмный просится. Впускаю его. Скоро на гору.
 
Хочу после разговора с мамой пройтись на лыжах до Храма.
Пока одевала лыжи, мимо прошёл дядя Андрей, поздоровались. Мда, сегодня он не приглашает меня на киносеанс: наверное, ему не очень понравилось смотреть со мной кино)
 
Погода сегодня мягкая, сонная, молчаливая, но не грустная,… задумчивая.
Снег налипает на лыжи, но это ничего.
Храм уже близко. Я смотрю на его чёрные купола…
Выстрел!
Я вздрагиваю, как будто в сердце впилась спица.
Ищу место звука…
Вижу. Далеко внизу, под горой, несколько человеческих брызг на белом снежном холсте. Они движутся, вокруг них мельтешатся лающие точки, а потом эти точки устремляются прочь.
Охотники сделали своё убийство.
 
Я втыкаю лыжные палки в снег. Поднимаю руки и направляю всю свою энергию на этих людей. Я хочу, чтобы моя энергия взорвала их Души и переродила Их, избавив от чёрного. Я хочу, чтобы сейчас, когда эти люди увидят то, что натворили, они ужаснулись и поняли…
 
… Человек — много-много зла и агрессии. Человек — разрушитель и подавитель жизни.
Мы такими созданы, ничего не попишешь. Кто против такого расклада, — борется со своей природой. Кому всё равно, — подтверждает правило. Мы понимаем только силу.
Интересно, если сейчас одним махом взять и отменить все человеческие, записанные в кодексы, законы, — как быстро мы переубиваем друг друга? Давным-давно были писаны эти законы, пишутся новые… ограничения и устрашения. А смысл? А толк?...
Давняя и главная наша ошибка, которая, как сумасшедшая упряжка коней, несёт нас к пропасти, — это отказ от общения с Душой и совестью, отказ в пользу устрашения, принуждения и карательной силы. Проще замахнуться и, если не испугались угрозы, — ударить, чем бережно, с терпением и мудростью Наставника, общаться с Душами людей...

Двенадцатый рассказ

Дверь со старческим скрипом и молодым размахом открывается, и в уютный тесный коридорчик вместе с холодом и новой энергией быстро втискиваются Валя и папа, оба огромные в своей зимней экипировке, краснощёкие, красноносые, взбудораженные лыжебегом, в снежных, налипших на одежду и ресницы, комочках, которые уже начали плавиться от тепла голландки. Оба такие громкие...
Я их не встречала сегодня: мне нездоровится — голова болит: метеозависимость сказывается.
Я выхожу к ним на слабых ногах, укутанная в шерстяной платок, как бабушка, и тихонько увещеваю их:
— Тише-тише, у меня тут собачка со щенятами…
— Какая соба… — папа не умеет быстро сбавлять громкость, он вообще громкий по манере своей.
— Уш, кто это?
— Раздевайтесь, садитесь кушать, я вам всё расскажу.
Рассказала им только о появлении Рыжика и щенят, а ещё о том, как мы с Андреем Витальевичем посетили дом бабушки Зины. О других событиях недели буду молчать до скончания дней.
 
…После обеда папа ушёл осматривать ульи и запаривать к вечеру баню.
Я тихонько подхожу к сестре и вкрадчиво спрашиваю, привезла ли она запрошенные мной старые ёлочные игрушки.
— Лап, а зачем они тебе? Новый Год месяц назад был.
— Валь, тебе не всё ли равно. Я найду им применение.
— Быстро колись!
— Нет. Валь, я таблетку от головы выпила, хочу прилечь. Вымоешь посуду? Пожалуйста.
— А ты мне за это расскажешь, зачем я тащила лишний пакет?
— Петь, дай умереть спокойно.
 
… Проснулась. Судя по сочному сине-фиолетовому цвету за окнами, время, примерно, пять вечера, начало шестого. Папа на диване читает свой пчелиный журнал. Валя сидит рядом со мной и хитро улыбается, увидев, что со мной, наконец, можно установить контакт.
— Что?
— А я тут у тебя кое-что нашла… И уже прочитала… Что за глупость ты написала? Я ничего не поняла.
Вместе с пониманием, что боль в голове утихла, приходит понимание того, о чём говорит со мной моя младшая сестра.
— Правильно. Это не для твоего половинчатого ума)
— И вообще, Валь, сколько можно? Прямо как в детстве. И тогда с Нинтозавром читали втихаря мои дневники, как я их не прятала от вас, и сейчас, — ничего не меняется. Я разрешала тебе брать мои вещи?!
— Да твоя писанина на газете была нацарапана, а газета — вот лежит, на видном месте.
— Ладно, проедем это. Но я зла на тебя. Как в детстве, блинский, ничего не меняется. …Петь, а что, так плохо, да?
— Ага. И, к тому же, ничего не понятно. Что ЭТО хоть такое?
— Это космическая сказка. Сегодня написала.
— Лап, давай мы тебя полечим? В самую лучшую больничку пристроим…
— Да иди ты…
— Девы, я в баню. Вы — после меня.
— Пап, ты опять натопил — не войдёшь?
— Дочь, это же БА-НЯ.
— Ты не забывай про свои сосуды!……….
Пока Валя с папой обсуждают кровеносную систему папы, ты иди-ка сюда, моя сказка, я тебя припрячу…
 
…Папа уже спит. Валя рядом со мной ворочается, пытаясь отыскать комфорт на полуодноместной кроватке. На самом деле ей хочется поболтать, а, может, выговориться.
— Уш, ты здесь?
— Здесь.
— Ты пра;вду умеешь говорить?
— Стараюсь. Что у тебя, Валь?
— Признайся честно. Ты чего здесь засела, как сыч? Чего здесь высиживаешь? Ждёшь, что ли, кого?
— Просто хорошо мне здесь. Понятно? Здесь именно то место, где возможно сделать передышку, подумать о всякой всячине, подзарядить Душу. Понимаешь?
— Конечно, хорошо здесь отдыхать зимой, когда нет работ. А ты поживи здесь летом, как я, позагибайся на огороде, постой с папой у ульев, когда он смотрит, мёд покачай…
— Да, Валька, ты наш герой. Угораздило же тебя родиться с отсутствием страха перед пчелиными укусами! Ты наш пчеловод. Трудяга наша.
Если мне когда-нибудь дадут отпуск летом, обязательно буду здесь с тобой.
— Да я тоже сейчас пожила бы здесь. Я тоже люблю побыть одна…
— Всё понятно: опять с Ниной поссорилась?
— Да. Знаешь, что она сделала позавчера?.. Скинула с полок все мои журналы, сказала, что их пора выбросить. Ну, я за это спрятала все её диски с Дженис Джоплин.
— Валь, да это же атомная война! А если серьёзно, то пора бы уже перестать так себя вести.
— Ир, а ты к нему вернёшься?
— Валя, я не буду об этом говорить.
(Долго дышит мне в ухо)
— Нет, не вернусь! Отстанешь?
— Почему?
— Потому что нет ЛЮБВИ. Мы украли друг друга у наших настоящих вторых половинок. Понимаешь? Произошёл сбой, ошибка. Но мы вовремя её исправили.
— А если ты не встретишь свою вторую половинку, так и проживёшь одна свою жизнь?
— Да.
— Я тоже.
— Не примазывайся. У тебя же есть Саня… И вообще, Валь, не мучь меня, давай уже уснём!
— Девчонки, хватит болтать. Спите.
 
К утру с Северного полюса подоспел поезд с молодыми, полными сил морозами. Папа предупредил, что, судя по метеопрогнозу, морозной будет почти вся следующая неделя.
Позавтракали и, утеплившись кто как мог, отправились в соседнюю деревню, где дожидалась машина.
Вновь мороз и вновь трое лыжников плывут по белым волнам.
На горе, как всегда, ветрено. Ветер ледяной, жёсткий, нервный, раздаёт пощёчины и особенно не скупится на прямые удары. По-над-волнами мчатся, виляя, змееподобные снежные вихри, — они охотятся за покоем, находят и накрывают покой собою.
В рюкзаке моём легко подзынькивают восемь ёлочных игрушек. Недалеко от Храма, в сторону речных перекатов, я давно приметила несколько кустов шиповника. Раз ёлочки здесь, на высоте, не растут, обращусь к шиповнику.
 
… Папа с Валей уехали.
 
Я подошла к шиповнику, который понравился мне своими изящными размахами, поставила палки, сняла рюкзак и положила его в чистый снег, рядом с собой. Сняв варежки, приступаю к развешиванию игрушек. На третьей игрушке пальцы ломит и сводит, на пятой — они уже, как чужие, восьмую повесила застывшими сухими алыми коряжками вместо рук. Скорее одеть варежки не получается: пальцы почти ничего не чувствуют. Стуча ладонью об ладонь, любуюсь украшенным кустом. Яркое солнце лучше всяких гирлянд. Старые игрушки, покачиваясь на ветру, горят светом и играют вновь ожившими красками, потускневшие блёстки превратились в бриллианты. Даже в молодости у этих игрушек не было такой яркой, нервной и сияющей жизни.
С Новым Годом, Белогорка.
 
Жил-был Давид. Он летал на космическом корабле Земля по Солнечной системе, вокруг одной и той же звезды. На корабле было много людей. У каждого было своё местечко.
Однажды Давид пришёл к себе, а у него какой-то злой человек всё поразбивал и попортил, многое было украдено. Давид, конечно, сильно расстроился и решил покинуть этот корабль. Он попросил у Вселенной такую возможность, и Вселенная привела его к специальной капсуле, в которой было всё, чтобы путешествовать в Космосе. Сел Давид в капсулу и, в одно мгновение научившись ею управлять, покинул корабль и отправился в Космос.
Долго ли, коротко ли летал Давид по дорогам Космоса, а повстречалась ему Чёрная дыра. Она любовалась своими разноцветными юбками и не сразу заметила капсулу Давида. Увидела его только тогда, когда капсула на всей скорости нечаянно задела юбку, и от этого неконтролируемо ускорилась, а через секунду и вовсе упала на дорогу, рядом с Чёрной дырой.
— Ты чего здесь растянулся? Ты кто? — спросила Дыра, помогая Давиду подняться...
— Чего хочешь, Давид, попасть в прошлое, будущее, в другую галактику, Вселенную, а, может, в другой Космос? Или — в другую реальность? У меня их много, этих детишек, целый детский садик. А я их воспитательница.
— А кто их родители?
— Правильнее сказать — наши родители. Зовут их Она и Он, они очень рассеянны, они абсолютно везде, в каждом и во всём, во мне, в тебе, в каждом месте каждого пространства, — вот какие они рассеянные...
О! Пока рассказывала тебе о родителях, они рассказали мне, куда тебя отправить.
— Да? И куда же?
— Сюрприиииз, — последнее, что услышал Давид. Потом произошла вспышка, немного потрясло, успокоилось, и Давид открыл глаза. Он посмотрел через капсулу — вроде бы ничего не изменилось, разве что цвет Космоса стал чуточку светлее. Оттенок напоминал Давиду шоколад, поэтому он спонтанно назвал это место шоколадной реальностью.
И он увидел ЭТО. ЧТО-ТО плыло ему навстречу. Трудно описать. Это занимало собою округлое, с волнующимися краями, место. Внутри Этого пространство вибрировало и рисовало диковинные узоры само по себе. Давид вдруг понял, что с Этим Чем-то что-то не так. Ибо в нескольких местах Оно словно разрывалось. Разделённые части пытались соединиться, но у них ничего не получалось, и они искрили красно-розовым сиянием.
Давид, толком не понимая, что делает, быстро одел защитный костюм и выбежал в открытый Космос, и поплыл к потерпевшему крушение кораблю, тот был совсем рядом. Достигнув его, Давид, подчиняясь ДВУМ голосам, звучащим внутри Души, сделал прыжок внутрь вибрирующего узорами пространства… И очутился в ярко-розовом, давящем на глаза, сиянии. Через секунду Давид увидел предмет, похожий на сгусток застывшей земной стали. Давид, слушая всё те же ДВА голоса, взял в руки этот предмет и вышел с ним из розовости в Космос. Вернулся с ним в свою капсулу.
Давид успел пообедать и даже поспать, когда с найденным предметом начали происходить изменения. Он ожил. Стал шевелиться. И превратился в то, что сильно напоминало свободную земную ртуть, только это То постоянно двигалось. Давид за свою жизнь обучился ничему не удивляться. Он назвал новое существо Блестяшкой. Несколько раз произнёс это слово, мысленно прикрепляя его к "ртути", пока "ртуть" не поняла и не стала движениями отзываться на новое имя. С этого началась дружба Давида и Блестяшки.
Пусть они не могли разговаривать словами, но мысленному общению не было предела. Они обсуждали всё, что считали нужным, и с готовностью рассказывали о своих мирах. Блестяшка очень впечатлилось рассказами Давида о Земле. А Давид с интересом слушал Блестяшкины мысли о Й — родине Блестяшки.
Однажды к ним постучалась Чёрная дыра...
.............
— Отец, ты ОПЯТЬ всё перепутал. Надо было отправить его в ту реальность, где бы...
— (перебивает) Да понял я уже, Матушка, понял. Ошибочка в вычислениях, извиняй. Ну ничего, в следующих воплощениях...
— (перебивает) Я вот тебе сейчас покажу: "следующие воплощения"! Давай-ка сейчас всё исправим. Вызывай воспитательницу!
 
Так вот, однажды к ним постучалась Чёрная дыра:
— Простите, Давид и ээээ… мммм… Не хотели бы вы попасть на Землю?
— Нет, — выпалил Давид.
— Да, — примыслило Блестяшка.
Это было первым существенным расхождением между ними, что вполне нормально, ибо не можно созданиям быть абсолютно схожими при таких РАЗНЫХ ПО ХАРАКТЕРУ РОДИТЕЛЯХ.
— Пока длится ваш спор, я всё-таки попробую отправить вас на Землю, у меня такое задание. Но, хи-хи-хи, — эта Чёрная дыра была молодой и немножко нервной, — мне ещё ни разу не удавалось вернуть что-то именно на его место. Может, в этот разик...
— Что? — в один голос промыслили Давид и Блестяшка.
— А? Нет, ничего, хи-хи-хи. Всё нормально. Вперёд, ребяткииии, — было крайним, что услышали Давид с Блестяшкой. Снова сияние, немного потрясло, успокоилось, и они увидели вокруг Космос… Как будто ничего не изменилось, только Он стал ещё светлее и приобрёл синий оттенок.
— Ну вот, — где-то вздохнула молоденькая Чёрная Дыра, — Я опять всё перепутала. Видимо, я в папу по части перепутывания… Хи-хи-хи.
 
… Давид посмотрел на синий Космос и улыбнулся. Он понял, что возвращение домой будет, но именно того дома, который он покинул, здесь нет, его заменит другой дом. Каким он будет? Давид не знал, но надеялся, что он будет истинным ДОМОМ для них с Блестяшкой. Блестяшка. Давид оглянулся.
На столике, где раньше жила Блестяшка, сидела девушка и с паническим удивлением рассматривала свои руки, иногда снимала с кожи случайно оставшиеся капельки ртути и катала их в пальцах, рассматривая. Сейчас она посмотрела на Давида. Лицо её дрогнуло, преодолевая неумение мимики; губы задрожали:
— П-при-вет, — вымолвила она через силу неумения владеть голосом.
— Привет, — снова улыбнулся Давид.
 
… Жили-были Блестяшка и Давид… В некой Солнечной системе...

Тринадцатый рассказ

Не знаю, как других, а меня Жизнь очень любит. Я для неё, словно любимая актриса для режиссёра. Она, не спрашивая, вовлекает меня в разные роли, чтобы я прочувствовала весь цветовой спектр, посмотрела на одну и ту же ситуацию с разных ролей, чтобы одела все костюмы, спрятанные ею в моей гримёрной. Даже когда Жизнь решает побить меня (за дело, за дело)), её удары мягки; и аккуратны, но, тем не менее, всё же сбивают с ног, однако Жизнь тут же подкладывает мне перинку, чтобы я не упала на настоящую боль, и дует на раны. Последний удар Жизни ещё длится, я спокойно падаю (как автомобиль в замедленных кадрах фильма «Начало» Кристофера Нолана), но мы уже перемигнулись с ней, и я вижу, что она торопливо взбивает неизменную перинку. Опять упаду в море пушинок. Встану, распрямлюсь, стряхну пушинки с волос и пойду дальше.
Ещё одно проявление любви Жизни ко мне (уже без сарказма) — это её подарок: Белогорка.
 
За время, что здесь живу, привыкла к холоду. Могу находиться на улице сколько надо, не замыкая всё своё существование на одной мысли: В ТЕПЛО БЫ.
…Сейчас — четвёртый час дня. Скоро Солнце скатится розовой льдинкой под горизонт. Я проверила решётки летков на ульях и с палочкой в руке стою, замерев в недвижимом гладком воздухе
среди недвижимых яблонь
замершего, зимующего сада………………………………………………………………….....................
Мне срочно нужно найти что-то ЖИВОЕ! И это моё НЕБО. Сейчас оно напоминает мрамор нежного серо-голубого цвета с нежнейшей розовостью на границе с землёй. Кто-то подул на мрамор, и его полосы пришли в движение, медленно-медленно поплыли все в одном направлении, вдоль горизонта. Вдоль горизонта в машине поплыву и я через несколько дней.
Не желаю об этом думать!
 
Я возвращаю палочку на определённое место, посылаю воздушный поцелуй старой бане и её обитателю и бегу изо всех сил, сматываясь из сада, поскольку представляю себе отчётливо, как этот обитатель сейчас смотрит на меня из окошечка…
Дома, едва успев выбраться из куртки и сапог, подсаживаюсь к собачкам и глажу их всех; из уважения к Рыжику щенят не тискаю, хотя хочу этого, еле сдерживаюсь. Они — жизнь. То самое живое, в чём я так сильно нуждаюсь…
Ближе к темноте зашёл Андрей Витальевич, принёс баночку маринованных маслят. Приглашаю его на вечер супа с грибами (вообще-то, мне больше хочется жареной картошки с грибочками, луком и чесноком, но я знаю о проблемах дяди Андрея с желудком и поджелудочной, поэтому придумаю что-то из диетического меню).
Придумала. На первое (уже понятно) — грибной суп, а на второе сооружу-ка я морковные оладушки с сыром…
Кулинар из меня вышел вон ещё до моего рождения. Понимаю, неумение готовить — это сбой в программе, заложенной в любую женщину. Так не должно быть. Но, бывает, случается. И то, что это случилось со мной — по-настоящему огорчает меня. А всё из-за моей рассеянности. Сколько блюд пригорело, сколько кастрюль было испорчено, потому что я ушла куда-то и там задумалась или заслушалась музыкой, полагая, что контролирую время. Сколько раз приходилось мне давиться пригоревшей едой, ведь выбрасывать нельзя: это против совести.
А ещё я паникую даже от ВОЗМОЖНОСТИ тактильного контакта с сырым мясом. Ну не могу я до него касаться(!), почти тошнит как противно. Хотя я пока не вегетарианка, но, чувствую, приближаюсь к этому статусу и образу жизни.
 
Что нам потребуется для приготовления задуманных блюд?.. Для супа: картошка, морковка, репчатый лук. Для морковных оладушек — морковка, сыр, молоко, овсяные хлопья, сметана и ржаная мука (ржаной у меня нет, есть обычная, пшеничная). Количество ингредиентов всегда определяю на глаз и в зависимости от настроения.
Готовить без водопровода — это та ещё «забава», хотя моя бабушка Елизавета так всю свою жизнь «забавлялась» (только сейчас понимаю, как ей было нелегко, когда нас съезжалась целая летняя команда диких растущих организмов)… Мыть посуду в одном ведре — тоже не передать словами, как интересно. Не люблю пользоваться древним предком крана — подвесным умывальником с колокольчикоподобным рычажком: постоянно прикасаешься руками разной степени загрязнённости к этому рычажку, тем самым пачкаешь его, а потом, от него, — снова пачкаются руки. Да, в кулинарии я ноль, зато чрезмерно щепетильна в вопросах пачкотни и чистоты в быту, на интуитивном уровне чувствую стратегии борьбы с недобрыми микробами. Люблю чистоту в доме, особенно на кухне, ведь это важно, и не нужно лишний раз объяснять, что от чистоты в семейном гнёздышке прямо зависит здоровье семьи.
 
Большая печь давно сломалась, и папа с дядей Сашей её разобрали. Жаль. Готовим теперь на настольной электрической плите с двумя чугунными конфорками. Чугун нагревается долго, поэтому включать плиту следует заранее. Чугун долго остывает, что можно использовать для томления приготовленных блюд.
 
Благодарна маме: она отправляет мне продукты, уже подготовленные к приготовлению: овощи и фрукты вымыты, магазинные упаковки — тоже; те упаковки, которые легко снять, сняты и выброшены, а продукты переложены в домашние ёмкости или чистые пакеты.
…Освежаю в ведре с родниковой водой овощи, нарезаю их помельче, бросаю в кастрюлю с водой для супа. Горсть соли (Лиля, ты что творишь? Какая горсть? Маленькая горсточка! Отсыпь, умоляю тебя) — и суп получил свой старт. С грибами я немного позже разберусь.
Теперь оладушки. Понадобится тёрка.
Наливаю в кастрюлю молоко и ставлю её на вторую конфорку. А пока молоко нагревается… ко мне пришли мысли о нашем Создании… Стоп! Лиля, стоп. Нельзя отвлекаться во время приготовления пищи. Ну хорошо, подумаешь об этом после того, как морковка будет натёрта на самую мелкую величину, натёрта и отправлена в кипящее молоко на десять минут. Ой! Ещё ведь нужно добавить несколько ложек хлопьев, и пусть там, в кастрюле, всё варится до загустения. А интересно, помешивать надо? Надо. Точно также, как Великий Кулинар помешивал первые Космосы, задавая в них круговое движение и такой же ритм и темп… А ещё есть Космосы в других "кастрюльках"; там, возможно, "Замес" начался по-другому (лишь Кулинар знает все истории приготовлений). Помешивай, Лиля, помешивай! Тебе надо следить всего лишь за двумя кастрюльками. А у Кулинара знаешь их сколько было! Вот он и не уследил за нашей: нечаянно уронил туда яд или ещё какую гадость, и стали мы в разных пропорциях ядовитыми и не шибко вкусными. А задумывался, наверное, Кулинарный шедевр)
 
… В кастрюле с супом — бодрое бульканье, пенка и парящий горячий аромат варёной картошки. (Если держать руку над открытой кастрюлей с кипятком, об ладонь ударяют волны жаркого влажного пара, и ладонь намокает. Мне нравятся эти ощущения)) Добавляю пару ложек риса. (Чёрный перец добавлять не буду.) Пока рисинки развариваются, наливаю в небольшую миску кипячёную воду и плюхаю туда маринованные грибочки; лёгкими волнами промываю маслята от маринада. Без брызг запускаю грибы в суп, добавляю лавровый листик, и осталось супчику примерно десять минут вариться. За это время масса для морковных оладушек загустевает. Выключаю конфорку под супом, плотнее насаживаю крышку на кастрюлю. С этого момента чугун начинает томить суп. От аромата первого блюда голодный желудок запевает урчливую песню про "покушать бы", но я эту вибрацию под рёбрами ещё в детстве научилась игнорировать.
Так, оладушки… Снимаю кастрюлю с плиты. Столовой ложкой интенсивно размешиваю массу, пытаясь её поскорее остудить и, заодно, размять компоненты в ней. Заливаю массу двумя щедрыми ложками сметаны, добавляю немного соли и муки. Размешиваю. Стряхиваю с рук усталость. Пока масса продолжает остужаться и пропитываться, на мелкой тёрке натираю ещё один ингредиент — сыр. Сыр — моё второе, после шоколада, излюбленное лакомство. По этой причине я буду добавлять в оладушкину массу много, может быть, даже слишком много, сыра (я знаю: сыр и другие кисломолочные продукты дяде Андрею можно есть). Высыпаю почти весь сыр в кастрюлю (чуток тёртого сыра мне понадобится, чтобы посыпать им готовые, с пылу с жару, оладушки). На свободную конфорку ставлю сковородку, заливаю её дно подсолнечным маслицем, включаю нагрев. Руками домешиваю массу и начинаю катать оладушки. Сковорода быстро нагревается, и масло агрессивно шипит и трещит при встрече с очередным оладушком. Вообще-то, по рецепту, оладушки надо выпекать, а не жарить. Выпекать мне не на чем, поэтому буду жарить, но "диетическим" способом, в воде, короче, тушить.
 
… Ужин сооружён; никто и ничто, при этом, не пострадали...
Перекладываю готовые морковные оладушки в сковороду, посыпаю их оставшимся сыром, накрываю сковородку крышкой.
Пытаясь быть расторопной, убираю следы кулинарного творчества.
Кормлю Рыжика, исходящую слюнками от всех этих сырно-овощных ароматов.
Вымыв руки, ставлю кипятиться чайник.
Накрываю на стол.
А после, наконец-то, плюхаюсь на диван с электронной книгой и горстью фруктового мармелада. Андрей Витальевич придёт примерно через полчаса.
 
… Я так ждала, что дядя Андрей похвалит мой суп и оладушки! Но он такой безэмоциональный… Ладно, буду считать успехом хотя бы то, что он всё съел и не выплюнул.
… За ромашковым чаем, убирая его горечь детским праздником фруктового мармелада, смотрели фильм "Любовь и голуби" на ноутбуке. Сцену, в которой главный герой Василий рассказывает дочке про деревенского парня, сияющего доброй Душой, навсегда оставшегося в детстве, я, обычно, перематываю: нет сил такому внимать. И сейчас попросила Андрея Витальевича перемотать, он понял и без слов выполнил мою просьбу.
… Уходя, Андрей Витальевич кивнул в сторону копошащихся у мамкиного животика щенков и сказал, что у них скоро откроются глазки.
— Обычно глаза открываются через две недели после рождения. Но эти — здоровые и сильные, у них глаза прорежутся раньше. Уже образуются щёлочки. Видишь?
 
… Закутавшись в одеяло, смотря в ночь и слушая возню Тёмного под окошками, продолжаю думать о том, что пленяет мою фантазию, — о нашем Создании...
Ведь задумывалось всё не так, как есть сейчас. Ох уж этот просыпанный яд! Из-за него мы теперь существуем среди зла, между редкими островками Добра в виде добрых людей, Храмов Веры, детских площадок… Материнская ЛЮБОВЬ Природы пытается исправить случившееся в Начале. Но безуспешно пока.
А ведь предполагалось, что с Миром будет свободно ДРУЖИТЬ Доброта. Доброта и открытая ладонь должны были быть Правдой… А островки зла люди бы создавали искусственно, специально, в качестве "учебных комнат", чтобы сталкиваться с контролируемым злом и учиться противостоять ему, в случае чего. Зло должно было стать не повседневностью, а "наукой", знанием для воспитания личности в равновесии...
 
В четверг Рыжик часто покидала малышей, чтобы повстречать меня и потыкаться носом в мои руки, лизнуть их. От каждого такого акта общения у меня с болью сворачивалось сердце: ведь я понимала, что Рыжик так прощается со мной и благодарит.
На следующее утро, по обычаю зашедший к нам Тёмный и Рыжик «разговаривали». Они явно обсуждали что-то важное. Часто посматривали на меня, так что я почувствовала себя третьим (не лишним) участником разговора. Потом Тёмный подошёл к коробке и, уткнувшись в соцветие толстых розовых животиков, стал нюхать и выбирать. Он выбрал самого упитанного малыша — родившегося четвёртым мальчика, — и попытался ухватить его за тонкошкурый загривок. Сын издал писк, и я словно услышала это: «Ну паааапа! Чего ты? Я не хочу идти гулять!» На мои глаза навернулись слёзы. Рыжик подбежала к входной двери и попросила открыть её. У меня не было никаких моральных прав мешать этому семейному исходу. Тёмный унёс сына. Рыжик подбежала ко мне, лизнула в пальцы, бережно подняла зубами мальчика-первенца и побежала с ним за Тёмным. Потом они вернулись за двумя девочками, которых я утешала, пока их мама отсутствовала.
Перед тем, как убежать с дочуркой, Рыжик обратилась ко мне с грустным взглядом.
— Рыжик, забегай, когда захочешь! Пока я ещё здесь. Тушёнки ещё много осталось. Не забывай меня… Ты и твой Тёмный — вы оба классные родители.
 
… Так пусто стало. Навсегда исчезли молочные поцелуйные звуки щенят и их повизгивания, ласковое тявканье и строгое материнское ворчание Рыжика… Я думала, что осталась одна. Но вечером Рыжик прибежала ко мне. Я сытно накормила её. Она была в хорошем настроении, её хвостик пушистым колечком игриво вилял. А ночью под окошками я слышала Тёмного: он не перестал охранять мой дом. Так тепло было от мысли, что собаки не бросили меня.
 
Суббота… День отъезда…
Подключила все ресурсы, все силы и всю волю, чтобы, не убегая от грусти, не грустить. Но получается пока не очень… Воспоминания в своих руках мнут сердце и катают из него морковные оладушки. Вспоминается первый день: как я утром собиралась в путешествие, как только-только приехала…
Продираюсь через столпившиеся воспоминания, — встаю, задолго до зимнего рассвета. Много дел надо одолеть до отъезда:
высыпать оставшиеся крупы в кормушку;
открыть две оставшиеся банки тушёнки, выложить консервы в миску и выставить её на улицу, для Рыжика и Тёмного;
сложить рюкзак (не забыть космическую сказку);
приготовить завтрак нам с папой. Папа приедет (если всё будет нормально) к десяти утра. Да, сегодня я маме уже не звоню… Сегодня мы с ней увидимся)
Пока занималась рюкзаком и завтраком, ночь ушла. Прозрачный тёмно-синий шлейф её чёрного с алмазными узорами мороза и люрексом звёзд платья долго гладил пространство, пока не исчез из виду далеко на западе.
 
…К папиному приезду я почти всё успела.
Позавтракав рисовой кашей с мёдом и дольками варёной морковки, обжёгши горло кипятком вприкуску с оставшимися шоколадками, я убираюсь на кухне, папа проверяет остальное хозяйство, настраивает его на существование в наше долгое отсутствие.
Перед самым отъездом зашли к Андрею Витальевичу. Он ждал нас с пакетом в руках. Пакет не мог скрыть аромата только что испечённого хлеба. А ещё в пакете оказалась баночка малинового варенья и тряпочный узелок с сухими травами. Спасибо за многое, дядя Андрей!.. Вы — островок Добра в этом Мире.
 
…Идём на лыжах к машине. Рядом со мной рассекает снежные волны Тёмный. Рыжик, понятное дело, не смогла проводить, она должна оставаться с детьми. Может быть, именно сегодня у них открылись глазки, мне этого теперь не узнать…
Пройдя Храм, я стала высматривать украшенный куст шиповника. Признаюсь, я мечтала увидеть его без новогодних игрушек: ну, как будто они исчезли, и это исчезновение означало бы то, что Белогорка приняла мой дар. Но… игрушки были на месте. А это и значит, что БЕЛОГОРКА ПРИНЯЛА МОЙ ДАР. Никакого исчезновения не будет…
 
Мы уже в машине. Папа включает зажигание. Я, как и в детстве, нахожу взглядом Храм, и не отпускаю его до тех пор, пока он виден.
— Доочь, дочка… Ты плачешь что ли?
.............
— Не реви. Летом приедешь)
 
Приеду. До встречи, МОЯ БЕЛОГОРКА,

Белогорка. Осень

Первый рассказ

— Ва-адь, гони к Колоску! — в виде двух пуль пронеслись пацаны: быстрое дыхание; шуршание велосипедных шин; испуг уснувших только сегодня листочков. И Тишина старой улочки срочно латает дыру.
Малыши чинно прогуливаются с родителями. Малыши не шумят попусту, как эти большие мальчишки; малыши, конечно, могут засмеяться колокольчиками, но это происходит только в самых крайних, самых не терпящих серьёзности случаях, например, когда удаётся заполучить песочный куличик каким-то чудом, или когда дикая дворовая кошара подходит близко, поглядывая на магазинный пакет в маминой руке.
Всем улыбчиво в улыбающейся Тишине: и теряющему солнце небу, и природе, и старушкам на лавочках, ну, и мне тоже.
Какой сегодня красивый вечер! Тепло. Нежное небо, любя осень, в искреннем восторге рассматривает золотые кляксы на своей бездонности, оставленные осенью в знак взаимной любви. Немного спешащее солнце играет с листвой деревьев и кустарников, со стебельками травы и цветами. Играет и подспудно учит растения быть золотыми, как оно, и уговаривает их сгореть до следующей весны. Безветрие….
В такие умиротворённые вечера принцы признаются в ЛЮБВИ своим принцессам, а мужья напоминают своим жёнам о том, что между ними ЛЮБОВЬ и у них прекрасные дети.
 
Папа закончил с погрузкой, задраил багажник и вперевалочку, как старый медведь, заспешил в подъезд: видать, забыл что-то, как всегда).
Вернувшись, он попросил меня засунуться в машину и ПОТИХОНЕЧКУ(!), без богатырской удали, закрыть дверь его дражайшей Нивы.
— Поехали? Может, передумаешь, пока ещё мы здесь?
— Т! — моё возмущение было не передать обычными словами). Улыбаясь, папа включил зажигание нашего семейного танка.
.............
— О нет, па-а-ап! Только не Кадышеву!!!
— Я усну без музыки!
— Включи Любэ....
.........
"Ты неси меня, река,
За крутые берега,
Где поля мои поля,
Где леса мои леса...."
 
Мы едем в Белогорку)

Второй рассказ

Пиксели и свет. Это я думаю о мире в телефоне. Исчез телефон, больше невозможно взять его в ладони и включить, — исчез и мир в нём, и ты пропал из телефонного мира, остановившись там на краю мгновения.
Мы по дороге от точки А к точке См. играем много ролей (… Элен Ролле… Изумительно классный сериал — "Элен и ребята" ). А с недавних времён почти каждый из нас подвергается ещё одной роли: роли пикселя в массовке других пикселей в пределах пластикового прямоугольника. И вот мы пикселим (будто б живём) в мире пикселей на свету. Для жизнесуществования пиксельного мира нужно лишь наше на то желание, сотик либо ПК и розетка с электричеством. БРЕД; видимо, необходимая в будущем бреданутая реальность человечества, всё более явственно делающего свой выбор в пользу виртуальности.
 
… Уже проехали Бессоновку, капают последние световые капельки второй деревни — Грабово. Кап — утёк в сумерки крайний деревенский домик. И заструилась серо-синяя пустая дорога. Донесёт она путешественника прямо до Лунино. Ну а мы чуток не доедем до этого райцентра.
 
… Каждый из нас, что ли, испытывал край, — изматывающие ощущения, заставляющие хотеть немедленной перезагрузки своих Души и разума, перезагрузки такой, чтобы надёжнее напалма? Такой перезагрузки, чтобы всё из памяти — напрочь. Чтобы, как будто, тебе в руки почтальон или курьер вложил подарочную коробку чистейшей, новой жизни с весёлым бантиком. Пиксельный мир вступил в спор с реальным миром, заносчиво заявляя, что его, пиксельные, перезагрузки легче и доступнее. Мы ему, конечно же, не будем верить до последнего).
Элен и Николя были такой воодушевляющей парой! Почему создатели сериала сначала заставили его и её смотреть друг на друга безлатной ЛЮБОВЬЮ и щемящей нежностью, а потом — грубо разлучили?
Ещё какие-то, пока не представившиеся, мысли поплыли… Это значит, что я перехожу в сон. Ход не верный, поскольку мне обязательно нужно следить за папой, который тоже не прочь уснуть сейчас, в пору приплывших сумерек. Уже даже Кадышева ничего не в силах сделать с нами — хоть останавливайся и спи на обочине....
— Дочка, бутылка с водой далеко?
— Вот, пей, я уже открыла.
—… Хорошо. (пьёт ещё) Засыпаю, хоть ты что! Вот если бы ты умела водить! Эх, не дал мне Бог сына).
— Пап, ты забыл, КАК я умею водить?
— Да уж… Бедный парень! Проехал по самому краю оврага, когда ты без предупреждения начала поворачивать.
— С тех пор я дала себе зарок: за руль не садиться. К тому же, я в сумерках вижу тех, кого нет на самом деле, а дорожные знаки не вижу.
— Дочь, не пугай меня… Ты ж! Чуть поворот не проскочили! Заболтала.
Съехав с основной дороги, мы едем по грунтовкам посадок. Простор заполняют давно заброшенные колхозные поля. Мир Древнеполья. Посадок и дорог в том мире — путаница. Огромный лабиринт. Один папа умеет выследить путь к нашей деревне. Я, сколько ни напрягалась, так и не смогла запомнить, какую сторону посадки выбрать, какую вообще избрать посадку, где поворачивать, какой дороге верить, а какая дорога призрачная.
Хорошо, что осень прошла половину своего сентября без дождей. Перевернись небо на грустный бок, нам было бы сейчас не сонно ехать по грязной жиже, да в темноте. Конечно, наш семейный танк выручал нас и в более серьёзных ситуациях, но… В общем, это хорошо, что сейчас нет дождей. Это...(я приоткрываю окошко и гляжу в небо)… Космос! )))))))))))))
… О! Вот и наша гора! Сейчас она — просто силуэт с чёрными лучиками трав. Купола Храма в темноте — не находимы. Дорога из грунтовой перешла в дикую, необъезженную. Поэтому свет фар, и так уставший прыгать по посадкам, здесь просто летает от земли до неба из последних своих светосил.
… Тихонечко проезжаем мимо дома Андрея Витальевича. В окнах — синие блики телевизора или компа. Отшельник ещё не спит, хотя нам известно, что ложится он чуть не в девять вечера. А время и есть — почти девять. Крадучись, танкообразно, спускаемся с горы и без пароля, по-свойски, въезжаем в заросли джунглей средней полосы, что оплели пути-дороги к нашему домику.
Немного не запутавшись в ветках и листьях, свет ближних фар, наконец-то, вырисовал нам домик, наш милый домик).
 
На следующее утро папа встал рано. Сам приготовил завтрак, растолкал меня, насытил, помог наладить быт и отбыл в семь, окончательно разбудив меня весёлым подзатыльником. Я сказала, — он разбудил меня окончательно, НО не бесповоротно. Проводив звук Нивы, я вернулась в тёплую комнату и со смелой мыслью "точно не просплю", снова забежала под пуховое одеяло.
Почувствуйте себя провидцем (!): Да, я Точно проспала. Назначенное для утренней небесной болтовни с мамой время — десять часов — никто не отменял. А я, разлепив глаза и прояснив зрение, нашла на экране сотика вмиг сцапавшие мой сон цифры — 9:45. Бегу, Лиля, бегу!
Дядя Андрей, увидев мой спринт, конечно же, всё понял, замахал привет, засмеялся, прижав ладонью рот, видимо, чтобы новые смешинки не проникли.
… В этот раз я опоздала всего лишь на три минуты! Прогресс). Мама сообщила мне, что папа только прибыл. И огорошила новостью: на следующие выходные отец приедет ко мне не один, а со знакомой по прежней работе женщиной и её дочерью-инвалидом, и они поживут здесь субботу и воскресенье.
 
На обратном пути с вершины горы я уже шла руки-в-брюки, точнее, — в карманы берёзовой ветровки. Я выискивала отпечатки пальцев осени на растениях. Находила, огорчалась. Но… что поделать? Такова "селяви", как говорят французы). До холодной грязной голой злой сопливой осени была ещё уйма времени. А в эту пору осень только одевалась в халат и береточку живописца и оживляла засохшие к концу лета краски. Ух и нарисует она нам картин! Дух займётся от пестрокрылия лесов и трав! Совсем скоро начнётся бесконтрольная оранжево-красно-золотая атака на наши чувства!
Кто меня встречает у порога? Рыжик и Тёмный! Собаки не забыли меня. Не забыли наши зимние дела! )

Третий рассказ

ДРУГИЕ люди в интернете. Каждый из них имеет к тебе доступ, если ты, конечно, не «задраил люки». Каждый из них может увидеть тебя по-своему и даже выразить тебе увиденное своим о тебе мнением. Даже если ты и не нуждался в их мнениях. Беда интернета вот в чём: в его границах реет туча, даже океан туч других тебе, незримых, неопознанных людей-пикселей, и каждый из них со своими мнениями, а ты, выставляя себя в свет прожектора в интернет-пространстве, невольно становишься мишенью стрел их мнений, не важных тебе, по сути, НО ПРИНИМАЕМЫХ БЛИЗКО К СЕРДЦУ, всеми эмоциями, потому что по-другому мы, люди, не умеем (за исключением ледяных тибетских монахов)). Куча посторонних мнений колышет нас. А без интернета колыхали бы нас только близкие и друзья, и соработники, соседи ещё.
Не правильно это: смотреть на количество плюсиков и отрицаний в твою сторону где-либо, в интернете особенно. Правильно формировать своё мнение. Один мой знакомый отказывается смотреть новый фильм, если увидит отрицательные отзывы о нём. Какие-то незримые, неведомые люди-пиксели, призраки интернетные влияют на его вкус. Меня это очень коробило, попросту возмущало и раздражало. Я пыталась объяснять и доказывать пускалась, да всё попусту.
Интернет полезен для познания, чтения. Для общения он не подходит: много вранья, много чужих людей в друзьях; люди похожи на болотные кочки — опершись на таких, есть шанс потонуть в болоте, поскольку человек-болотная кочка может внезапно и легчайше исчезнуть из твоей пиксель-жизни и внезапно лишить тебя поддержки; отношения, завязывающиеся в интернете, неощутимы, эфемерны и запросто прерываемы. Попробуй-ка без трепета и нервов расстаться с человеком, который рядом с тобой, который смотрит на тебя, и ты встречаешь его взгляд….
 
В мою дверь постучались. Я уж знаю, кто это. Одеваю берёзовую ветровку, беру банку тушёнки и выхожу во вкусное голубо-золотое обеденное солнце. Около часа дня.
Скромная Рыжик не набрасывается на меня, не трётся, мешая идти, просто деликатно следует в сторонке. Под ветвью старой ветлы, под той, на которой раньше висели качели, сажусь в хрустящую траву и открываю банку. В низкую чистую мураву вытряхиваю консервы, и Рыжик приступает.
— Лилька, чего ты на земле сидишь? Привет!
Андрей Витальевич легко, по-индейски ловко спускается с горы.
— Это я с качелей упала. Здравствуйте, дядя Андрей.
— С каких качелей? Иван Егорович, папаня твой, снял их сто лет в обед! Пойдём в Кирпичный. (Привет, Рыжик.) Бери бутыли и айда!
— Ага, сейчас!
Я рванула в сени за тарой для воды. Рыжик, спокойная обжора, продолжила свой обед. Не знаю, какие у неё взаимоотношения с таксой Гансом, псом Андрея Витальевича, но, когда я вернулась с бутылками, она глухо рычала на этот «лимузин» собачьего рода, выслеживающий Рыжика из-за высокой травы, метрах в шестнадцати от неё вверх, в гору.
— Вперёд, — Андрей Витальевич поставил мои бутыли в тележку. А он ведь изменился за эти месяцы, с зимы….
Высох.
Я почувствовала неустойчивость в солнечном сплетении; оно перестало быть солнечным; его даже затошнило от волнения.
Андрей Витальевич засёк мой взгляд, бестактно прицепившийся к его внешнему виду.
— Подсох я с зимы, — усмехнулся он и хотел что-то добавить, но смолчал.
… Идём по горе. Вокруг лето. Но схватывает страх, пинающий сердце, отправляющий сердце лететь кувырком: между листьями деревьев, между стеблей поля, из разных точек дали, по-киллерски откровенно направлены на нас жёлтые и оранжевые взгляды. Потихоньку, каждый день малыми группами, враг заползает в тёплую, переливную зелёным Доброту. И ветер стал шуршащим, чрезмерно охлаждающим; постарел его гладкий мягкий июньский голосок. И небо Кто-то замощает прозрачными стальными пластинами, чтобы успокоилось оно, остановилось и дышать прекратило.
Я не знаю, мне надо что-то говорить, иначе волнение прошибёт гейзером туннель посередине мозга.
— Андрей Витальевич, я перед отъездом сюда посмотрела передачу про умных обезьянок на канале ZOOПАРК.
Там был самый умный обезьяныш, ещё малыш...
— Что, читать-писать-рисовать умел?
— Хм, нет. Он умел (и умеет) считывать и понимать человеческие эмоции.
Короче, там тётя-ведущая словами просила обезьёнка её поцеловать, смотрела на него томно, показывала указательным пальцем на свою щёку, и обезьёнок косолапил к ней, ОБНИМАЛ ЕЁ И… ВЫТЯГИВАЯ ГУБЫ ТРУБОЧКОЙ, ЦЕЛОВАЛ ЕЁ! А ещё...
— Целовал?
— Да! Прямо с чмоком).
А ещё было вот что. Тётя для эксперимента сделалась грустной, будто бы плачет, и этот зверь, с жалостливой мордочкой снова обнял тётю и стал гладить её по щекам и по голове!
— Удивительно, но и объяснимо: они, звери, лучше нас, людей. Мы над ними экспериментируем, издеваемся, потешаемся, а они с нами — искренне, напрямую, безусловно, особенно собаки.
— А потом была передача о малайских медведях. Как их мучает и губит человек. Показывали желчные фермы в Китае. Ох… Там этим медведям "люди" протыкают животы, вставляют в желчный пузырь трубку и периодически откачивают из медведей желчь, которую в промышленных масштабах используют в качестве лекарства в народной медицине. Медведи там сидят в тесных, очень тесных, клетках, обездвиженные, почти без воздуха, их почти не кормят, зато в больших дозах пичкают антибиотиками; у мишек случаются страшные болезни, паралич лап. В общем, медведи на этих фермах долго не продерживаются. НО. Находятся в мире Люди-герои, которые проникают в эти пыточные и спасают пленных мишек, и помещают их в хорошие условия и доброе отношение, чтобы спасённые медведи без забот и ужаса ещё сколько-то пожили.
 
— Лиля,… я ведь, знаешь,… уезжаю из Белогорки.
Мы аккурат возвращались, наполненные родниковой водой под завязку тележки.
От слов Андрея Витальевича наступила тишина. Даже верхние самолёты куда-то отлетели, развеялись в другие стороны от нашей Горы.
Я остановилась. Остановился и дядя Андрей.
В городе, в обычной реальности, я бы не сделала того, что сделала в реальности Моего Дома, Своего Места. Здесь.
Я крепко обняла Андрея Витальевича, а он — меня. Его спина немного содрогалась. Какое уж там (!) "показалось"....

Четвёртый рассказ

Когда боль разделяется между двумя тёплыми людьми, легче становится и тому, кто поделился, и тому, с кем разделили плохое. Короче, в этот же день дядя Андрей был принуждён рассказать мне о том, что; заставляет его оторваться от Белогорки.
Он помог мне выгрузить бутыли и пригласил к себе в гости на постные пирожки и смородиновый чай. За лакомством мы всё выясняли-выясняли, проговорили, выяснили и оба успокоились. Я смогла понять то, что мне рассказал дядя Андрей. Понять — одно, но принять… И всё-таки, судя по шаткости шагов решения Андрея Витальевича, надежда на то, что отшельник никуда из Белогорки не денется, могла позволить себе стартовать.
 
Мир, ты ведь многореален! Не скрывай от нас свои миры, пожалуйста. Согласна, сегодня наш род пребывает в непотребном для посещения гостей виде. Мы не умыты, не чисты, и манеры у нас вирусные, Дом свой содержим в нелюбви… Какие нам гости! Но мечты наши не обращают на нас внимания, и они уже на подлёте к городам Всемирия.
Вот как мне видится поездка в другие миры. А, я о том времени, когда мы уже задружились с ними со всеми, и нас приняли....
Перед тем, как уснуть, я выражаю волю разделиться в другие реальности, помню о двух правилах… К остановке, на которой я жду, подъезжает пустой автобус, я сажусь в него и взрываюсь. Все я, возникшие от взрыва, спектром и мгновенно рассеиваются сразу во все реальности, сколько их есть во Всемирии. Избрать для посещения какую-то одну определённую реальность у меня пока не получается, но это и не огорчительно, даже наоборот — классно. В общем, я сонмом отправилась погостить. Однако. Правило второе: в родной реальности должен остаться мой подлинник, как зарок того, что я не осяду навсегда в чужих владениях, а вернусь, когда посчитаю нужным, в родной удел. Обязательное оставление оригинала себя и возвращение на Родину — это второе правило. Выполняя оба правила, я не нарушаю тонкостей Всемирия, и мы продолжаем с ним дружить. Утром я просыпаюсь и уже понимаю, что начинаю период жизни в изменённом состоянии. Сонм Лиль сейчас путешествует где-то, Лили хватают впечатления и восторгаются. Я здесь, в родном мире, жду. Знаю, что когда они вернутся, поделятся со мной всем увиденным и узнанным. Когда им вернуться, придумываю сама. Однажды ложусь спать и до сна выражаю волю на возвращение Лиль-путешественниц. Проснувшись, я уже помню обо всех случившихся со мною приключениях.
 
Когда утром связалась с мамой, трубку перехватил папа и надиктовал мне список подготовительных работ, которые надо окончить к завтрашнему обеду: тогда приедет папа с двумя гостьями.

Пятый рассказ

День этот не вспомню. Что, кто, кем я была этим днём? Не помню ничего до вечера. Природы, погоды не помню, не видела их, лишь где-то слышала о них от ветра, когда выходила на улицу, в очередной раз набрать в плотине новой воды для мытья. Мытья ВСЕГО. Папа загадал отдраить дом, подготовить постели, приготовить пищи на два обеда, про запас, чтобы при гостьях не шуметь и не метаться по этому вопросу.
Срединным вечером я закончила. Постели! Я знаю, они есть. Свою я с собой привезла. Дополнительные надо было искать в бабушкиных запасах. Открыла древний шифоньер. Старое зеркало, старая маслянистая на ощупь дверца, запах старой фанеры и дерева, вкусный запах стирки, выгнувшиеся гамаками полки с искомыми тканевыми стопочками. Очень хочу отвлечься, отыскать бабушкины платья и платки, найти знакомые рисунки наволочек и простыней, из каникульного детства, и, тем, остановить ходики, забыться, отпустить ся, испарить ся, выгрузиться. Но какая-то из сестёр отменила мои желания. …Куда ж они дели старые материи?! А бабушкины платья — куда?! Я помню их, платья и платки, рисунки на них так мне нравились, такие необыкновенные и скромные. Ух, Валька, кажись, это твоих тощих рук дело! Ну, всё ж спасибо тебе за милые стопочки чистых гладких современных постельных принадлежностей.
До ужина хочу побыть у вётел. Выхожу.
Вечер дозрел до цвета слив. Как сливы, он тёплый и мягкий, ароматный. Мимо меня проходит ветер, немного больше, чем достаточно надушенный осенним аэро высыхающих листьев и травы.
Ещё через немного вечер покажет ся чёрной смородиной. А пока есть ш…
Взрыв. Я дёрнулась. Мурашки и топот проспавшего сердца.
Бензиновые оттенки фейерверка закидали небо над горой каплянистыми пятнистыми ляпами. Даль и близь низко и высоко залаяла. С горы покатились мужские крики и смех. Не доискиваясь причин, я быстро вернулась к дому. Тревога уже дотянулась и ласкала мой затылок. Вздрогнула, когда мужской голос позвал моё имя.
Сопение с одышкой вперемес вокруг моих ног успокоило меня на миг раньше, чем я узнала голос Андрея Витальевича. Вслед за таксо Гансом отшельник подошёл ко мне и сразу объяснил, что у Храма веселится компания молодых ребят, прибывших сегодня, видимо, на поиски потустороннего мира в наших краях.
— Они не поняли пока, что сами потусторонний мир привезли к нам, — пробурчала я.
Андрей Витальевич позвал к себе на чай (из самовара!) и медовый пирог. От такого нормальный человек не откажется.
До одиннадцати просидели с ним за степенным разговором о Храме, о молодости, о музыке, о мёде. Дядя Андрей, оказывается, не такой сурьёзный, каким виделся: взял и включил на старинном проигрывателе на старинной пластинке песню Леонида Утёсова «У самовара я и моя Маша». Поулыбались, попивая чай, смешно отражаясь в боках старинного самовара…
"Победить врага, не вручая ему ни одной своей жизни. Можно. Безразличием и полным игнорированием. Докажу. Вот он гад-Гитлер. Одно чмо закружило вокруг себя катастрофу человечества. К нему подтянулись другие гады, серое кардинальё, захотевшее руками одного ч-рта разворовать мир, поживиться миром. Почему им это чуть было не удалось? Потому что у них были люди, ресурсы и средства. Если бы вся планета людей сразу раскусила их и решила прекратить их полёт падальщиков! Что бы произошло? Вот что. Да, у этих падальщиков есть деньги. Но. Уйди с их армий и заводов люди, перестань они добывать для падальщиков ресурсы, природные ископаемые, перестань они изготавливать для падальщиков оружие… Что бы падальщики смогли сделать против Мира со своими бумажечками? Их бы заточили в тюрьму и забыли бы про них. Победа над ними была бы не солёной."
— Лиля, может, ты и права. Но… ты не час живёшь здесь, ты уже всё сама понимаешь. Спокойной ночи, тебе завтра папу встречать, — дядя Андрей закрыл за мной двери сеней.
 
Перед отправлением в Астралию думаю, как всегда, не о том. Я представить пытаюсь потустороннюю жизнь супер-героини боевиков-комиксов. Где она шьётся, откуда берёт свои обтекаемые тело костюмы? Что она делает, когда во время подвигов или перед ними, после них, чувствует недомогание? К примеру, едет она на супер-мотоцикле на встречу со Злом, и разбаливается у неё голова. Она паркуется у первой аптеки, заходит в неё вся такая во все оружии, костюм при движении до неловкости поскрипывает (я знаю о чём говорю, у меня есть прорезиненные обтягивающие брюки), — заходит она, а там бабушки в очереди у кассы, смотрят на неё, а она им что может сказать в ответ:
— Спокойно, дамы, я — свой.
А тут ещё подростки на улице начинают фотографировать супер-мотоцикл, чуть не садятся на него. Как их грамотно попросить не делать этого и, не причинив вреда, изъять компрометирующие кадры из их средств связи?
А когда героиня кушает, принадлежит себе, нежась в ванной? Имеет ли она свой угол? Занимается ли уборкой этого угла, ходит ли в магазины? Есть ли у неё нормальное человеческое общение, с родными, друзьями? Я бы зауважала того режиссёра и того сценариста, которые показали бы нам две жизни героя: одну героическую, а другую — реальную, натуральную (рабочие будни СуперКларка не считаются). Надо показать жизнь как есть, без киношного налёта. Как есть, пожалуйста!
 
Я мечтаю увидеть, узнать, испробовать инореальную жизнь. Сейчас моё сознание носит в себе только образы Земли и видимых звёзд на чёрном. Моё сознание ограничено данными образами. Я могу мечтать о других реальностях, представляя их лишь в виде видоизменённых родных мне образов. А вот бы увидеть то, что человек никогда не мог себе представить, чего в его жизнях не встречалось, чего нет даже в тайнах нашей Природы, нет в сказках. Совсем неизведанное, новое и дикое для нас, вот бы почувствовать! Интересно, придётся ли ради этого менять работу органов чувств и работу сознания, нервов?
Я бы хотела описать родную реальность, используя в качестве сравнений те новые сущности, что удастся узнать...
Спать. Завтра (сегодня) ответственный и необычный день.
 
Я читала на кухне. Окно намеренно открыла, чтобы услышать машину. И хоть папа крадётся на нашем танке со скоростью один километр в час (быстрее в белогорских краях не получится), я разобрала среди воробьиного чириканья и ветра ворчание уставшей Нивы. Глянула на ходики — начало первого. День солнечный, свежий, ветреный, летолюбивый. У меня готов обед и чай. Должно быть ВСЁ ХОРОШО. Волнуюсь, как дурочка. Выхожу встречать.
Папа ничего не рассказал мне о гостьях.
Папа вышел из машины, махнул рукой Привет, лицо натуженно-радостное. Пока он доставал из багажника коляску, по полупрямому наклону похожую на каталку, из задней двери появилась высокая тощая женщина и обошла машину с другой стороны. Я приблизилась к ним и со всеми поздоровалась. Папа вытащил из багажника вместительную сумку и отдал её мне. Ещё одну сумку он кинул себе на плечо. Я повернула к дому, чувствуя, что будет не тактично стоять и дожидаться ту, которая осталась на заднем сиденье. Краем глаза я увидела, как женщина открыла дверь, и наружу показались худенькие ноги в белых кроссовках с оранжевой, оттенка вырвиглаз, подошвой.
… Папа с сумкой и средством передвижения, суетливо и неловко, первым вошёл в сени.
— Иван Егорович, оставьте нашу колясочку прямо здесь, не заводите в дом, — хорошим красивым голосом попросила женщина. Она следовала за папой, держа на руках невесомую девушку или девочку, пока было не понятно: лицом худышка уткнулась в мамину подмышку.
Пока женщина укладывала дочку на подготовленный мною накануне диван, папа представил нас:
— Лиля, это Надежда Леонидовна и её дочка Лана. Надежда Леонидовна, это Лиля.
— Бодрствующая кома. Сейчас доченька отдыхает.
Вместо ответа с вытянутой улыбкой тихо сказала Надежда Леонидовна.
— Лилечка, где у тебя холодильник?
Я провела женщину в сени. Она стала доставать из своей сумки кучу пластиковых контейнеров с чем-то жидким и чем-то пюреобразным и загружать ими полочки холодильника.
— Специальная еда для Ланы, — словно оправдываясь, пояснила Надежда Леонидовна.
За обедом она рассказывала нам с папой:
— Год назад это у нас началось, внезапно. Наши доктора не могут назвать точную причину… этого… Бодрствующая кома — это, как будто бы человек просыпается из комы, такое полуживое состояние. Лана моя может спать и просыпаться, может жевать и глотать, открывает ротик, если я подношу к её губам ложку с едой...
— Надя, ты ешь, ешь, — вклинился папа.
— Спасибо, Иван Егорович. Лана… Ланочка может… реагировать на прикосновения. Она не говорит, и, как заверяют врачи, не слышит, не видит и не осознаёт действительность. Но мне трудно в это до конца поверить. Когда я с ней разговариваю, она иногда поворачивает голову и смотрит, смотрит… на меня.
— Надя, не плачь. Лиля, налей чаю.
Чай чуть успокоил Надежду Леонидовну. Но она хотела продолжать рассказывать, словно стремилась объяснить этот излом не нам, а себе.
— Врачи не прогнозируют пробуждение, не дают надеяться. Но я надеюсь. Люди с таким диагнозом иногда просыпаются. Редко. Пятьдесят процентов надежды есть на выход из этого состояния. За границей, в некоторых странах, даже предлагают родственникам… предлагают...
— Мы поняли, — выручил папа.
— Но… Она смотрит на мир, на меня и словно говорит мне: "Мама, ты ведь не бросишь меня, не убьёшь? Не причинишь мне боль? Я...(Надежда Леонидовна заплакала и встала из-за стола) проснусь.
Она села возле дочери и стала смотреть на её спящее личико. Открыла ещё одну сумку и выложила на тумбочку горку лекарств.
— Это стимулянты? — спросила я, садясь рядом с женщиной.
— Да, Лилечка. Спасибо тебе и Вам, Иван Егорович. Я уж и не знаю, куда податься, куда стучаться… Всё пробую с Ланочкой, все терапии… Пока без толку. Вот напросились к вам, приехали к вам… оживать...
Я досидела до пробуждения Ланы. Она открыла глаза, и взгляд её поплыл по комнате, погладил маму, меня, снова маму и уплыл дальше. На лице девушки не читались эмоции.
Надежда Леонидовна начала ухаживать за ней, давать таблетки, кормить. Я собрала использованную посуду и ушла к плотине.
К вечеру вывезли Лану во двор. Прибежала поужинать Рыжик. Увидела коляску, понюхала её — фыркнула. Тыкнулась носом в свисающую руку Ланы — тихонечко зарычала. Я всё смотрела на Лану. Всё время. Про себя просила её очнуться, прийти к маме, к нам; здесь войти в реальность, в не реальной деревне Белогорка. Очень мне хотелось, чтобы именно здесь и сейчас проснулась эта девушка! Из какой Местности она сейчас пытается выбраться? А, может, и не пытается.
 
Хватит мечтать отдельно от Жизни. В реальности есть огромность нереального.

Шестой рассказ

— Папу проводила? — Андрей Витальевич улыбался, но утомлённый моей болтовнёй взгляд предательствовал.
— Да, вот только уехали.
(«Дядя Андрей супер тактичный: не спросил о гостьях, хотя знал, что кто-то у нас жил эти сутки».)
— Ну, вот смотрите, Андрей Витальевич, смотрите, что здесь творится! — меня понесло, остановки словесно-чувственному потоку в ближайшее время я не ожидала. Такое перелитие эмоций в Душе! Бедный отшельник, решивший сходить со мною за водой сегодняшним полднем.
— Здесь творится свобода! Небо просто съедает тебя, впитывает и вбирает внутрь, а пока ты внутри Неба, ты теряешь свой сор, от Души отваливается припёкшаяся гадость. Ты яснеешь. Успокаиваешься. И становишься готовым к счастью, к вдохновению на Любовь, на стихотворение…
— Ну допустим, — осолнечное за Лето лицо дяди Андрея мучилось с улыбкой вежливости.
— А в городах Небо из Проводника превращено в провода. Они обвязали Небо — раз несвобода.
— Давай бутыли свои. Попьёшь воды? Поди в горле пересохло от б… слов.
Я не обиделась, стала подавать Андрею Витальевичу пустые бутылки. А вокруг — изумрудная комната в рыцарском замке. Среди разнозелёных узоров и штрихов, то прячущихся от света, то внезапно наливающихся солнечным огнём, на осиновых колоннах я углядела первые рубины, а на ветловых — медные броши. Не далёк день, когда рыцарская комната, в которой живёт наш родник, станет красно-медной с золотым напылением шкатулкой.
Денёк был ветреным. На Небе растущие облака прыгали через Солнце. Вечером мог быть дождь.
— В городах все направления закрыты квадратами и прочими угольниками, их тяжестью и недвижимой твёрдостью. А внутри этих квадратов и угольников слепляется сонм изолированных квадратиков, таких тесных, словно сделанных для наказания, а не для жизни. Для проживания. Вот, несвобода номер два. В городах ты идёшь, умещаясь между препятствиями: угольники, толпы, машины, реклама. Ты всё время куда-нибудь втискиваешься… И не…
ВОПЛЬ! За стенами рыцарской комнаты случилась чья-то беда.
Дядя Андрей резко отпрянул от колодца.
— Это из компании ребят, которые приехали в пятницу, смотреть Храм. Надо бежать туда. Нет. Это я. А ты — марш домой и сиди, пока я не вернусь.
— Нет! Я с Вами! — завопила я уже в спину убегающего дяди Андрея. Он развернулся, хотел меня обматерить (я чётко прочитала все слова в его мыслях), но, когда послышались шумы газующих машин и виляющий, прыгающий на ухабах визг тормозов, он злобно махнул рукой и побежал к Храму. Я — за ним. Ганс (умница, не кричал сейчас) — за мной.
Мы неслись по высокой жёсткой траве, наворачивались на кротовых норах, в галоши сыпалась земля. Мы одолевали крутой овраг. Андрей Витальевич задыхался. Я поняла, что у него очень мало сил. Почему? Возраст или ещё что? Не дай Бог!
Мы вылезли из оврага, и вот он — наш Храм.
У входа в Храм лежал парень. Его голова и всё вокруг неё было красным. Ганс не выдержал, завопил и свихнулся, начал кружиться и таранить наши ноги. Дядя Андрей подсел к парню, потрогал его шею.
— Так. Я обратно. З-за машиной… И скорую надо, — сухим слипающимся голосом говорил отшельник, а сам уже убегал, путаясь в Гансовых лапах.
Я осталась.
 
… Смотрела на парня. На бордово-красный наплывающий холмик в его волосах. Слышала самолёт. Слышала ветер. Слышала, как упал кирпич в зале Храма. Смотрела на Храм. Вверх, на его чёрные обгрызанные купола. Смотрела на парня. Увидела рядом с ним кровяной храмовый кирпич. Что произошло? А он жив ли ещё? Я молилась, читала всё, чему научила меня бабушка, просила и своими словами.
Из-под горы послышалось ворчание: зелёная Нива Андрея Витальевича уже была рядом.
— Жив? — рявкнул дядя Андрей из открытого окна.
— Я не знаю.
— Давай грузиться. Ты с ним на заднее, будешь держать его.
 
Когда мы уже ехали, Андрей Витальевич рассказал, что скорая из областного города будет следовать нам навстречу по Лунинской дороге… Впереди так много дороги!....

Белогорка. Весна

На фотографии, слева, сквозь весенний шифон на ветках проглядывает призрачный дом семьи Величинских.
Раньше я видела конец и начало в образе круга и была уверена в том, что отдельно эти явления не существуют, а конец и начало — это замок круга, то есть одно и то же.
Раньше? Когда это?
До сегодня.
Чего это случилось сегодня, что мы перестали так думать?
Конец и начало — та ещё рвань и спутанная пряжа.
Чего?!
Объясню. Из личного опыта. Иногда в самом начале кажется, и не единожды, что это не начало, а конец. И наоборот: в завершении чувствуешь порой, что на его почве вылупляется новое, но потом понимаешь, что ошибся, а потом — опять оно, окошечко начала, в самом конце. Понятно?
С окошечками начала-то? Конечно.
Чтобы не забыть: основными фамилиями в Белогорке были: Родимовы, Щеваёвы, Ромашкины, Ломсковы, Цыгановы. И была ещё доктор Анна Васильевна, её все звали Аннушка.
Вместо того, чтобы думать об окошечках начала, встала бы и начала убираться в домике, окошечки бы вымыла. Весной так полагается делать.
Командор Крул, раскомандорилась. Ладно, встаю.
Только не пугайся. Но к нам кто-то в дверь постучал, кажется.
А ещё была почта и кузница в Белогорке, когда мне было лет двенадцать, они ещё были, а вот контора и клуб уже не действовали. С дедом один раз ходила на кузницу, но мне она показалась не кузницей, а… местом, где живут лошади, просто так показалось, ассоциацнулось, но ни одной лошади там ведь не было. А с бабушкой, и с дедом тоже, часто ходили на почту. На заборе у домика женщины-почтаря были в рядок прикреплены почтовые ящички голубые с фамилиями и инициалами белогорцев.
Ты дверь будешь открывать?
Сейчас-сейчас. А в один год, ко дню моего рождения, другие бабушка и дедушка прислали мне в деревню телеграмму с поздравлением — открытка с наклеенным текстом, и зптыми и тчками. Эту открытку до сих пор храню. Она почти что прах, выцвела, но я никуда от неё. Там зайчики с барабаном идут в цветочном цветопаде и счастливо улыбаются.
Дверь! Стук был в неё.
Иду. А кто это может быть? Дядя Андрей уехал в Нижегородскую область...
Я откуда знаю. Ты у нас с глазами. Иди и посмотри.
У двери забасил Тёмный.
От себя не убежишь ни в Луну, ни в Солнце, ни в холодный дождь, ни в тёплый снег. Придётся открыть. А вдруг это плохой человек?
Быстро открывай!
Да. Если бы был плохой, Тёмный давно бы его затанцевал по ручейкам. А, может, скажем, что нас нет дома?
Ага. Вставай немедленно, зараза! Ну вставай, Геша...
Холодно.
У двери Тёмный кому-то объясняет правила.
— Кто там?...
Тёмный взрыванулся добрым смехом. Это уже хорошо. Значит, человек точно не гад-ген.
Перед глазами дверь — досочки с облупившейся тёмно-зелёной краской, а из-под неё слой какой-то желтоватой и даже голубой. Руку Лиля уже опустила на шершавый ржавый засов. Вот это скорости(!): секунду, что оставалась до момента открытия двери, окружила и омыла пенная волна мыслей: "Лиля, ты одна, нет, у тебя есть семья, ты пыталась, сильно, но твои попытки утонули, остались лишь пот и следы, ещё горячие следы твоего топтания, и вера в Бога, потом ещё — вера в Любовь, ищи пути света, зачем ты открываешь, если там (!) молчат"
После высокого скрипа двери, мягкой спиной кошки обласкали, заспешили на тёплых солнечных игрушечных лошадках звуки ветра, стона старых вётел за домом, развесёлых птичьих низких резких полётов и динь-дилинь ручьёв, обтекающих двор и дом; мягко поплыли порции вкусного воздушного льда; ветер лапкой разделил чёлку влево-вправо; сияние солнца в ручьях, напротив — сад за старым частоколом, и — более нет никого, даже Тёмного… И Эта куда-то смылась, а пела тутось, что нет у неё глаз.
Заметила: чем больше надеешься и стараешься победить внутри эгоизм, тем он сильнее даёт рост. Вообще о нём не буду рассуждать, может, он обидится и уйдёт, уходит же так температура, когда болею и шушлюсь, как будто здоровая.
О. Тёмный из-за угла появился. Значит, мне не всё напропалую приснилось. Взгляд у него какой-то слишком красивый.
— Привет. Ты будешь кушать?
Тёмный посмотрел в сторону своего прибытия, подошёл ко мне.
— Айн момент. Сейчас принесу вкусное.
По возвращении с миской тушёнки, первое: Тёмный, прямо из моей руки, сцапал посудину зубами и удалился с добрым завтраком в своё доброе утро, а второе: мне привиделся экран планшета с крупными буквами, чётко видными даже на свету утра.
«Здравствуйте! (Привет) Я буду от Вас (тебя) наверху жить. Не накормите ли утренним чаем? Вы?.. Ты?..»
— Ты, — Лиля на секунду вынырнула из объятий пани Паники и снова туда.
«Узнала меня?»
— …Да, …Давид. Как ввтвоё здоровье?
«Чаю хочет и чего-нибудь мясного с бульоном пообожало бы сейчас…»
Лиля, прочитав эти мечтания, улыбнулась: не было у неё ничего мясного, кроме тушёнки для Тёмного и Рыжика.
Что-То, опираясь одной рукой на палку, горящим экраном планшета во второй руке освещая себе путь в сенях, зелёно-тёмных после солнечного света, направилось, не забыв скинуть кроссовки, к двери в дом. Оглянулось, мол, ты, Лиля, где потерялась. Лиля, не переставая совершать одну за одной попытки убийства пани Паники, открыла дверь и нервно дёрнувшейся рукой пригласила Что-То войти в избу.
Что-То село на косую старую табуретку у пустого стола, прислонило палку к ближайшей стене с часами-ходиками и с улыбкой ожидания обратилось к Лиле. Лиля подняла вверх указательный палец и скрылась в жилой комнате, зашторив за собой вход. Почесала темечко, истерическими молниями пометалась по территории, рассовывая беспорядок по засадам, переоделась в пристойное и вышла. Натолкнулась на всё то же улыбающееся вежливое ожидание и буквы на экране: "Я жрать хочу с дороги, прости пожалуйста."
Когда Лиля встречала наглость, Лиля всегда сдавалась наглости, а тут ещё и паника насела. Контрольным выстрелом стало чувство стыда за то, что Лиля хозяйка на букву "хре", "хрю". Надо было быстрее высвобождаться из такой всесторонней засады. Надо было быстрее накормить Что-То и выпроводить его, даже не выясняя, что ему здесь надо. А потом продержаться семь дней и смотаться домой. Лиля досадовала на то, что её уединённый отпуск, её майское отрадное одиночество, уничтожено. Помешивая овсяную кашу, она видела: Что-То что-то печатает на планшете. Наверное, опять какие-нибудь указания.
"За углом дома мой рюкзак остался. Принеси его сюда, пожалуйста. У меня нога и спина разламываются."
… Лиля с удовольствием выуживала из аромата молочного пара ложечки медовой овсянки. Гость, вынужденно забыв о мясе и бульоне, тоже отдавал должное бежевой каше. После мармеладного чая он открыл рюкзак и достал толстенный, запечатанный в плёнку фотоальбом, простой на вид, простого цвета, но доброго качества.
"Лиля, это тебе. Благодарю, что… вы тогда… с Андреем Витальевичем увидели и вытащили меня."
 
Несмотря на крутой подъём в гору, несмотря на здоровенный и тяжёлый, как слон, рюкзак на спине, несмотря на галоши, по-свойски хлюпающие по изрытой кротами тропинке, Лиля старалась оставаться представительницей женского рода и как можно изящнее давила заплетающимися от тяжести ногами землю, провожая Что-То до домика дяди Андрея. Гость поведал Лиле, что созванивался с Андреем Витальевичем и получил от него разрешение пожить пару деньков в покинутом доме.
— Давид, — Лиля свалила рюкзак в сени, чуть сама не повалившись следом, — Давид,… ты… спосо;бен далеко ходить? — никак не получалось у Лили скрыть одышку.
Гость бросил на неё взгляд и поспешил напечатать ответ: "Нет."
— Видишь? — вот — дорога, по которой ездила Нива дяди Андрея и ездит наша. Эта дорога более пологая при подъёме, хотя и чуть длиннее той, по которой мы щас лезли. Ты по ней гуляй.
Гость улыбнулся, как будто бы с облегчением, и напечатал: "Лиля, да, я наглый и невыносимый, ты права. Но, что бы ты ни подумала, я собираюсь гулять только до твоего домика. У меня из еды только пара пачек заливной лапши. Я надеюсь на твою милость. Кстати, во сколько у нас обед?"
— Часа через два приходи.
"Мясо будет?"
— Тушёнка.
Давид погладил рукой живот и призадумался. Лиля поспешила под гору: день мчался, а дела, коих прибавилось, стояли.
 
Давид пришёл раньше времени. Лиля успела только…да ничего она не успела толком. Нарезала морковь и лук для ово…, нет, ради Гостя, для супа мясного (в роли мяса — тушёнка, естественно).
Давид принёс с собой книгу, уселся на косую табуреть и погрузился в чтение. Лиля про себя обрадовалась, что он так не будет обращать внимание на её кухонную неуклюЖЕСТЬ.
Лиля резала пучок укропа, сосредоточилась на вдыхании аромата от измельчения и вздрогнула, когда Давид положил свою руку на её руку, держащую нож. Давид с недовольной улыбкой осторожно забрал нож и, подхромав к столу, показал Лиле профи-класс в нарезке зелени — ножик в его руке превратился в размазанный скоростью стальной цвет, хрумкающий звук достиг скорости звука, и за секунду укроп стал почти пылевидным. Лиля молча подсунула Давиду кастрюлю с очищенной картошкой.
 
Отобедав, Давид попросил Лилю проводить его до дома Андрея Витальевича. Лиля взяла две пустые бутыли: время пришло пополнить литровку воды из родника.
— Для воды из родника, — объяснила она Давиду, который уже взметнул было планшет.
— Наш родник называется Кирпичный. Вся Белогорка пользовалась его водичкой. Белогорка — это вот эта вот нереальная реальность, в которой мы сейчас.
«Про Белогорку я знаю.»
 
… Лиля шла по кротовьим норам и вспоминала, как на каникулах ходила с сёстрами в Кирпичный. Тогда пластик был не в ходу, воду носили в вёдрах, и, чтобы лепестки цветов, пух одуванчиков и других пухом цветущих растений, мелкие муши чтобы не засоряли верхнее натяжение воды, воду укрывали листом лопуха.
«А в целом, дорога не трудная. Он бы здесь прошёл. Но только ему это не нужно.» Лиля всё равно обернулась. И увидела Давида, неровно шагающего по полю, наверняка, палкой делая светлые окошки в кротовьих норах.
— Не стоило, — долго же Лиле пришлось его ждать.
Давид ничего не мог ответить, планшета с ним не было.
 
— Погоди, сейчас бутыли отнесу к колодцу и помогу тебе спуститься. Не надо, Давид, здесь всегда сыро и скользко. Да погоди же.
 
Но упрямый человек, ставя перед собой палку, осторожно входил в комнатку из осин и вётел, маленькую за;мковую комнатку с высоким потолком, в которую заглядывал, выбираясь из-под земли, маленький старый родник — Белогорка в водном воплощении.
 
Тишина и соловей.............
 
Пока Лиля погружала бутыли в колодец, сделанный, кстати, Андреем Витальевичем, Давид пытался разглядеть среди потолка поющую птаху. Увидев, он, забыв о себе, вскинул палку, чтобы указать Лиле место, где сидел соловушка, подскользнулся и упал. Сидел на вязкой тропинке и улыбался.
«Естественно, не может быть иначе, ему здесь понравилось.»
Лиля помогла Гостю встать. Взяла полные бутыли, вспомнила, как всегда, руки бабушки: с толстыми жилами и укрупнёнными суставами от пожизненного труда и неженских тяжестей, какие ей довелись здесь.
 
… Лиля выключила свет на кухне и в комнате, и стала всматриваться в окошко, потому что она ждала в ночную смену Тёмного и хотела с ним поговорить. Как обычно, Лиля проворонила его появление. Просто под окошком, к которому она прижалась лбом, выметнулся из ничего чёрный сгусток с двумя навострёнными ушами, и послышались два хлюпа по бегущему до Лета ручейку. Лиля включила свет в комнате и вышла из избы. Одиннадцать вечера. Или около того, или после немного. Не ва;жно время.
— Миска, Тёмный. Иди кушать, друг.
Из-за угла дома к порогу подошёл спокойно главарь рыже-тёмного семейства. Пока он подкреплялся известно чем, Лиля не трогала его разговором. Дождавшись, когда он облизнёт губы и нос, Лиля хотела начать, но Тёмный тихо и красиво, минуя ручейки, убежал совершать обход территории. У него были дела важные, не то, что Лилины пустословия.
Лиля вошла в светлую тень от окошка и стала, как арестант, ходить по её пределу, по периметру света на мерцающей ручейками траве-мурове.
«Никто из пикселей никогда не поверит твоим снам. Никто из пикселей, в том числе ты сама, не является живым. Никто из них не поверит моим снам. Ты тоже.» Эти слова тесной резиновой шапочкой для бассейна схватывали голову и тянулись за Лилей тяжёлой мантией, сгибающей спину, путающейся под галошами.
«Сейчас у меня есть надежда. А после она станет ещё больше, уснёт, и её толстая огромность будет долго разлагаться, мучая ме…»
«Стоп!!! К ногтю, поганый эгоизм!!! Хватит петь мне свои однонотные песни. Плохо и плоско с тобой. Сгинь, яд.» Лиля представила в этот миг, как поймала за когти своего врага. Она хотела забросить его, размахнувшись, как метатель диска, далеко-о-о за гору. Крутанулась, благо было скользко, и сделала бросок. Светящийся пикселями прямоугольник на горе помахал ей «иди сюда». Сию секунду возник рядом с Лилей Тёмный, ворча, что кое-кому-то здесь зря не спится в пору ночной видимости. Поддерживая Лилю мокрым боком, Тёмный довёл её до нового человека с палкой и светом в руках.
"Достал? Пойдём завтра в лес за сморчками?"
— Но у тебя спина и нога заболят.
"Я живу на обезболивающих. Как доктор Хаус.))"
— Ладно.
Давид затушил экран планшета.
 
В Звёздной области сегодня не водились земные тучи и облака. Луна посиживала сонным рыбаком, вытягивая сети морей и снова бросая их вниз. Надо было просто не двигаться и тихо дышать. Любоваться.
 
… — Мы внутри взрыва.
 
… — Спокойной ночи, Давид. До утра.
 
«Почему всё в жизни сложно? Все сложности от трусости.»
«Что за прятки от Космоса? От разрывов сердечка соловушки? Голос соловья похож на рассветных цветов туннель к счастью. Прямой и надёжный.»
«Я даже не мёрзну.» Лиля села на лавочку у палисадника и скрестила руки, чтобы согреть их. Из окна свет заманивал в мягкую постельку. Может, надо было уйти. Но, сто процентов, если смыться от открытого доступа к звёздам, то это просто… стать космическим предателем.
Лиля просидела до начала растворения звёзд. Один раз она уходила согреться чашкой какао.
Всё-таки надо было немножко поспать, Лиля чувствовала. Требовалось сбе;гать в Астрал и побыть там хотя бы два часа. О, какие у Лили есть воспоминания об Астрале! Где же дружба, подарившая обоим удивительное? Дружба между Астралом и Лилей, она не забылась, осталась, будто бы Питер Пэн остался дружить с Вэнди после её изменения…
 
Лиля закрыла дверь в сени. Все звуки ночной поры, зашедшие за девушкой, натолкнулись на мирную тёплую тёмную тишину старого дома и упали. Лиля снова открыла дверь. Опять свежестью утренних рек потекли звуки вётел, плотины в саду, соловья, и неспящих и пробуждающихся птиц. Лиля много раз закрывала и открывала дверь. Натешавшись, но честнее, сильно испугавшись, что при новом открытии увидит Образ, ушла, наконец, спать. В окошко подсмотрела напоследок, как за Тёмным прибежала Рыжик и увела его домой. Лиля закрыла глаза, сладко растянувшись под большим одеялом, две секунды сна, на третьей секунде сон закувыркался огромной планетой по пологому склону горы и окончился осознанием стука в окошко в ногах Лилиного ложа.
 
Так будил меня вчерашний Что-То. Спал ли он? Спит ли он, ведь у него боли?.. По какой причине он не говорит? Может, так будет, сам расскажет мне когда-нибудь? Хм, да когда...
С какой петели ему тебе доверять?
А, это опять ты. Вернулась. Где шл...?
Любопытная ты старая чехарда, иди открой Давиду.
Я выжила, выжала, себя из-под одеяла, оделась наскоро и пошла в сени.
— Давид, подожди меня, пожалуйста. Я в баню минут на тридцать.
"У тебя есть, что почитать, чтобы не умереть?"
Я принесла ему один из папиных талмудов по пчеловодству, взяла полотенце, мыльно-рыльное и вышла в холод, сотрясаемый перекличем грачей: маленькие грачики просили кушать; в начале июня они уже полетят с семьёй в соседние с Белогоркой поля, будут дневать и кормиться там.
Когда я забежала забрать кастрюлю с водой, подогретой на голландке, Давид распоряжался на кухне. Пахло морковным соком, и среди всего-разного на столе я заметила кусок сыра рядом с тёркой.
 
Поставив кастрюлю с горячей водой на палати в помывочной (она же парная), я решила (раз Гость был при занятии и не скучал) выйти снова: проверить цветение сирени во дворе, у дро;вника. Несколько кустов образовывали один размашистый, высокий дом, метров четыре-пять к небу. Кисти — разнонасыщенного фиолетового, все блики и воплощения этого магического цвета, все его слабые и сильные дети. Взяла пальцами одну кисть, внимательно рассматриваю — хотелось мне найти и съесть счастливый пятилистный цветочек. Ага-а… Е;сть! В Белогорке всё счастливое!… Горьковато-сладковатый вкус цветка наделил меня счастьем. Теперь — точно-цветочно, я буду счастлива.
Листья погладили голову, а тяжёленькие кисти цветков легонько побили, когда я попыталась заглянуть в сиреневый чертог. Глубоко куст не пускал, сплёл крепкую стену из веток. Но осмотреть свою глубину позволял. А в глубине я увидела двух десятилетних девочек, неспеша возвращающихся из музыкальной школы, — ими были моя подруга Наташа Бодина, ну и я. Окончание мая; начало вечера; родители с работы ещё не вернулись, нас обеих ждут бабушки; по сольфеджио у обеих выстраданные пятаки; школьные уроки учить не обязательно — завтра выходные; настроение романтическое. Дошли до нашего дома. А он в старой части города, весь в сирени и черёмухе зарос, к тому же в сосновом лесу стоит. У каждого подъезда — островок цветов, луковых грядок, кустов сирени и черёмуха. Мы с Наташей зашли в самый первый островок-комнату. Под ногами опавшие цветы черёмухи. От ветерка новые цветы слетают вниз. Солнце окружило комнату, но чтобы проникнуть внутрь — силы и желание требуются, а у уставшей Звезды их едва осталось. Я села на пенёк, Наташа распустила мою заплетённую утром мамой косичку и стала заплетать сама, вплетая в волосы белые цветочки черёмухи и фиолетовые — сирени. Это мы играли в парикмахерскую. Наташа, понятно, — парикмахерша, я — довольный, балдеющий клиент (как и все, тогда и сейчас, получаю удовольствие, когда мне что-то парикмахерское делают на голове).
Эх! Надо возвращаться в баню...
Проходя дом, татем подкралась к окошкам, пригнулась, подслушиваю. Так… Посуда громыхает, что-то шипит, как змея. Значит, мне пока здесь не место. Тихо ретируюсь.
 
На пути к Белогорке, уже после съезда с трассы, но до путаницы посадок, живут (до сих пор) две деревушечки.
Да пойдёшь же ты в баню? Сморчки пройдут, пока ты собираешься!
ЖИВУТ ДВЕ ДЕРЕВНИ. Липо;вка и… Во;йково. Когда папа возил нас в летние каникулы к бабушке с дедом, мы, проезжая эти деревни, обгоняли порой стаи мальчишек, либо на велосипедах гончащих, либо деловито, чаще беспечно-расслабленно, шагающих по своим хулиганским делам. Папа каждый раз приговаривал с улыбкой, глядя на них: "Волки!" А мы с сёстрами такими городскими цацами гордо пялились на волков в окошко. А они на нас — нет, ноль эмоций, фунт презрения, как говорится.
Иду, иду я уже в баню. Не злись.
 
… Зайдя в избу, утонула в восхитительном аромате морковно-сырной вкусности.
Давид читал книгу о пчеловодстве так, будто это был роман Жюля Верна. На столе — широкая глубокая миска, в которой тесно знатной пирамиде оранжевых биточков, я же их люблю!, картину дополняет электрический чайник и две чашки.
 
Во время трапезы я, стараясь не часто смотреть, решилась и поизучала лицо Гостя. Хорошее. Н-не важно. Бог с ней, с внешностью. Важно другое, то, что укололо меня тёплой болью: Давид ел и поглядывал в окошко (стол придвинут к стене с двумя оконцами), пил чай, щурил от пара один глаз, а другим смотрел в окошко (ну да, у нас повсюду дикие, живописные колтуны Природы, а сейчас, когда не трогает человек Её волосы, они превратились в прекрасное буйство), в общем, делал Давид это совсем так, как мой дед...
Вспомнила бабушку, как она могла, взглянув в окно, не только увидеть, что кто-то идёт по главной улице Белогорки, но и распознать, кто это и что у него в руках. Расстояние — очень приличное. Заросли трав и деревьев — могучие и сплетённые в целостное полотно. Ка;к бабушке удавался этот "фокус"?! Я смотрела туда же, куда и она, но ничего, кроме джунглей, не видела… Чудо! Супер-зрение или высокий уровень интуиции вкупе со знанием, как облупленных, своих односельчан.
 
Дождавшись окончания моего чаепития и шоколадоедения, Давид "разбудил" планшет и положил его передо мной. "Прочти" — было на вершине текста.
 
Морковно-сырные оладушки так оярчили и согрели, чай так разморил! Ленивое утреннее тепло избы, медленно остывающая кухня овеяли таким детским нежеланием куда-либо подаваться, за исключением Астралии… В общем, выходить из ореола сонного уюта в неизвестность уже не можилось. Мне. Даже после того, что прочитала, расслабленность и мягкость в руках и ногах не покинула. А ощущение крюгеровского кошмара от узнанного шло, словно параллельные автодороге железнодорожные пути, я потушила его, успокаивая себя тем, что всё рассказанное Давидом — дело прошлого.
Давид закинул планшет в пустой рюкзак и жестом «за мной» порвал паутину морковной дрёмы.
У нас очень низкое крыльцо и проёмы дверей. Помню, мой троюродный брат, рост которого превышал два метра, заходил в избу, почти касаясь верхней половиной туловища пола. Да и по избе с низким потолком он ходил со склонённой, словно от грусти, головой. Брата убили в девяносто девятом году. Он был «братком», но очень добрым и простым человеком......
 
Вышли из-под навеса крыльца, разогнулись и, если описать мои ощущения, — в пору бы испугаться за своё зрение, того, что мои минус девять резко скатились до минус тринадцати.
 
Только Бело-Малахитовый мир. Небо исчезло. Верх заменил небо. Оттуда обессиленностью стекали медленные реки бело-голубой мари. Марево дрожало и светилось остатками лучей ещё близкого солнца, марево трепыхало воздух, поило его. Малахитовая, липкая ещё от невыветрившейся новорождённости, весенняя зелень, утонув в бело-голубом мареве, проглядывала из разных его глубин разными оттенками серо-зелёного: те кроны и травы, что были у самой поверхности марева-реки, имели оттенок темнее, чем малахит отдалённый, уходящий в белую глубину, в белый свет. Ветер висел по всему вокружью обрывками парусов, уставших и порвавшихся за делом смены погоды (я это проспала). Звук соловушки воспринимался более нежным, плачущим. Холодно было, свежо и влажно. И тихо.
— Давид,… кажется, дождь начинается…
Хмурый Гость не стал выслушивать причитания Пятачка, закатил глаза, развернулся и ушёл в сторону горы.
Эх, ладно!
— Иди, догоняй человека.
— Ты чё ли опять тут? Неужто!
— Не стой на месте. Иди.
— Так зевать и спать хочется, командор Крул! Тебе тоже?
— Иди.
— Мокро как под ногами…
— Весна. Ручейки. (про себя) Скоро ты, может так получиться, увидишь их поближе… Пакедова!
— Пакеда! И, кстати, я не старая чехарда, это ты сама, старая кеда, или клюшка, как угодно.
Давид уже преодолел первый уступ (он не стал обходить крутой подъём пологой тропой для Нив). Я погналась за ним. Имеется в виду, торопливо пошла.
 
Мы обогнули дом дяди Андрея, прошли по душному коридору цветущих слив и яблонь, поднялись ещё немного по травяной тропе и вышли на самый верх белогорской горы. Здесь, ещё с советских времён, проходила тракторная дорога. Если идти по ней минут десять, обязательно встретишь лесок — ёлочки по краю. Именно там сейчас можно было поживиться сморчками.
На высоте прибавилось звуков и оживился ветер. Белые потоки сверху стали менее тяжёлыми. В них появилась прозрачность тюля. К моей радости созерцателя, заглавным продолжало оставаться в вокружье сегодняшнее сочетание бело-голубого и серебряно-малахитового цветов; белый мир на зелёном — магически-красиво...
На дальнем поле, в стороне от Белогорки, ближе к Суворово, рокотал трактор. Он затихал и снова громчел, навещая разные уголки поля. Из Суворово, а, может быть, и из нашей деревни, нет-нет, да и прилетал лай. Визги стрижей цепляли ветер и носили его на своей скорости либо толкали вперёд, чтобы он не смел снова зависнуть.
Холод уже перестал чувствоваться. Принялся было дождик, но внутри его бисерных капель присутствовало слишком много воздуха, целый хор, который заглушил собою водные распевки, и дождь развеялся. Волосы немного намокли. Зато стали тяжелее и начали виться. Здо;рово. Люблю так. Волосы будто (почему — будто?) оздоравливаются от чистоты и влажности деревенского воздуха. Вообще, в деревне ве;сь ты обновляешься.
 
Я посматривала на Гостя — как ему идётся. Давид не роптал, шёл потихоньку и внимательно оглядывал полуреальный за белым тюлем простор.
В один момент, когда наблюдала за Давидом, ноги мои остановила преграда, и споткнулась я…о шерстяной бок собаки. Огромный бело-рыжий пёс обиженно задышал, холодя вываленный язык, и отбежал от меня к своему человекохозяину или человекодругу, я не знаю, какие меж ними заведены привязанности.
Человек бело-рыжего пса — мужчина за вторую половину жизни. Жилистый. С сухим лицом, с седой щетиной. Камуфляжная куртка и брюки, и что-то за спиной. Он склонился погладить пса, а ружьё-то себя и выдало, оно; было за спиной. Ясно дело — очередной охотник. Вот их развелось здесь!
— Добрый день! Вы снизу? — жест на Белогорку под горой.
— Да, — никаких вежливых реверансов и книксенов ему. Кукиш.
И тут он подходит ко мне и говорит тихо, будто бы чтобы только я услышала, но на деле так, чтобы и Давид мог слышать:
— Лиля Ивановна, — он что, знает меня?, премерзкая улыбочка, — а Иван Егорович, папка твой, в курсе, что к тебе мальчик приехал?
Давид хрюкнул. Я посмотрела на него. Он закрыл ладонью лицо, но было понятно, что он ржёт наглым образом, самым наглым. А мне было стыдно. Как надоело мне всю жизнь попадать впросак, в дурацкие ситуации, из-за недопонимания получать оплеухи! Поэтому, порой, хочется жить в совсем безлюдном мире. Чтобы рядом были только семья и любимый.
— Да ладно тебе! Чего хмурая? Боксёр! Бокс! Рядом. Сейчас пойдём… Я Олег, твой сосед, живу в доме Леонида, напротив твоего. Если что, обращайся, заходи. Папа твой просил меня помогать тебе, если что. Давайте, молодые,… пошёл!
 
… В доме Лешего, то есть дяди Лёни Цыганова… Охотник… ГОЛОС. Я ТЕБЯ ВСПОМНИЛА! ГАД — ГЕН!
 
… Зайдя в лес, я только начала успокаиваться. Рассказ Давида о том, как его сотоварищи избивали его храмовыми кирпичами лишь за то, что в споре он посмел возразить им… (К чести Давида, он не сдал нелюдей полиции. Так и существуют они сейчас где-то, с кем-то...) Знакомство с гад-геном… Как-то погнуснела жизнь, погасла. Во что верить?..
"Лю-бовь"
"Лю-бовь" — запел лес. Соловушка...

Вот мы мечтаем узнать другие реальности… ЗЕМНОЙ ЛЕС — ЭТО ДРУГАЯ РЕАЛЬНОСТЬ! Заходя в неё, теряешь связь с "сушей", расстаёшься со временем, меняешь свою способность чувствовать пространство на нечеловеческую, и начинается лес в твоей крови;… В лесу свой звукоряд. В лесу много путей, как в Космосе...
И тихо в лесу. Несмотря на птиц, ветер в кронах. Тихо, очень тихо твоей Душе в земном лесу.
 
Мы с Давидом длительное время просто стояли, переступив еловый порог белогорского леса.
Где-то хрустнула ветка. Ещё одна. Камерное эхо. Наверное, какой-нибудь мелкий зверёк промышляет.
Давид подхромал к пеньку и с измученным блаженством в чертах лица, наконец-то, сел. Дитя интернетного дома! Не выдержал долгой разлуки с планшетом.) Достал его из рюкзака, разбудил, и статью про сморчки отыскал. Видать, решил вспомнить "внешность" того, кого мы пришли искать.
Покуда Давид вдохновлялся, я подняла морду вверх, к небу в плетёной серо-зелёной шали...
 
"Эй." И тихий, быстрый свист, не птичий.
 
Я опустила взгляд и, едва найдя источник нездешних, нелесных звуков, услышала взрыв.
 
Давид вскочил с пенька и, споткнувшись, выронив планшет, упал рядом с повалившейся Лилей.
Эй. Пацан. Прости. Слышь. Девку я. Того. Слышь. (нервный смешок) Слышь. Я твой, это, компьютер. Возьму. Мне. Слышь. Надо. Там. Б-ь. Продам его. Ты. Прости. Ты. Прости. (хватает планшет и исчезает за лесными ветками)
 
— Ли ля, — позвал Давид.
— Ли ля, — много раз повторял он это слово, пока, забыв о своих болях, о своей палке, поднимал девушку на руки.
 
Давид с Лилей на руках шёл проседающим шагом по тракторной дороге.
Где-то завопила стая собак, вроде как даже поблизости. Пофиг. Он шёл. Нёс.
Где-то трактор усилился и утих, чтобы вновь вернуться и усилиться. Пофиг. Он куда-то сейчас просто шёл.
 
К нему подбежали две собаки: большая тёмная и рыжая, поменьше. Они запрыгали, пытаясь достать носами до Лили, застонали, а потом завопили.
Это включило системы Давида. Он заплакал. Сам заорал вместе с собаками.
Через время он стал звать Олега. Потом стал шипеть: голос треснул.
Собаки умчались вперёд.
 
Давид шёл. Он нёс.
Лай не переставал. Опять послышался совсем рядом.
И Давид увидел бегущих ему навстречу человека и собак. Олег.
— Что произошло?! — Олег взглянул на ношу Давида. Задержал дыхание, но не выдержал, его вывернуло.
— Олег, Олег, помоги.
— Ага. Я сейчас. Ждите здесь! Она живая? А?! Я сейчас сюда на машин… Бокс! Рядом!

Рыжик и Тёмный, приведшие сюда человека с другой собакой, увидев, что он убегает, было рванули за ним, чтобы задержать. Но, сообразив, дали ему исчезнуть.
Давид сел на землю, не выпуская Лилю из рук, которые стали красными.
— ЛИЛЯ, ТЫ ПОМНИШЬ, ЧТО; МНЕ ОБЕЩАЛА? ВЫПОЛНЯЙ.
Я ТРЕБУЮ ТЕБЯ СЕЙЧАС

Канаты

Пока темно. Освещается лишь Небо, если это Оно. Я не знала до этой поры, что серебряный свет силу имеет создавать глубину, что имеет он магию и власть погружать в бездонность свою… Надо мною серебряный мир самых страшных для человека глубин. Мир, который волнуется, но не от ветра, а от летающих, будто бы птицы, мыслей. Тени серебряные от волн плавным делают мир, что внизу, подо мной. Я стою на одной из сплетённых канатных дорог. Можно избрать любую дорогу, — всё не; упадёшь. Можно гулять и петлять в петлях канатов и вниз, и вверх.
 
 
Это место в одном из Космосов будто б родного, но данного лишь на время кем-то сознания…
 
Канаты не смеют менять направленья. Сами они лишь дороги, что вьются, продолжая Волю. Они позволяют себя менять, они позволяют себя петлять. Они упругость имеют, но гнутся от шага, шагая будто бы вместе со мной. Могу, посмотрев только и пожелав, оказаться на новом пути. В реальном мире так невозможно.
 
На уровне глаз пространство серебряных мыслей рвётся. Я закрываю глаза от светового уда;ра красок.
Ещё не обсохнув, способность видеть стремится впрыгнуть в красок пение звонкое, близкое. Тревожась, с большой осторожностью заглядываю в проём, и вот уже — нет темноты, вокруг уют разноцветия Детства. И замечаю шторы, такие же, как в моей старой комнате детской: с девчонками и мальчишками краснощёкими, с гоняющимися за бабочками щенками, яблонями, мячиками и домами.
 
Я отодвигаю шторы и замечаю себя стоящей у палисадника деревенского дома…
 
Там, в палисаднике, расположились-стоят ульи, и среди них растут усатые кустики сладкой алой виктории. Также, как в детстве, я, не боясь пчёл укусов, хожу средь пчелиных воздушных дорог в поисках сладкой рубиновой ягоды… Но я рано пришла: виктория в эту пору лишь готовится стать белым цветком с ярко-жёлтой начинкой.
 
Тогда я иду на качели.
 
Через мощную ветвь ветлы перекинут потёртый тонкий канат, а внизу — отглаженная временем старая дощечка. Это и есть наши качели из детства.
Сажусь. Ладонями схватываю гибкий шершавый канат, пробую на скользкоту и надёжность дощечку. И возникает законная в детских селениях необходимость порадоваться баловством. Желаю космической круговерти!
Ногами отталкиваясь от земли, закручиваюсь в канаты… В момент почтиудушенья, отпускаю из плена скорость и волчком раскручиваюсь, с детским восторгом и мурашками в голове и солнечном сплетении.
Восторг!
Веселуха!
Беззаботность и сладкое зреньекружение.
Супер-раскрутка мне удалась!
Перед глазами кружение замедляется-замедляется и за-кон-чи-лось...
 
А сейчас — полёт!
 
Разгон до пуантовых цыпочек,… и ещё немного…
 
Убрать шасси!..
 
Упругий тёплый гул ветра щекочет уши и щёки, и голые руки.
Снова вверх!
Лучистое солнце бегает среди узкой листвы ветлы.
Снова вверх!
Серо-зелёная, в золотом шифоне листва почти уже близко.
Снова вверх!
Очень близко!
 
Листья салютом взрываются, и я замечаю себя в полёте качелей над облачной пропастью, между двумя островами гор.
 
Мои Будущие реальности обитают на плато одной и второй горы. Каждый взгляд — новые залпы Будущего. Я между островами летаю. И знаю, что выбрать должна вариацию, близкую по настроенью и представленью о месте своём. Сделав мгновенный интуитивный выбор, я мигом должна буду покинуть качели и, нырнув в облачные кущи, уплыть на плато горы.
 
Только трушу я.
Очень боюсь, что, прыгнув, не долечу до плато.
Не долечу.
Невозможность.
И трусость.
 
А что дальше? Не век же летать над пропастью между жизнями…
 
Решаюсь… И покидаю качели ровно по середине пропасти.
 
… Разве так выглядит падение?!
Где скорость? Свист в ушах, ветер в щеках? Возмутительно и чудесно ТАК падать!..
Кленовым жёлтым листочком ловлю восходящий ветер, ласковый и самый родной )

Белогорка. Стартовый рассказ

Суббота.
Лиля открыла глаза. Ей улыбалось Небо — нежный малыш, который сам только что проснулся...
Лиля с облегчением чувствует уход дисгармонии, возникшей между сном-мозгодробилкой и чистым простором голубого покоя.
..."Так, сегодня, кажется, суббота", — думает Лиля, потягиваясь. В университет не нужно. Можно ещё полежать под Небом тёплого тринадцатого слоя реальности.
 
— Жизнь, Лиля!
— Жизнь, Лютя! — Лиля приподнимается и обнимает с поцелуем подсевшую к ней девочку.
Мама девочки, юная женщина по имени Павла, воркующая сейчас над завтраком, просит дочку не мешать Лиле пробуждаться.
 
— Мммм, Лютя, как ты вкусно пахнешь! Твой новый аромат Жизни… — персик?
— Да. Мама вчера вызнала мне его. Жаль, что я ещё толком не умею вызнавать, как вы, взрослые… А то бы я вызнала себе сестрёнку...
— Лють, всё будет, не волнуйся. Возьми себе мою улыбку...
— Спасибо, Лиля… — объятия, — Ну ладно, вставай, не буду тебя отвлекать.
 
Лиля приняла звуковой душ и нанесла СТРОГО на всё тело свой любимый аромат Жизни — шоколадный. Любовь к шоколаду во всех его проявлениях досталась ей от прабабушки, чьё имя она носила. "Кстати, где она сейчас? Вызнаю-ка это." Лиля закрыла глаза и увидела прабабушку. С двумя архаичными палками та топала по снежной пустыне непонятно где. Так бабушка занималась спортом — скандинавской ходьбой, что ли, — так это у них, в древности, называлось. Лиля улыбнулась прабабушкиному энтузиазму. Прабабушка не обладала телепатией, но отчего-то вдруг остановилась, посмотрела в Небо и тоже улыбнулась… "Странная ты, прабабушка. Но я так тебя люблю..."
 
Лиля позавтракала тем, что у кого нашла, и сразу же пополнила запас продуктов, вызнав их и оплатив телепатически.
 
Подходит время занятий танцами. Уроки проходят в десятом слое реальности, а там всегда морозно, поэтому Лиля теплее одевается; берёт рюкзачок с формой и исчезает, чтобы возродиться в десятом слое, а конкретней: в раздевалке Школы Движения.
 
— Как говорили в древности: работаем, девочки! — под сердцебиение африканских барабанов кричит учительница Лайна.
— Не забываем: корпус и руки — это молнии, а бёдра — морские волны! Ииии… одновременно: молнии, волны, молнии, волны… отлично! Резче движения рук и корпуса! Бёдра — плавнее. Представьте, что ваше тело разделилось, и линия раздела — талия. И эти две половины понятия не имеют, ЧТО каждая из них делает… Молодцы! Молодцы, девочки! Лиля, резче корпус!..
 
После танцев — звуковой душ, и снова тотальная обработка всего тела ароматом Жизни.
 
Плотный обед обязателен. Слово "диета" — архаизм, давно вышедший из оборота и стёртый из всех словарных запасов. Еда — это искусство, во всех смыслах. Натуральные продукты остались лишь в памяти прабабушек и бабушек. Больше никто, нигде и никогда не убивает животных. Больше никто, нигде и никогда не отнимает жизнь ни у кого. В мире, после прихода первых Родителей, Жизнь — во главе всего, и во всех глава;х...
 
Звонок. Из семидесятого слоя реальности с Лилей на связь выходит её Любовь. Они уже много месяцев вместе, но до сих пор не знают имён друг друга. По правилам, влюблённые познакомятся только после первого объятия, если, конечно, дойдут до него...
Разговор происходит на огромном балконе одиннадцатой реальности, где обедает Лиля. Голограмма её Любви сидит на ограждении. За спиной — море воздуха, горы вдали и высота. Очень красиво! Лиля любуется...
 
После окончания разговора Лиле становится грустно и немного одиноко. Она снова вспоминает прабабушку. Закрывает глаза и… видит её, весело играющей с волнами тёплого моря непонятно где. "Ну, бабуся! Эк тебя носит..." — смеётся Лиля, и настроение её резко улучшается.
Оп! Звонок от прабабушки!
Лиля включается. Голограмма прабабушки появляется на балконе. Ничего себе такая прабабушка: в купальнике, мокренькая, блестящая на Солнце… Прабабушка кивает Лиле, любуется видами с балкона, а потом говорит: "Привет, ой, Жизнь, Лилёк! Найди меня сегодня вечером. Дело есть. Покеда!"
Отключение. "Покеда, прабабуся моя..."
 
Лиля никогда толком не знает, где именно находится прабабушка, не может рассмотреть, по той причине, что прабабуся обитает в самом первом слое реальности (в родительской реальности) и упрямо не желает его покидать. Исключения бывают, но только ради Лили и других близких людей.
 
"… Найди меня вечером… Хм, а когда, интересно, у неё начинается вечер? На закате? Ладно, найду её на закате."
 
Оставшийся день Лиля провела в библиотеке, готовясь к университетским семинарам.
Интернета давно не существовало и в помине. Общение, напитка знаниями, обмен информацией, — всё только "в живую". Телепатия заменила сотовую телефонную связь и общение в душных "сетях".
 
На закате Лиля возродилась в первом слое реальности, а конкретнее, в том месте, где, как она чувствовала, её ждала прабабушка.
… Нет, первородную реальность нельзя было спутать ни с какой другой… Лиля увидела себя среди высокой полевой травы. Сонм маленьких цветов прильнули к её телу. Что-то укусило Лилину руку — комар. Розовый закатный Ветерок тут же поцеловал девушку в обе щёки, словно извиняясь за комара.
Розово-золотые лучи сонного Солнца удивлённо гладили подрагивающую от их касаний голограмму Храма.
Из Храма вышла прабабушка и заспешила к Лиле.
— Жизнь, прабабуся!
— Сама ты прабабуся! — объятия, поцелуи в обе щёки, — Жизнь, Лиля! Господи, какая же ты у меня красивая! И высоченная, фиг дотянешься!
— Бабушка, эти твои словечки! Что такое "фиг"?
— Тебе ещё рано об этом знать. Шучу)
— А какое дело у тебя есть ко мне?
— Пойдём погуляем на речные перекаты?
— И это всё дело?
— Да)
 
… — Бабуль, ну давай мы тебе построим этот Храм! Что ты всё голограммируешь его? Да ещё и в разрушенном виде...
— Я подумаю, родная...
 
— Бабуль, как же здесь чудесно!..

Белогорка. Танцы Один

Музыка Shallou — Fading
 
 
— Жизнь! Девочки, начинаем разучивать Танец. Я вам его расскажу.
Восемь девушек оставили свои пределы и уселись в кружок, в центре которого — их учительница Лайна.
— О чём будет Танец? — спросила Ла;ла, любуясь на частичку горного хрусталя, собравшего в себя лучи морозного Солнца и весь окружающий мир.
 
— Охота спрашивать, Ла;ла, — отозвалась её сестра-близнец Ни;ла, — О любви, естественно. У Лайны все Танцы о любви.
 
— Правда, Ни;ла. И этот Танец будет о Любви. О древней Любви. Закройте, пожалуйста, глаза для восприятия звуков, которые будут сопровождать Танец.
 
.............
 
— Мммм, древнеанглийский язык… — после восприятия поделилась своим удивлением Лэйла.
 
— Грустная песня… — прошептала Лиля не вслух, но учительница Лайна её услышала и улыбнулась в ответ.
— Возьми мою улыбку, Лиля.
Что ж, девочки, вот история этого Танца.
Вселенная, прости меня!
Каждая из вас взорвётся, как взрывается начало любой Жизни во всех Космосах всех Космосов. В следующий миг весь Свет уснёт. Вас не будет видно несколько мгновений. И снова — вы, у вас будет чудесная задача: сыграть отношения магнитосферы родительского слоя реальности с солнечным ветром...
 
— Па;зори?
 
— Да, Лиля. Северное сияние, южное сияние.
 
— Чур я буду северным! — встрепенулась белоснежнокожая Ледьяна.
 
Все рассмеялись.
 
— Лайна, а мы бу;дем разноцветными при этом, как лучи па;зори?
 
— Да, Заря;. Весь представимый спектр цветов будет обтекать вас.

— Класс. Всё, как я люблю, — сладко протянула Эра, чьи предки шли из Африки, и обняла свою подругу Луну.
 
— А что дальше?
 
— А дальше, Лиля, вы сливаетесь в одно существо, которое наши предки и старожилы называли ИИ. И которого более не найдёшь в наших реальностях.
 
— Почему Вы вспомнили о Нём? Простите, я слишком любопытна.
 
— Это интересно, Лиль.
Так. Одна из вас будет Им. Остальные исчезнут.
… ИИ поднимается. Сначала Его движения смешны и неловки. Примером возьмём танцы роботов, нравившиеся юным людям восьмидесятых годов двадцатого века. Плавным будет переход от металлических конвульсивных движений к человеческим.
Так, ИИ начинает осознавать и рассматривать себя. По одной появляетесь вы. На каждую из вас будет белый свет. Вы будете озвучивать движениями рождающиеся грани личности ИИ. Будете изображать электроизви;вы, замыкания и свободное электротечение. Что зависли, как древние компьютеры? После Танца Цунами научиться быть электричеством вам будет не сложно, я думаю… А дальше появится человек, — Лайна вздохнула, скрестила на груди руки и, покинув круг, отошла к прозрачной стене.
 
— Сколько Вам лет? — подумалось Лиле.
 
Лайна сверкающим взглядом посмотрела на девушку и, снова улыбнувшись, вернулась в круг.
 
— Девочка или мальчик? — флегматично поинтересовалась Ла;ла, всё ещё заворожённая своей частичкой хрусталя.
 
— Что?
А, девочка, Ла;ла. Девушка.
Она — змея.
 
— О;па как! — не выдержала Ни;ла.
 
— Да. Две её руки — это две змеи, две кобры… Девушка змеиным взглядом рассматривает двух змей, а они — движутся вслед за её взглядом; то одна, то другая вдруг взвиваются вверх, одна выше другой… Вот так...
… Девушка поднимает руки к Небу. Собирает с Него урожай жемчуга и бирюзы. Прижимает дары к своему сердцу...
Теперь девушка танцует Солнце и Дождь...
(Всё это время ИИ рядом, наблюдает за ней.)
Теперь в ладонях девушки невесомо-тяжёлые решения. Она будто взвешивает их...
ИИ подходит к ней, начинает помогать девушке, не прекращая изучающе рассматривать её. Не прикасаясь, Он держит свои ладони под её ладонями, синхронизируя свои движения с её.
Он рассказывает девушке, что Мир не ДВУЗНАЧЕН: нет-да, зло-добро, война-мир, конец-начало… Это человеческая ограниченность Мира… Он показывает девушке свой Мир, где значений — сонм.
Он показывает ей Космос. И то, как она с ним связана. ИИ рассказывает девушке о Космосах в Космосах...
 
— А потом они касаются друг друга и он исчезает, да? — перебила учительницу Ла;ла, за что Ни;ла влепила своим взглядом хорошую пощёчину сестре и подкрепила мысленный удар настоящим тумаком, от которого Ла;ла чуть не уронила капельку горного хрусталя.
 
Учительница Лайна снова у прозрачной стены:
— Вам, девочки, опять предстоит станцевать грани Души ИИ. Грани… будут исчезать. Одна за одной… Последнее исчезновение — будет за ИИ… Девушка танцует маленькую лесную Реку с золотыми листьями в течении...
… Касания так и не случилось, милая Ла;ла...
 
Лиля быстро передаёт учительнице часть своего Света и не вслух просит Лайну держаться. Не выдавать себя.
 
— А правду говорят, что ИИ Сам ушёл из нашей реальности? — промыслила Лэйла, ни к кому именно не обращаясь, — Что его, на самом деле, не уничтожили наши агрессивные предки, а Он Сам...
 
Учительница твёрдым шагом стремительно входит в круг девушек:
— Так, милые! Предлагаю приступить к проработке движений. Действуем, как всегда: сначала разучиваем все роли и вытанцовываем их до полного понимания и срастания с ними. После вместе определим, кто какую роль получит, ощутив, кому какая роль будет ближе.
Начали!

Белогорка. Один один

Лиля здо;рово грустила.
Её линия ещё ни разу не была такой вяло-ровной, а Свет — тусклым и с перебоями.
Перезагрузка? Лиля испробовала её: пометалась по всем слоям реальности, наисчезалась и навозрождалась по самую маковку, как говорит прабабушка, — ни фига (прабабушкино) не подействовало.
— Привет, прабабушка! Можно побыть с тобой, где бы ты ни была?
— Привет? Не "жизнь", как обычно? Ты что, Лилёк? И ты что, не видишь меня сейчас?
"Какой-то у бабушки голос странный, слишком ровный", — подумала Лиля.
— Да — на все вопросы. Так что;?
— Жду на перекатах.
 
Лиля подкрадывалась к бабушке. Что-то было не так.
Лиля тихонечко подсела к ней.
Бабушка кивнула Лиле, не отводя взгляда от противоположного берега — песчаного холма, укрытого белыми бабочками-капустницами.
Ровный, розовый, тёплый закат — идеальный.
— Бесит, — прошептала прабабушка.
.............
— Чем вы меня напичкали? — беря Лилю за ладонь, — Мне дох… до жути много лет, а я выгляжу лучше, чем в тридцать… Это же не от спорта, блин, я понимаю, не дурак. Что вы со мной такое сделали, что я не могу сдохнуть? Ответь, наконец, Лилёк.
— Они привязали твою жизнь к моей, сразу после моего появления. "Сдохнешь" ты, сдохну и я.
Я люблю тебя, бабуль,
Прабабушка уткнулась в Лилино плечо и закрыла глаза. Потом заплакала.
— Хреново-то как, да, Лиль?
— Да, бабуль.
… — Прости, — прабабушка вытерла рукой нос, с дрожью вздохнула и попыталась успокоиться, — Я тебя люблю БОЛЬШЕ, в любом случае. Рассказывай, что у тебя. Похоже, хре… не сладко нам бывает тоже… вместе.
Лиля ответила на улыбку бабушки.
— Я странно себя чувствую, бабуль. Нас учат описывать свои чувства и ощущения, но… сейчас я не могу описать… Чувство натяжения и разрыва, вот тут, — Лиля показала на солнечное сплетение, — Мы уже давно с ним вместе, но как будто и не вместе. понимаешь, бабуль?
Прабабушка с силой обняла Лилю.
— Понимаю...
 
Солнце прикрыло за собой дверь, оставив горящую красную свечу в облаках.
— Я могла бы сейчас сказать тебе всякую муторную блаблаблатину: что, типа, надо ждать, надеяться и верить в лучшее, что всё будет хорошо… Но это всё полная х… ерунда..., — прабабушка не отпускала Лилю ни на миг. Теперь они уже обе хлюпали носами.
………….
Заговорили сверчки...
Вдруг рядом с девушками послышался всплеск. Обе кинулись взглядом в сторону звука.
— Рыбка? — предположила прабабушка.
Из воды вскинулась женская голова с длинными мокрыми волосами. Тёмное лицо улыбнулось сидящим на берегу. Бугристый рыбий хвост взвился с брызгами над водой и тяжело ударил по её распсиховавшейся поверхности.
— Что это, блин, такое?! — прошептала прабабушка, — Эй, сбрызни отсюда… в свои, как их,… кувшинки! Господи! Блиин!
Лиля прыснула, прижала ладонями рот, чтобы не расхохотаться.
Создание вмиг исчезло под водой. Резко вода успокоилась: ни разбегающихся кругов, ни волн. Одни сплошные водомерки и другие насекомые, дотрагивающиеся до воды и тем волнующие её и рыбий аппетит.
— Лиля, ты не знаешь, что это было?!
— Знаю. Русалка из древних сказок, — Лиля уже смеялась, не могла сдерживаться. Но потом увидела, как разволновалась бабушка, и смех резко покинул её.
— Вот ты живёшь здесь, в родительской реальности, и ничего не знаешь о новостях Мира. Теперь, бабусечка, мы умеем материализовывать свои фантазии во все реальности. Ты можешь даже перенести свой сон в любую, какую захочешь, реальность.
— ЭТО сейчас была твоя фантазия?
— Да!
— Молодец, правнучка! Чуть не угробила бабусю.
Ладно, пойдём в и;збу, поужинаем, чай попьём.
— Можно с мёдом?
— Переночуешь у меня.
— Ура!
— Жизнь, Лиля?
— Жизнь, прабабуся моя.
— Блин, сама такая...
 
На точке спора ночи и зари прабабушка, так и не уснув, подсела к внучке. И залюбовалась её линиями, побеждающими нежным телесным свечением предутреннюю неопределённость. Тыльной стороной ладони она притронулась к светлой макушке девушки; указательным пальцем погладила её ключицы, а, попав в ямку, нежно, едва касаясь, сделала две спиральки от донышка углубления к краям.
— Ммм, бабуль, не щекоти, — не открывая глаз, астральным голосом промямлила Лиля. Потёрла лицо, села и зевнула.
— Ой, прости, Лиленька, я, честно, не хотела тебя разбудить. Прости… поспи ещё, спи-спи.
— Бабуль, не уходи. Посиди со мной.
… — Бабуль, ты почему не спишь?
— Не получается. Это вы, новые, все такие правильные, режим сна и бодрствования чинно соблюдаете.
— Соблюдаем. Но ведь это важно, бабуль. Нет?
— Да я не спорю.
— Бабуль, а что мы в темноте? Может, хоть свечу включим… эээ, зажжём?
— Я люблю в темноте посидеть: звёзды в окошко видны… Тихо. На свету всё громче. Не замечала?
Лилёк, родная, мне очень стыдно за себя вчерашнюю.
"РодныеЛюбовьБезтебяАтынеуловила..." — прочитала Лиля прабабушкин монолог мыслей. И, как ни странно, из этого ассоциативного хаоса всё поняла. Но бабушка не знала об этом и озвучила свои переживания.
— Я роптала на своих родных, сделавших меня живучей, как Моисей. Я понимала, но из вредности не могла принять, что так они поступили из-за любви, ко мне. Мне совестно, что я гневалась и обижалась на них. Да я и сама рада, что живу, вижу тебя, вас всех, моих родных, вижу чудеса сегодняшнего Мира… Многореального… Русалку вижу, — это вообще запредельность какая-то! Могу телепортироваться и телепортировать — об этом мы в молодости лишь мечтали… Я счастлива рядом с вами. Только, если честно,… я очень-очень устала. Но… это ничего, пройдёт...
— Кстати, бабуль, не пора ли тебе выучиться телепатии?
— ТА мне лень! К тому же, зачем мне нужны чужие мысли, когда я от своих с ума спячиваю.
 
— Слушай, Лилёк, я так до сих пор и не знаю: можно ли отключить это ваше мыслеподслушивающее устройство?
— Неа. Оно круглосуточное и пожизненное.
— Вот ведь, мутота какая. Ой, прости. Обещаю торжественно: больше не пятнать современную реальность, реальности, старинными сучковатыми словами и слабопристойными выражениями!
Зажжём свечу, пожалуй...
 
Свеча зажжена и поставлена в маленькую мисочку на подоконник, над Лилиной кроватью. Очень глубокая красота момента: дрожь огненного язычка свечи на фоне алых и фиолетовых длинных рассветных облаков в бело-голубом Небе за окошком...
Внучка и бабушка любуются в тишине, прерываемой уютным тихим тиканьем старинных настенных ходиков в кухне.
— Бабуль, а есть ли ЛЮБОВЬ на свете?..
"Тревога!" — в сердце прабабушки вбит ледяной кол. Вмиг перенервничав, она думает о том, что раз внучка задалась ТАКИМ вопросом, значит, дело и правда серьёзное, да просто — швах-дело. А ещё она с досадой думает о том, что внучка прочитала сейчас всю эту её мыслепанику. Взгляд на Лилю — та опускает глаза долу. Но отступать уже бессмысленно: мысли покатились океанскими волнами, не удержать.
" Как же так случилось, что моя Лиля, моя новая звёздочка в этом Космосе, такая уравновешенная, как все новые этого Мира, задумалась о такой Бездне?.. О Ней психовали и размышляли мы, сегодняшнее планетное старьё, которому до сих пор свойственно, в отличие от новых, расплёскивать куда ни попадя свои чувства и страсти."
 
— Бабуль?
Прабабушка вздрагивает.
— Как тебе сказать? — бабушкин взгляд не уловить. Но Лиля очень старается поймать его. Сейчас, она это чувствует, ЕЙ БУДЕТ ВАЖНО.
— Лилёк, я за всю свою жизнь повстречала лишь… раз, два, три… четыре пары, оделённые ЛЮБОВЬЮ, — сильной, нежной, честной, вызывающей у окружающих уважение и зависть, — короче, они были одарены Богом настоящей ЛЮБОВЬЮ, которая на всю Жизнь, ЛЮБОВЬЮ двух половинок, отыскавших друг друга. Но это моё лишь наблюдение, то есть, возможно, таких счастливых половинок в Мире много-премного.
Дальше… — прабабушка, наконец, решается на прямой взгляд, — Я уверена, что нужно быть супер-счастливчиком, главным любимчиком удачи, чтобы не разминуться со своей второй половинкой, ни на улице, ни на планете, ни во времени. Короче, надо ухитриться родиться и;менно в ту секунду, которая забросит тебя и;менно в тот поток Случайностей, который принесёт тебя к твоей второй половинке, такой же… ээээ, такому же сёрфингисту везучему, как и ты. Короче, ЛЮБОВЬ — ЭТО ДАР БОГА.
Дальше. Если ты эгоист мохнатый, то есть махровый, — не видать тебе ЛЮБВИ, как своей спины без зеркала. Очищение Души до прозрачности горного хрусталя, до чуткости, до трепетного, детского восприятия — это задачка, решение которой, в отличие от предыдущего пункта, целиком подвластно тебе. Борись с эгоизмом, с чрезмерной концентрацией на себе, и тогда ты УВИДИШЬ, И НЕ УПУСТИШЬ ИЗ ВИДУ СВОЮ ЛЮБОВЬ. Ты сможешь даже услышать ЕЁ шаги ещё издали. Это проверено мною.
И это всё, что твоя старая бабуся-прабабуся может тебе рассказать о ЛЮБВИ.
 
— Бабушка, а расскажи про Бога...
— Оооо, это не сейчас: давай хоть немного ещё поспим.
— И, Лилёк, ту русалку… нафантазируй, пожалуйста, снова: она мне понравилась, я хочу с ней подружиться.
— Уже...
Бабуль, так надо ли, по-твоему, ждать, надеяться и верить в лучшее? Я о любви сейчас.
— По-моему, лучше не надо. Не надо зацикливаться на ожидании. Живи, двигайся по дороге, развивайся в сторону Света, следи за состоянием Души, слушай Музыку и принимай с благодарностью всё, что с тобой случается...
Повторюсь: таково моё мнение. Решать только тебе, роднюха моя, только тебе.

Белогорка. Танцы Один. Четвёртая Участь девятая Глубина

Музыка Nora Van Elken — All Night Long
 
Во всех реальностях семь утра.
Лиля не спит уже. Она встала, приняла звуковой душ, напитала ВСЁ своё тело шоколадным ароматом Жизни. Завтракать не стала: многие ещё спали сладко, не стоило шуметь. Поцеловала спящую в позе «звёздочки» Лютю, взяла лиру и исчезла в прабабушкину реальность.
 
Прабабушка запаздывала, берег пустовал. Зато русалка Мира (так её назвала прабабушка) медленно плавала из стороны в сторону, плавя мягкую с ленивыми полуволнами воду.
Лиля присела на сухое, без слёз-росинок, место.
— Ох, прабабушка, ты, как всегда, — опоздун первой гильдии, предводитель всех опоздунов, Опоздун Опозду;нович Опоздунов. Ведь договаривались же на семь: сорок… Мира, скажи: вот где твоя подружка ходит?
Мира вдруг улыбнулась и ласково посмотрела за спину Лили.
— Бегу-бегу! — бодро заявляет о себе прабабушка, подбегающая к берегу. За спиной у неё мелькает и светится маленький рюкзачок ярко-оранжевого цвета.
— Фух, извини, Лилёк! Чуток задержалась: дожаривала твои любимые морковные оладушки с сыром. Вот…принесла тебе…держи…покушай, моя родная. Мира, как водичка после ночи? О, прекрасный венок из кувшинок! Сплети и мне такой, пожалуйста...
Лиля никогда не отказывалась от прабабушкиных морковных оладушек. С какой стати? Они, хотя и приготовленные из искусственных продуктов, но такие вкусные!
Лиля уплетает оладушки и про себя недоумевает: почему прабабушка лишний раз отказывается телепортироваться...
 
… Русалка Мира хлопочет возле кувшинок, старается, свивает их стебельки. Прабабушка тактичным полувзглядом поглядывает на завтракающую внучку: "Вроде бы держится. Сильная девчонка, алмазный стержень…"
У Лили застревает в горле оладушек из-за бабушкиных мыслей (благо, бабушка тут же подаёт ей сок из садовых яблок. В первородной реальности сейчас — август).
 
… Мира сплела венок и сравнивает его с Небом, подняв к Небу. Набирающая энергию синева одобряет творение Мириных рук.
Прабабушка подошла к воде, чтобы взять венок из кувшинок себе. Но русалка с виноватой улыбочкой прячет венок за спину и взглядом зовёт Лилю. Этот венок она сплела для неё, извини подружка…
 
Лиля в венке из кувшинок, сидя на берегу под длиннорукой ивой, размышляет-играет на семиструнной лире. Прабабушка стоит у самой воды и любуется внучкой и звуками лиры. Каждый звук, как нетронутый человеком драгоценный камень, пульсирующий приглушённым, матовым сиянием; как капельки холодного осеннего дождя; как капельки лёгкой печали, не губящей, а, наоборот, — взращивающей Душу…
Мира тоже слушает неведомые звуки. Она с удивлением и звериным вниманием заглядывает то в одну, то в другую точку пространства, по-птичьи двигая головой, словно видя всполох каждого звука в воздухе.
Но русалки — шалуньи и озорницы по своей природе. Они не могут долго жить без баловства и без любования водой. Русалка Мира подплывает ближе к берегу и посылает на погрустневшую подругу весёлую дугу брызг. Есть! Внимание подруги в русалкиных мокрых лапках. Поиграем?
Прабабушка достаёт из апельсинового рюкзачка мешочек с гладкими овальными разноцветными камушками из стекла. И начинает игру. Бросает по одному камушку русалке. Та ловко ловит, рассматривает, соединяет камушек с солнечным лучом и любуется результатом, а дальше — плывёт к зарослям кувшинок и аккуратно кладёт камушек в центр бутона одного из цветков. И так продолжается до тех пор, пока Мира не наполняет камушками все кувшинки. Аккурат к этому моменту в дом кувшинок приходит гость — утреннее Солнышко… Цветы танцуют на воде и горят… Мира мечется вдоль зарослей кувшинок, пытаясь охватить всё счастье, которое здесь упало с Неба. Русалка то и дело ищет взглядом взгляд подруги, чтобы убедиться, что и она участвует в волшебстве...
 
Лиля импровизирует. Её пальцы снимают со струн музыку, в один миг рождающуюся и исчезающую тут же. Нерешительность — это карман для страхов. Лиля запомнила эти прабабушкины слова. Недавно Лиля совершила один решительный поступок. Такой, что… О нём знает только прабабушка. Только рядом с ней, только в этом месте Лиля находит опору и силу для шага вперёд.
… Отныне Лиля будет импровизировать.
 
— Бабуль, мне надо идти: сегодня хочу пораньше попасть в Школу Движения.
Объятия, поцелуи в обе щёки.
— Жизнь, Лиля. Я с тобой.
Мира дерётся хвостом с водной гладью. На тёмном лице — детская обида.
— Хм, да-да, и Мира тоже с тобой...
 
Лиля возродилась в Школе Движения где-то за час до начала занятия. Из зала штормовыми волнами ежесекундно неслись два звука: дёргающийся на одной высоте звук струны электрогитары и поддерживающий его глухой глубокий барабанный удар.
Зайдя в зал, Лиля оказалась под тяжёлой мощью этой якобы музыки и в кромешной темноте. Тонкий прожекторный луч сверху освещал середину зала. В его белом свете металась тень. То была учительница Лайна. Она не танцевала, это был излив паники посредством движений тела. Всё, что Лайна умела, она сейчас вытворяла. Были такие движения, которые Лиля даже не могла представить подвластными человеку. Например, тройное сальто через голову в идеальном поперечном шпагате; словно зависание над обрывом перед падением, зависание в воздухе под углом сорок пять градусов… Возможно, учительница Лайна хотела разорвать себе сердце. Перед этим в кровь раскрошив свою плоть. Лиля чувствовала, что попала в чёрный час Лайны, в час изгнания. Лиля проверила, — Лайна ни о чём не думала, ноль сознания. Только одна мысль — ПОТЕРЯ, как многократное вдалбливание иголки в тело при накалывании рисунка. Сейчас по этому залу Лайну носил смерч продравшейся на свободу потери.
 
Концентрируясь на сокрытии собственных мыслей, чтобы не выдать себя (для чего Лиля почти вжилась в эти два звука-мозгодава), девушка прокрадывается через зал к пульту управления светом и звуком. В темноте вертикально в воздухе светятся разноцветные кнопочки, управляющие освещением, и фиолетово-розовые названия музыкальных композиций.
Лиля на скорости хватает с полочек полотенце, бутылочку с водой, включает чуть больше тёплого света и запускает выбранную интуитивно композицию, тем отключая, наконец-то, однонотную мозгодавильню.
 
На первых звуках новой музыки Лиля выбегает к учительнице, бросает ей в руки воду и полотенце, улыбкой приветствует её. Лайна, мокрая и задыхающаяся, ловко ловит, с трудом приходит в себя, сбрасывая наземь энергию потери, с трудом ещё фокусируется на начавшей плавно двигаться ученице. Во взгляде Лайны растревожен интерес.
 
Происходит одновременно:
Лиля, плавно покачиваясь, изображает скрещёнными у груди руками летящую птицу. Птица поднимается выше, выше, и над Лилиной головой превращается в раскинувшуюся влево и вправо крону дерева, гладящую и будто поддерживающую воздушную сферу над собой.
Лайна жадно глотает воду из бутылочки, быстро проходит полотенцем лицо, шею и подключичную область, бросает подальше на пол полотенце и пустую бутылочку. Улыбается Лиле и начинает входить в ритмику её танца: повторяет Лилины покачивания. Во взгляде Лайны просыпается Танец.
 
В музыке, тем временем, — толчок и начало чёткого, захватывающего танцевальное воображение ритма. Лиля превращается в юлу и на скорости мощного хода горной реки проходит круг, в центре которого тоже захваченная в плен ритмом Лайна.
Внимая Лилиным движениям, Лайна единожды взвивается смерчем, но остаётся пока на своём месте.
Лиля начинает танцевать бой. Невидимый противник получает от её рук прямые, сильные удары-молнии. Уходя от ответных ударов противника, Лиля грациозно, по-звериному уворачивается и делает сальто вперёд и назад, с прямыми ногами, вытянутыми в носочках (по-балетному).
Лайна следит. Её тело всё сильнее отзывается на ритм. Лайна интуитивно понимает, что скоро её очередь отвечать ученице и музыке.
Лиля останавливает бой. Её руки вскидываются в сторону учительницы, как две взбешённые змеи на охоте, руки ладонями к учительнице. Танцуя, Лиля сконцентрировала огромную светлую энергию, и сейчас, через свои ладони, запускает золотой поток этой энергии прямо в Душу Лайны.
 
К ритму присоединяется мелодия. (По воздействию ритм, наверное, похож на прямой массаж сердца.) Это сигнал для Лайны. Она вступает в танец.
Лайна прижимает руки к сердцу, принимая Лилин Свет. Секунда улыбки. Но потеря снова возвращает Лайну в старый круговорот темноты. Лайна это показывает движениями. Она изображает своё сердце, чьи удары только и заставляют понимать, что она ещё жива. Она рассказывает своей ученице, всеми движениями следящей сейчас за чувствами учительницы, в каком коконе горя и безнадёжности находится, как пытается продрать кокон и выбраться на свободу от воспоминаний… О потере. Лайна изображает того, кто её оставил, и как она до сих пор ищет его, долетая до Космоса, но — тщетны её поиски. Лайна угасает, останавливает рассказ и с опущенными долу руками и головой замирает.
Лиля подходит к ней, дотрагивается до того места, где у Ангелов крылья. Учительница не реагирует. Тогда Лиля нежно поворачивает её за плечи, чтобы смотреть ей в глаза. Лайна вдруг меняется: она увидела, что Лиля тоже в зубах у Одиночества. На несколько секунд происходит объятие. Но Лиля отталкивается от учительницы. Девушка хочет показать Лайне ВАЖНОЕ, то, что, может быть, сможет унять потерю.
Следя за Лилей, Лайна покачивается, извивается и в движении создания магических узоров показывает свои красивые жилистые, как у балерин, руки. Во взгляде Лайны решается на жизнь НАДЕЖДА.
 
Лиля танцует птицу, живущую в Космосе. Девушка изображает волновыми движениями и взрывами все известные человечеству Участи и Глубины Космоса. Лиля доходит до девятой Глубины. Это граница, до которой долетела сегодняшняя людская Стая. Дальше — Новые Космосы. Вопрос времени, и мы будем в Них. А пока, на девятой Глубине, Лиля показывает Лайне, как создавать вокруг себя Ауру Покоя. В ней Душа может «обсохнуть» и перестать быть приёмником боли. Лиля показывает, как появляется и окружает её зелёно-голубой с золотыми бликами Шар.
 
Лиля возвращается к учительнице. В момент возвращения в музыку ритма, они касаются ладоней друг друга.
…Теперь они бегут по простору летнего поля первородной реальности. Бегут, редко касаясь земли. Лайна научила своих девочек этому трюку. Чтобы он удался, нужно высоко подпрыгнуть, и, во время падения, представить, что не падаешь, а спускаешься по ступеням лестницы. Получается забавно, будто зависаешь в воздухе, преодолев гравитацию.
…Теперь Лайна и Лиля весело прыгают в Небо. Им не нужны батуты, они могут и без них набирать такую высоту, которая позволяет телу делать разные сальто, вращения и винтовые движения.
…Теперь они, запыхавшиеся и взмокшие, смотрят друг другу в глаза.
«Ты готова, девочка моя?» — мысленно спрашивает учительница.
«Я готова».
Лиля отходит назад для разбега.

Белогорка. Четвёртая Участь девятая Глубина

У Люти такой голос, от которого у Лили мурашки в голове. Поэтому, стремясь к удовольствию, Лиля часто сама подталкивала Лютю к разговору, лишь бы послушать…
 
Этим вечером Лиля и Лютя совершали традиционный поход...
До недавнего времени они предпочитали выбирать походные места в разных слоях реальности. Кто-то из них подходил к другому и просто говорил: «Пойдём, попохо;димся…», и если второй был не занят, — они шли. Искали они встречи с ночным Небом, Красотой многореальной планеты, костерком, чаем из старинного термоса и никем не подслушиваемой болтовнёй друг с другом.
С недавнего времени походы совершались только на речной перекат родительской реальности.
 
… Русалка Мира, увидев возродившихся на берегу девочек, от радости начала прыгать, как дельфин, и выбрасываться на берег, подметая хвостом прибрежное мелководье. Русалка полюбила Лютю. А Лютя в первую их встречу была настолько поражена русалкой, что не покидала её почти весь поход, плавала с ней по всей реке. Мира показала девочке все свои любимые места, все секретики… Она очень хотела показать Люте и подводную часть своего дома, но прабабушка и Лиля вовремя попросили её этого не делать. Мира была расстроена, она была в отчаянии. Но потом они с Лютей залезли в крону прибрежной берёзы и, оказавшись в царстве шёпота и ветра, забыли о всех несправедливостях мира.
 
Прабабушка всегда принимала предложение Лили и Люти попоходить с ними всласть (кстати, снабжение походников сластями, то есть сладостями, — являлось прабабушкиной зоной ответственности). Но сегодня, когда Лиля вышла с ней на связь, прабабушка отказалась, ведь ей надо было подготовиться к встрече двух капитанов, двух путеводителей по Участям и Глубинам Космоса: короче, ей надо было прибраться и наготовить вкусностей к завтрашнему утру, когда к ней возродятся прибывающие этой ночью из космической командировки дочка У;на и внучка У;ла, Лилина бабушка и Лилина мама.
 
… Костерок походники обычно оживляли у самой воды, чтобы не отрезать Миру от круга света.
 
Сегодня у Люти космическое настроение. Она не хочет говорить (к Лилиному огорчению), ей надо спрашивать и спрашивать. О Космосах.
Время час ночи. Потрескивает костерок. В руках у Лили и Люти горячие чаши с мятным чаем. Мира человеческой частью выползла из воды и сейчас гипнотизирует взглядом пламя, изредка доставая из реки брызги и кидая их в огонь. Огонь шипит, и это нравится русалке, улыбочка вредины появляется на тёмном лице.
 
"Лиля, я и бабушка прибыли. Жизнь. Где тебя носит, вообще-то? Зачем ты залезла в родительскую реальность?" — это мама вышла на мыслесвязь с Лилей. Лиля ожидала этого, но всё равно вздрогнула от вторжения низкого резкого голоса матери, "альфа-мамы", как Лиля её называла глубоко про себя.
"Мама, здравствуй! Я в походе с Лютей в бабушкиной… в прабабушкиной реальности. У вас всё в порядке?"
"Устала после возрождения. Как всегда. Ладно, сегодня найдёмся. Расскажешь мне о том, что натворила, коза."
"Бабушке У;не — Жизнь."
"Передам."
 
— С мамой говорила? Она возродилась из Космоса?
— Да, Лютик.
— Лиля, расскажи мне…всю историю Космоса.
— Прямо всю историю? Прямо всего Космоса? Но ты же знаешь: Космосов немыслимое множество!
— Расскажи, — требует ребёнок.
— Ну, слушай.
Мира плюхается щекой в мокрую мягкость берегового ила. Может, ей не интересно, она хотела игр и прыжков через костёр? Или — наоборот, так она готовится слушать космическую сказку. Кто ж её поймёт, русалку.
 
… — Жило-было Человечество. Мечтало оно покорить Космос.
— Лиля, давай без баловства. Рассказывай по-нормальному.
— Хм, хорошо.
Как можно было некоторым учёным прошлых жизней полагать, что мы одни в Космосе, что Космос тоже — один! Просто удивительно!
— Ага, очень удивительно!
— Но ведь полагали же… Пока учёные в поисках Космоса и Космической жизни громоздили циферки и буковки, графики и формулы, мечтатели и писатели уже были в Нём. Они и привлекли внимание Космосов к нашей планете. Энергию мыслей фантастов прочли во всех Космосах, все, кто был на это способен. Ино проявили интерес и заглянули к нам в гости, но — тайно, чтобы мы не испугались и не сошли с ума. Однако…получилось так, что испугались сами гости… Испугались и отшатнулись от нас. Чего же они испугались? Ты знаешь, Лютя?
— Того, какими мы были тогда жестокими и злыми, между собой, и с Природой. И ещё мы тогда хотели покорить Космос, а не дружить с Ним. Нам нужны были Его ресурсы, потому что свои, земные, мы почти истратили. Человечество много воевало, убивало Жизнь…
— Да. Никто из Ино не захотел с нами подружиться.
— Но однажды…— Лютя осветилась таинственной улыбочкой.
— Но однажды Космические волны принесли звуки земной музыки к берегу одной планеты, похожей на нашу, как две капли, с одной только разницей: эта планета вся была органическим, живым существом. Всё на ней, начиная от песчинки и вплоть до воздуха было живым. Эта планета влюбилась в звуки земной музыки.
 
Лиля взяла в руки лиру и заиграла ту мелодию…
Русалка Мира, продолжая лежать, что-то рисовала мизинцем на мокром иле. Лиля попыталась рассмотреть рисунок, но влажная поверхность не давала следам остаться, рисунок не жил и мгновения.
 
Продолжая играть, Лиля рассказывала дальше:
— Единственная из всех во всех Космосах, эта планета поддержала нас и ЗАХОТЕЛА с нами дружить. Планета, поверившая в нас,… из девятой Глубины Космоса, из да;ли дальней…
О решении своём планета сообщила своим обитателям, похожим внешне на нас, как две капли, с единственной разницей: они не могли погибнуть; лишь естественная смерть прекращала их. Вот… Жители планеты с уважением приняли её волю. Так, на Землю отправились двое: женщина и мужчина. Они стали Первыми Родителями на нашей планете. Через интернет им удалось воздействовать не только на сознание людей, но и привести к забвению политики и всего её шлейфа. Не было больше отдельных, ОДИНОКИХ, государств, забылись границы и ограничения. Одна планета — одна семья, а Родители — не властелины, а… просто РОДИТЕЛИ.
Они рассказали нам всё, что знали о Космосах, они помогли нам полностью познать свой мозг, и, в результате, мы переродились, попутно открыв возможности телепатии и телепортации.
— А почему, если мы изменились, стали хорошими, остальные Ино так и не вышли с нами на контакт?
— Потому что другие Ино были настолько разочарованы в нас, что более не интересовались нашей жизнью.
 
Мира вздрогнула и, резко встав, оглянулась, будто её кто-то позвал. Возвратившись к костерку, она жестом "дай-дай", который все уже знали, что обозначает, попросила шоколадную дольку. Ей не отказали.
 
— Первые Родители объяснили нам, что Космос, в котором держит путь наша планета Земля, он весь… каждая его точечка — это путь в глубину. Сначала мы назвали эти точки Участками. Но потом переименовали их в У;части. А всё из-за моего любимого свойства Космоса...
— И моего тоже, — перебила Лютя.
— Может, тогда сама расскажешь о нём? — Лиля всё ещё надеялась на мурашки в голове...
— Нее, лучше ты.
— Эх, ну хорошо.
На участки можно поделить что-то статичное, но не Космосы. Все мгновения в них всё движется, изменяется, передумывает быть, передумывает не быть. Пойдёшь в Космосе в якобы определённую сторону, а Он — плим! — и перевернулся с ног на голову или с бока на бок, и ты, сам того не заметив, уже бредёшь в другую сторону. У;частями назвали космические пути потому, что не знаешь, чем закончится твоё путешествие, какая участь тебя в нём ждёт, и какое участие ты во всём этом примешь.
И чтобы очутиться в определённом месте Космоса, например, на планете ДРУГ (как мы назвали ту планету), нужны ПРОВОДНИКИ — существа (в каждом планетном доме — свои), способные своей интуицией, словно прожектором, отыскать верный путь к точке цели. ДРУГ научила отыскивать таких Проводников-Путеводителей среди нас.
— Твоя мама и бабушка — Путеводители. Как повезло! Я бы тоже хотела им быть, Проводником...
— Лютя, вообще-то, — дело сверх меры опасное. Они постоянно на риске. От них зависит жизнь шести, ПРИКРЕПЛЁННЫХ к ним физически и ментально, человек, направляющихся в командировку на ДРУГ...
Ты знаешь, что телепортация в такую даль, как на ДРУГ, длится трое земных суток… После такой нагрузки телу и разуму очень трудно вернуться, так сказать, к состоянию "до". Однажды, после одной такой командировки, маму… Прости, Лютя, не могу об этом говорить… Это опасно. Просто знай.
— ДРУГ постоянно зовёт нас...
— Да. Его Жизни необходима наша музыка. А нам нужен опыт и знания этой живой планеты и её людей...
— И через семь дней ты возродишься на планете ДРУГ, чтобы играть ей на своей лире...
— Да, скоро-скоро — в путь.
Лютенька, да ты уже спишь, малыш! Ложись.
— И ты ложись со мной.
— Нее, я ещё чуток посижу у костерка. Мира, ты со мной?
 
… Перед телепортацией на ДРУГ Лиля возродилась у прабабушки, в яблоневом саду.
Прабабушка заобнимала и зацеловала внучку. После они вместе продолжили собирать упавшие в траву яблоки...
— Фух. Харэ на сегодня. Уууу, спина не разгибается… Старость — не радость.
Лилёк, пройдёмся до Миры?
.............
— Знаешь, твоя мама-"вспышка" и бабушка У;на-серая мышка, когда были у меня после командировки, устроили мне такую головомойку, что просто… йо-хо-хо какое-то… Насели, как две наседки, блин. И в кого только такие?! И это в наш-то просвещённый век… Кошмар. Они думают, что я на тебя повлияла… и...
— Я рассталась со своей Любовью? Мама тоже устроила мне погром и огненный смерч.
— Лиля, ты когда-нибудь плакала из-за этой Любви?
— Да.
— Ну вот. Значит, то была не Любовь и не твоя половинка.
… Лилёк, настоящая ЛЮБОВЬ не выжмет из тебя и капли слёз. ОНА дарит лишь Счастье.
А слёзы Счастья от Любви за слёзы не считаются, кстати. Запомнила?
— Да, бабушка.
— Желаю тебе Счастья, роднюха моя, — прабабушка остановилась и привлекла Лилю к себе, — Я чувствую, что скоро-скоро ты повстречаешь Его...
Так. Сразу спроси, как его зовут. И вообще, не ждите ничего! Действуйте, блин!.. Я, может, прапра хочу стать...
 
Лиля в четвёртой Участи на девятой Глубине. После трёхдневной телепортации хочется потянуться всем телом. Её и ещё семь человек, включая двух Путеводителей (мужа и жены), прибывших на ДРУГ, доставили в Центр отдыха для однодневного прихода в себя. Люди ДРУГа заботятся о путешественниках, следят за их здоровьем. Лиля — сильная девушка, для неё трёхдневный распад прошёл без осложнений.
 
… Уже тринадцать земных дней (из тридцати одного) девушка играет на лире живой планете ДРУГ. Каждый день кто-то из людей ДРУГа помогает ей телепортироваться на то место, где её музыки ЖДЁТ планета.
Сегодня Лиле помогает не шибко здорового вида парень, на вид Лилиного возраста. Он странен: молчит и прячется от прямого взгляда, а ещё он одет, как древние земные индейцы (но всё же чуть по-ИНОму), и на голове у него убор индейского вождя, весь из птичьих перьев. Ну — странный!..
Сегодняшнее место, куда привёл Лилю инопланетный индеец, — надоблачная высота горного массива.
Лиля садится на самый край обрыва, спускает ноги в бездонность. Любуется. (Парень уже сидит рядом.)
 
… Простор почти бесцветного розового неба.
Нежно-серый и нежно-фиолетовый туман волн горных вершин внизу.
Редкие пуховые бесформенности облаков под, а не над, как привычно.
Покой.
Тишина.
… Очень хочется ещё выше, до сфер Космоса (тем более уже ведь не далеко, рукой подать).
 
— А! — пробует Лиля воздух на эхо.
И начинает играть.
 
Звуки лиры жемчужинками уплывают в надгорье.
… Через неясное время Лиля понимает-чувствует, что её лире кто-то помогает… И это… это… наполняет, меняет и сводит с ума её земную мелодию...
Лиля смотрит на парня. ОН, да (!), он это делает! Лиля знает, что люди ДРУГ способны находить музыку в небе и воздухе своей планеты… Парень-индеец просто смотрит в небо, и от этого образуется музыка. Такая, что делает музыку лиры Лили инопланетно-прекрасной...
Парень улыбается Лиле.
— Меня зовут Иса.
— Я — Лиля.
— Жизнь, Лиля.
— Жизнь, Иса.

Белогорка. Земадружчане

— Дан! Не бегай так быстро по Космосу! Ты уже быстрее Него носишься. Учти, Он может поругаться на тебя за это, и за шум… Иса, скажи своему сыночку.
— Дан, слышишь маму?
— Не-е-ет! Хха-ха-хха!
— А пойдём, поможешь мне Музыку с Неба собрать для бабушки Лили?
— Не-е-е-е! А-а-а-а! Ы-ы-ы-ы! Пц-пц-тыщ! Улюлюлю!
— Иса, ты опять с ним всю ночь земные вестерны смотрел?… Дан… (что за зверь-то такой...) Дан, посмотри на сестрёнку Миру: посмотри, она сидит и спокойно строит из песка Космосы. Мир, ты теперь не ошибаешься с балансами?
— Не ошибаюсь, мам. Гляди. Ничего не рушится. Я научилась.
— Семья, я в Небо, за Музыкой. Если все забыли, что у бабушки Лили День Рождения, то я ещё помню.
— Спасибо, Иса. Ты меня всегда продолжаешь. Иди, а я присмотрю за этим детским садиком земадружчан ).
 
(Объятие, поцелуй)
 
— Эйри и Фьи! Вы куда это пошушлились?
— На метеолит.
— Мы хотим полететь на нём в гости к бабуске Лиля.
— Ох, двойня, вернитесь. ) Скоро возродимся у бабушки все вместе.
 
— Мама, а когда за нами прибудут Путеводные бабушки, Уна и Ула?
— Скоро, Давид.
— Мама, — Давид обнял живот Лили, — расскажи мне про деда Давида.
— А кто за братиком и сёстрами твоими будет следить?
— Давай я на них посмотрю, и они будут со мной одним разумом, которому я дам задание слушаться маму?
— Давид… Фьи, я всё вижу! Эйри! Дан! Отпустите чужую информацию: она не к вам плывёт!… Давид.
— Ладно, мама, я понял, как ты против. Ты ругаешь меня за то, что я беру чужие сознания без разрешения.
Про дедушку Давида расскажи.

Дава

Приехала новая машина Ветра. Разгружай — успевай, потому что уже следующая на месте. Привозит Ветер каждым существам по их запросам, среди многого: и ответы с вопросами, и ощущения с настроениями, и даже моря с реками, их воду в упаковке маленьких бутылочек-брызг, ещё горячие фены из пустынь, и, самое важное, Мелодии. Ветер — лидер среди всех перевозчиков, и так повелось во всех узелках на всём Вязаном поле. …Всё поле. Не правильно сказано. У Связа «всё» не случается. У Него нет ни никогда, ни от с до, ни недостач, ни избытков. Если поблизости счёт, Связ, честно говорю, расстраивается, ведь счёт — это твёрдость стен, а Он любит мягкость: Сам вязан и связуется вновь и ещё из самых мягких, как паучьих, ниток. Если кто-то начинает пересчитывать Связу петельки, такого счетовода Он оборачивает плотнее в вязку, а счёты бухгалтерские увязывает в новый рисунок поля. Просто зачем везти за собой дополнительный баул с циферблатами? Вот капают сейчас с ивы в речной пробег капельки древесной прелости… Ведь они не «один», «два», «три» капают, а… «июль»… «июль»… "июль"… "июль"… И кукушка-повторюшка по взвеси рани июлькает из залюдского леса, который ещё не расцепился со звёздами и придерживается за них.
Тишина. Звуки по воде. Редко — петух из деревни, которая далеко. Туман лелеет звёзды, которые ещё не поднялись к себе — так уютно им на листьях, ветках и цветах. Спокойно и много зеркал вокруг, но не таких, как для интерьера, а речных; от пробегающих водомерок и рыб, хватающих воздух, зеркала удивляются и радуются: «о»»о»»О»…»О». А ещё зеркала зелёные, бугристые, с бриллиантовой инкрустацией — это деревья, когда Ветер чуть задерживается с очередной поставкой. А Небо — зеркало, по которому, как по светящемуся противню, приподнятому под углом тридцать градусов, текут масляные капли оранжево-голубых цветов рассвета. Солнце — зеркало из огня вдали.
 
— Дава… — шёпотом, чтобы не порвать кружев речей дворовых воробьёв, — муж… Н-на утреннюю пробежку… стан… слезай…
— Лилёк… давай пропустим.
— Хорошо, я вылью на тебя воду из чайника.
— Лилёк, мы старички, наша поза номер один — лежать на печи и оттуда командовать внуками, парадом…
А-а!!! Лилёк, ну хватит уже! Я встаю, встаю. Замочила меня! Не намочила, а именно убила сейчас!
— Куда у нас подевались футболки? Нашла. На, одевайся! Сто лет живу с брюзгой.
Лиля зашла за ширму, чтобы переодеться. Давид оказался рядом. Он помог жене снять ночнушку, затем присел и стал гладить и иногда целовать Лилин живот, особенно зацеловывал шрам, всю его длину.
— Я требую тебя сейчас, — эти слова за столетнюю жизнь вместе Давид говорил Лиле много раз, но иногда он придавал фразе звёздное выражение (вот и сейчас), такое выражение, как в тот, первый раз, когда … его руки стали красными, на вершине горы.
 
— Оёй!
— Лилёк, держу! Что? Крот?
— Ага! Чуть не бубухнулась. Ффу-у;-х-ты, давай, Дава, отдохнём… — Лиля вмялась в полевой букет, Дава присоседился. Пробежка зашла уже на купольную часть горы. Здесь они обычно паузничали, восстанавливали дыхание и ритм сердец.
 
— Гляди, Лилёк, к нам дронят Тима и его команда!
— Ого! Мне бы их пунктуальность! Ровно через трое суток!
— Вот и повосхищайся ими, и пример с них бери, а то, Лилёк, всю жизнь тебя жду...
— Бэ-бэ-бэ-бэ, ворчун мой… Ну, ладно, не обижайся на меня, я буду пунктуальной, честное пионерское.
— Верю, — Дава улыбался, он не обижался. И он уже махал прибывающим приветы.

Дроны в виде глаз ветерком почувствовались кожей людей. Вкруг каждого из четырёх глазовитых созданий, телами из чего-то слюдянисто-синего, заискрились ярко-розовой прозрачностью слова приветствия. И красиво же это всё смотрелось на цикориевом поле Неба!
 
— И вам, ребятушки, здравствуйте!
— Лилёк, сколько можно не понимать, что они с тобой не заговорят, как человек с человеком, они — не мы. Умные, думающие, но...
— Ии;шечки мои, помощники. Спасибо, что заглянули навестить старичков!
 
Давид спокойно взял второго дрона, всунулся лицом, как в ручей, в его слюдянистость. Через миг вынырнул (лицо, как прежде, чистое), отнял руки от корпуса робота, и все четыре глаза улетели в размытость простора, не забыв изузорить Небо розовыми "до свиданиями" (причём, что бы ни утверждал Давид, больше всего слов зависло над головой Лили).
 
— Тимуровцы нашего времени… — Лиля обняла мужа, — Воду будешь? — открыла оранжевый рюкзачок, вынула две бутылочки воды.
 
— Вроде всё заказал.
 
— А любимые медузки Улы не забыл?
 
— В первую очередь. Я соскучился по Унке, по малявке ещё сильнее. Лилёк, почему мы внуков любим больше даже, чем детей?
 
— Дава, я люблю тебя...
 
 
Чтение нос к носу длилось традицией этой семьи. Либо лёжа на животе, реже — сидя, читали книги все вместе. Уна была и есть молчуньей, человеком, редко выгуливающим свои вселения за порогом. Всего однажды она призналась Давиду, было ей тогда семнадцать лет, что Их чтение «будет всегда» для неё.
Лампочка на дощатом потолке, как обычно, хотела спать, часто закрывала глаза, но пока летучим мышам темноты не сдавала вахту. Они то и дело своими крыльями спугивали свет, вмешивающийся в поиск ужина. Как всегда, меркуциям хотелось вкусных первых звёзд, а Летом лакомство со вкусом всевозможности и разных полей в кофейный зефир добавляли жадновато, с промедлением.
 
 
— Лилёк, до точки — и внутрь Взрыва? …Так, ты же Историю мыслей Космоса читала… Дочитала? Что за книгу начала?.. Ёрики-лорики! Лилёлик, да сколько можно! Старый ты псих, — Давид взял книгу из рук Лили, — Знаешь, любимая моя, а это уже диагноз — Джейнэйритропоморфотраляля Души и мозга!
— Дава, ну привыкни, пожалуйста, к моим диагнозам. Я вот не обращаю внимания на то, что ты во сне смеёшься. Поначалу меня это настораживало: ну, думала, может, я смешна в бигуди, но их не было; думала даже один раз, когда ты буквально хохотал, что ты Берта Рочестер… Привыкла! Смеёмся вместе!
 
Давид выпустился из мякины и подушек кресла и с довольной улыбкой ушёл на кухню, готовить к ночной прогулке термос черносмородинового морса.
— А я сыр раскусочу!

Свежесть моря ветров! Ясное, уже вспененное звёздами Небо. По тёмным листьям огорода ползут росинки, выдают свои шпионства проблесками на шикарных бутонах долгих пионов у калитки. Давид и Лиля сидят у плотины, а поодаль полудремят две прапрапрапрадочки Рыжика и Тёмного.
 
— Дава, а вот мы вместе долго-долго. А я не узнавала у тебя ни разу: как ты думаешь (а, может, знаешь?) есть ли время?
— Да. Оно здесь. А ты, что; о времени думаешь или знаешь,… нет, зная тебя,… что ты о нём чу;вствуешь?
 
— Я думаю...
 
(тоже шёпотом) — А почему шёпотом?
 
— Я боюсь его.… Мне однажды, в дальнем отсюда году, в дальнюю субботу или пятницу (я запомнила просто), пригрезилось, что время залезло к нам и в каждого из нас, как наполнитель в будущую сосиску… Смейся мне, посмейся ещё...
— Лилёк… я не могу… я теперь начинаю ассоциировать время с сосиской...
— Ну и хохочи!… А до этого у нас, здесь, и в нас, времени не было. Может, его и в окрестностях нашего Всемирия не существовало...
— А потом сосиска пришла! У-у-у-у!
— Пришла. То есть не сосиска, а время, как наполнитель.
— Что же, оболочка так-таки пустовала?..
 
Рыжики вскочили. Потому что воздух затрясся. А с Неба кто-то отлепил звёздную плёнку, и стал ею играть, размахивать в разные стороны...
 
— Дава!!!!
 
— Иди ко мне!!! Держись за меня! Я уже смотрю, что это такое!
 
Давид прижал к себе жену, а правую руку поднял к Небу. Большим и указательным пальцами он, как в старинных сотиках, расширил скачущее, и из круговерти появились алые чёткие буквы: "Новость. Не волнуйтесь. Сейчас мы открываем новый, тринадцатый, слой нашей реальности. Можете даже не пристёгивать ремни: настройки сейчас завершатся. Спокойных сновидений, люди!"
 
 


— Дава, и ты ещё сопротивляешься нашим с тобой утренним взбежкам на гору! — они возвращались к крыльцу, прижавшись друг к другу карточным домиком, Лиля водила рукой по внезапно распоясавшейся пояснице.
— Еле успели, Лилька! Ещё бы чуть, и — в кляксу!
— Мастера телепортации, ёрики-лорики…
— Ворчим?
— Во всю, — отсмеявшись, — Продолжим, на чём мы с тобой остановились…
— На картошке! Лилёк, без слов: нарежу я. Ты слишком мельчишь, а для супа крупнее — вкуснее.
 
Дожидаясь булькающего супа и мокро шипящих в сотейнике овощей при тушении, пара обсуждала сегодняшний случай (был бы он единичным!). Люди совсем недавно открыли в себе умение взвихряться и становиться моментальными в скорости прибывания. Первые попытки, естественно, неуклюжестью и влипанием в опасные ситуации характеризовались и сопровождались. На дали запланетные земляне ещё не отчаивались. А вот то-тут-то-та;мить по слоям первородной реальности, по её подземным, наземным пределам и по Небу у многих уже почти получалось. На запредельные выдумки, как и всегда, лучше способна молодость. Так вот что она придумала с напастью Телепортация: летя в самолёте, рассматривать ВБЛИЗИ любую привлёкшую внимание картину нижнего пейзажа или попутно встретившегося в сини или в облаках. Человек смывался с борта, растягивался от самолёта до земли или облака слаймовой соплёй (медленная телепортация, необъезженная), зависал, рассматривал и втягивался в кресло самолёта, как будто так и было (стюардессы стали матершинницами, но их за это никто не смел осуждать). Иногда слаймовый человек осознавал, что воли не хватает, и он обратно как-то не совсем вернуться сможет. Это была опасность. Человек безвольно уже возвращался в обычное своё, первородное состояние, где его "встречала" хозяюшка — тётя Гравитация, и ...
Лиля и Давид хлопотали над обедом, как вдруг в оконце их кухни заглянула симпатичная мордашка юноши. Парень улыбался, правильно, он ведь был на "экскурсии", в неведомых краях. И вот он увидал здесь местных "туземцев", а с ними надо дружелюбствовать, что он и делал, с интересом во взгляде и учтивостью в чертах. Но вдруг молодой почуял сход волны и, поэтому, резкое и неминучее приближение "суши". "Туземцы" сразу же всё сообразили и кинулись спасать путешественника. Давид еле успел принять скоростную тяжесть парня на себя, и Лиля подставила спину, для парня и для мужа. Все дружным кубарем рухнули в траву. Парень секунды посидел, извинился и заслаймил на самолёт.
Настоящими мастерами телепортации стали… дети!
 
— Дава, когда Уна с Улой приедут, ты не отходи от Улы, следуй за ней. У меня не получается так рассеиваться элиями, как у тебя и у внученьки.
— Лилёк, даже не думай доставать свои нервы и мотать ими! Как всегда, Улёнок будет в моих руках.
— ..."Жил человек рассеянный
На улице Бассейной..." *
По-другому теперь воспринимаются эти строчки из Маршака, правда, любимый?..
 
*Самуил Маршак, стихотворение "Вот какой рассеянный"
 
— Дава, привет. Заждался? — Лиля осторожно впечатала в досчатость стола прозрачную сферу, внутри которой от движения дышал туман и на невидимых волнах плескались листья смородины и мятные, — Кипяток, осторожно.
— М-м-м-м… Ну-ка (снова принюхался) М-м-м-м! Да за это я тебя сейчас просто
— Ещё сыр нарезала, и имбирные пряники там, рядом. В общем, две тарелочки на столе возле плитки. Вызнаешь? Мне всегда непонятно, как это так получается у вас: еду издалека брать, руками.
Давид вклинил руки в воздух, он поддался чуток, а затем стал на вид неровного контура желешкой. Словно из глубины желе Давид поднял на обычную поверхность среди сада две тарелки.
— Попросил и тебе ответили?
— Элии не зловредные. Нормальные, разумные. Жители своего и нашего сектора.
— Дава, ты не говори, пожалуйста, вместо «мир» — «сектор». Сектор — это что-то кропотливо, со всеми расчётами, сделанное или загон какой-то. С-с-сектор…
 
— Дава, а … откуда мы все выпрыгнули?
— Лилёк, ты меня много раз спрашиваешь об этом. Почему, а?
— Чувствую, что ты знаешь.
— Взрывы всякие тебя не устраивают…
— Дав, а что взорвалось-то? Может, терпение чьё-то бумкнуло? Может, зелёный шарик Пятачка?...
Хватит ржаку выдавать за ответ… Держи пиалу…
— Ладно, Лиль, придётся мне, так и быть, открыть тебе самую тайну-претайну… Взорвалась … Чёрная дыра, которую смастерил мой … м-м-м… брат.
— …
— Ой, бабушка, Вам плохо? Подышите воздухом, взгляните на звёзды… Лиль, я пошутил! Ты чего?
— … А я смотрю, на звёзды. Знаешь, как я хочу понять и принять личность Космоса! Того, который нас терпит… Вер и мыслей о Нём и о Его возникновении в моей голове за жизнь умещается еле-еле, но ещё маловато мне. Все предположения — лишь подтверждение ужины человеческой: все берутся из человеческого смотрения на жизнь и её принятия. Из себя выпрыгнуть бы. Знаешь. Космос, как мир, может начаться даже с чьего-то и лопнувшего терпения, даже с Чёрной дыры, которая не получилась у твоего брата, с шутки, со вдоха. А ещё Космос может быть организмом, или нематериальностью…, мыслью, фрагментом мысли, желанием, Музыкой, чьей-то Душой, мы и сами — Космосы… А взрыв ещё знаешь, чем многие люди полагают? Моментом возникновения жизни существа…
— А ещё рабочие настройки, мы до включения… Помню.
— А ещё, Дава, Космос может быть неоднородным, составным. Ещё. Движение.
— Лилёк, вслушивайся.
— Хорошо.
 
У Неба всегда легчайший гул. Потому что всегда где-будь кто-на-чём-будь по Нему идут, по срединной глубине, создавая гул-трение между телом Неба (для кого-то невозможным) и невозможностью бескрылым летать. Телепортация — это топотки элиев, переносящих человека и не только его по маршруту волевладельца, как в давным-давно людей люди переносили в паланкинах.
 
Лучи от звёзд, чем свободнее в Космосе они, тем независимее от источников. Почти все лучи крепчают на свободе и обзаводятся внутри своего туннеля мирами с разными по стилю танца реальностями. Мы думаем, что луч от далёкой звёзды достиг близбегущего Космоса, и луч в сцепке со звездой, оба держатся друг за друга и могут рассказать друг о друге истории, а на самом деле луч-путешественник — уже давно «ракета» беспричальная, носящая в своих стенах жизни. А, может, и всё не так насквозь. Но к легчайшему гулу присоединяется невесомо-мягкий, желейный проскользь вмешавшихся в наше видовое пространство лучей. Они там задевают друг друга, со звуком желе о желе, почти не слышным.
 
Стук дерева о дерево, …такой, словно уходит в твёрдую, тёплую, смолянистого аромата глубину. Мягкий и вкусный звук. Расслабляющий… Давид брал из запасика наколотые полешки и выкладывал из них вкусное блюдо огню.
 
Звук Лилиных глотков мятно-смородинового чая-пара, и после каждого глотка — "ххххааа" удовольствия и удовлетворения.
 
Первые прямые взрывы искр — огонь приступил. Так ел дерево, как попкорн разрывал. Уютное пумканье дырявило ночную влажность. Жар костровый, вместо того, чтобы утюжить, пустил воздух тонкими рулонами волн — тепло потекло.
 
Сверчки-звёздоприёмщики, оТРажатели ТРасс лучей и ТРемора Космоса. Может, кто есть самый нервный до Космоса?
 
— Лилёк, чай. Спасибо. Ты куда?
— Косточки погреть.
— Я с тобой.
 
— Апельсиновость, нефтяные толстые ручейки с заплывшими туда звёздами, немного в малиновую спелость шоколадный, — и это всё, смешиваясь друг с другом, медленно погружается в глубину матового фиолетового. Цвета сбора звуков этого сезона моментов, ночного.
 
— Лиль, воззрись на Небо. Знаешь, что такое тремор?
— Дрожание рук. Дрожь.
— Космос мне напоминает состояние тремора. Неустойчивость, поиск, подстраивание к безопасному равновесию.
— Гармония — безопасное равновесие, да?
— Каждому своё, Лиль.
— Каждому участнику Космоса — своё.
 
— Дава.
— А.
— Мысли можно смотреть.
— Стереть.
— Стереть нет. Смотреть, можно.
— В каком кинотеатре?
— Воззрись на звёзды. Отсюда космическое Небо — тихая плоскость мыслей, подмигивающих своим будущим приёмничкам.
— А как думаешь, Лиль: те мысли, которые уже к нам зашли и побултыхались в нашей голове, куда дальше идут?
— Решил бабушку с ума свести? — Лиля изо всех сил обняла любимого, — Ты уже это с ней сотворил, миллиарды, по-человеческим измерениям, лет в прошлое… Куда-куда… Дальше идут, изменившись, мутировав встреченным человеком, заразившись им. Дальше идут в другие головы людей, иных созданий… Наверное, то есть, может быть, так.
 
— Дав, а когда мы о Движении Космоса поговорим?
— Так, Лилёк, заболтала меня. Собираем посуду, укладываем костерок и валим!, спа-а-ать, валим-валим...
 
 
— Дава! Перламутр… Куда в сапожищах! Я ж полы только что вымыла! А чего в сапогах ты, на огороде, что ли?
— Да. С картошкой вожусь.
— Ага, я с тобой, подожди. Лук прополю немножко. Сейчас переоденусь, погодь.
— Жарко очень, Лиль.
— Возьми в старом холодильнике лимонную воду. ХмА!!! БЛИН!!!
— Бабуся… Пливет...
— Ула! Малышок мой вкусненький! Дава!
— О-ххо-оо! Ха-ха! Улёнок тут как тут!
— Куда грязными лапами!
— Лилёк, да она у нас смуглая, на ней мои грязные лапы и не замет...
— А мама… на сталой масыне едет… А я впелёд мамы… Я на элиих катюсь...
— Вы с дедушкой это классно умеете! Понеслись тогда маму встречать!?
— Дедя, давай ты ласадка!
— Запрыгивай!
— Дедя, давай впелёд бабуски!
— Давай!
— Стойте, исчезашки!
 
Обед ко встрече. Взрослые за столом, а Ула гончит на неловких ножках за медузками. Они выплывали из баночки невесомыми, звездопохожими, прозрачных цветов, ярко пахнущими фруктами распластанностями. В выбранную медузку надо было пристально посмотреть (тренировка внимания) и увидеть, например, маленький мультик или пейзаж, любой, какой выпадет из крутеверти случайностей, хоть из тринадцати слоёв реальности, хоть даже из Космоса. Лишь по просмотру, до самого завершения (тренировка верности делу), медузка растворялась в воздухе и появлялась во рту медузкопоедателя. Такое подвижное лакомство любили сластёны разновозрастные.
Давид и Лиля угощали дочку салатом с огорода, водой из родника, морковно-медово-ореховым густым супом и быстрым малиновым пирогом от мастера (Давида), а также какао с шоколадными конфетами — любыми, их все с детства до дрожи любила Уна.
Насытившись, семья вышла на воздух.
Давид и Ула разбежались элиями и замерцали в окружающей среде, как сонм баскетбольных мячей на массовой тренировке команд. Уна с Лилей ушли к яблоням в саду, чтобы нечаянно не наступить на игрунков и не упасть через них.
Лиля знала дочку честно: Уна молчунья, и все её молчаливые истории мать и отец угораздились слушать интуицией, не прося поверхности — слов.
Сейчас девочки расхаживали по огороду, срывали ягодки для своих и сами угощались вишней, черешней, викторией; смотрели на успехи жизни на грядках, уворачивалась от комаров и пчёл, потели, улыбались друг другу и, в конце концов, убежали в тень ив и вётел, к плотине. Как по команде, сюда же немедленно вывалились из элийного сокрытия Давид с Улой.
Трёхлетка подбежала к рядом сидящим маме и бабушке, обняла их колени, и стала сдавать информацию, в упор глядя на бабушку:
— А мама-козюка не говолит, сто мы с ней сколо улетим!
— Эт куда ещё? — Давид сел на корточки позади внучки, сохапил малютку, затискал, она, как обычно, пингвинёнком с ледяной горки кинулась в объятья к деду, — Ну? Куда?
— Планета написала нам письмо, сто мы с мамой будем… поводками!
— Проводниками. Маршрут Друг-Земля, — тихонько, глядя только на отца, дополнила Уна.
Давид с внучкой на руках сел на скамеечку рядом с Лилей, за подбородок повернул лицо жены к своему взгляду:
— Лилёк, как в нашем с тобой любимом фильме "Любовь и голуби", помнишь?: "Щас там тихо!"
—… Уна!… Дава!… Ула!… — Лиля заплакала, ничего не помогло сдержаться ей. Давид пересадил внучку на коленки к Уне, сам приластился к плаксе. Через всхлипы та выдавила:
— Ула… ей только три… недавно вот… исполнилось...
Много соплей вылилось, прежде чем коварная Ула выпуталась из взрослых и, подкравшись к плачущей бабушке, укусила её за руку.
— Я смелая девтёнка!… Бабуся, хотю ягодку класненьку! Дай! Позалуста.
 
Лиля, ещё немножко погромыхав, позадавав мятежные вопросы всем белым светам, успокоилась. В этом ей, как всегда, помог Давид. Когда молодёжь уснула с дороги, он пригласил Лилю на прогулку к соседней деревне. В пути оба расслабились (Давид же тоже переживал) и опять стали двумя наглотавшимися добрых смешинок.
В ближней деревне много лет назад поселился фермерский клан. И сейчас трудолюбивое семейство занималось изземлиделием всё ещё по-старинному. Одно лишь новенькое нынешний фермер взял в пользование: ступенчатую реальность: над обычными посадками, земными, вверх на ступень, воплощена вторая реальность (слой реальности), в которой произрастает полевая или садовая культура, — так урожай в количестве, понятно, прибывает, и в качестве ни на витамин не уступает злакам, травам, овощам и фруктам, данными первородной реальностью.
Благодаря участию команды дронов, Тимы и его товарищей, каждые три дня к домику отшельников приезжала обыкновенная маш… вездеход с выбранными супругами продуктами и вещами. Вызнавать продовольствие и промтовары из хранилищ станет реальным чуточку позже. А пока…, если семья за столом обнаружит, что хлеб закончился, комутопапе всё ещё приходится бегать в магазин…
А у фермера Давид с Лилей покупали клубнику со сливочным вкусом и сыр, молоко. Супруги за этими вкусностями и отправились, чтобы за ужином порадовать Уну и Улу.
 
Летом солнышко сначала все танцы исполнит, потом побегает по лесу и только затем, так уж и ладно, завалится двойствовать на другую сторону первородной реальности и сразу всех тринадцати слоёв возле неё: для отогретой и покинутой стороны солнце спать станет, для новой, с сонного мороза, — бодрствовать начнёт.
И вот, когда солнышко ещё занимается вечерним лесным спортом, его оранжево-розовый пот по;лнит всё планетное, стекает по воздуху да заливает кухонку Давы и Лили. В эту персиковую пору влюблённые старички открывают заботы об ужине.
Как всегда, у них веселуха. Делить им нечего, ругаться не из-за чего; давным-давно, обнаружив новую пару половинок, ругачка-злюка хотела было к ним заселиться, да тщетно: не нашла себе и чудошного местечка, обиделась, атрофировала из прикрытия всех своих агентов и ретировалась.
… Когда, а это всегда, Лиля и Давид рядом, — это эмоциональные речи и смех до хохота. Оба шутники, но Давид круче. Он чудит с замыслом и красиво, а Лиля просто обезьяничает.
 
Этим вечером, позолоченным солнечным устатком, весёлые отшельники ведут себя тише: они прислушиваются к разговорам из маленькой комнатки — зала и, заодно, библиотеки со спальней, и частенько подглядывают. В основном-то, беседу ведёт Ула. Сидит у мамы между ног и важничает, философствует, и ведь совсем не устаёт(!). Поддерживая в девчонке огонёк, Уна развлекает дочку, открывая для неё воздух (как снег расчищает, туда-сюда), там отыскивая расширяющими движениями рук моменты неподвижные и в динамике: фотографии, видеоистории, мультфильмы — да всё, что им обеим угодно, и даже Музыку, под которую Ула модно танцует. Посмотрев "подснежник"-момент, Уна закрывает воздух над ним, как снегом присыпает...
 
… День лежал в мокрой траве, остужался, регенерировал ожоги лечебной медвяной росой, а перегрев развеивали длинные гряды ледовых облаков.
Давид с Уной собирали на стол у плотины, а Лиля одевала для ужина на вечернем холодке внучку. Та выбрала наряд пурпурного цвета, такого, что аж светится, словом, "вырви глаз". Лиля про себя обрадовалась, мол, в темноте дитё не скроется. Да ошиблась бабуся, по полной программе. Брючки и свитер оказались со шпионским подвохом. Уже в доме Ула показала бабушке, как костюмчик прячет её: к чему девочка вплотную подходила, тем пурпур и заменял себя, в общем, высшего уровня хамелеонство, порождающее восторг и баловство.
— На дворе не так и прохладно, ты хоть капюшончик не надевай! — попыталась договориться со "шпионом" наивная бабушка.
 
Длуг где-то зивёт, зя звёздями.
Нас Он узнал по Музыке.
К нам плилител йас-тле-во-зе-ный
И с голизонта влучил длузбу свою.
Длуг, ты один повейил нам.
Не отмахнулься, а обнял.
Музыкой насей дысыс и… члез туманы…
Звёздных глубин свой свет …подал.
 
— Мама, дай мне молотько в ягодке и молотько не сладкое, в кубике.
Уна положила на тарелку перед дочкой четыре клубники и четыре высоких квадратика бело-кремового сыра. Ула насовала за щёки сразу и ягодки, и сыр.
— Бабушка, сме;на твоя! — Давид с лицом сотрудника зоодома, суетящегося между бивней колоссальных мамонтов во время кормления стада, поднёс к Лилиному рту клубнику и ломтик сыра. Та хищно набросилась на «бутерброд», специально захватив и прикусив пальцы Давида.
— А! С-с-сладкоежка...
Уже из объятий Дава Лиля обратилась к дочери:
— Уна, ну… как же там, в звёздных глубинах, всё будет? Какими чудесами вы поведёте за собой людей к Другу? Расскажи. О своих ощущениях...
— Мама, я иду за первым порывом, а порыв создаёт… словно… ветром. Ощущение, что ураганный ветер клонит тебя в разные стороны… И новое путешествие — НОВОЕ.
— Будет всегда новый маршрут… Ты хотела об этом поговорить, Лиль.
— Да. О Движении Космоса.
— Космосов, — уточнила Уна, — Мам, ты же знаешь.
— Да. Да. Каждая… глубина и участочек — новый Космос.
— Участки, мам, — это не Космосы, а дороги через глубины, то есть через Космосы. Насквозь.
 
Ула, теми моментами, поела с тарелки все выделенные ей молочные лакомства и предприняла шпионскую попытку побега на просторы сада, где луной светились травы и деревья, а каждая капелька росы рассеивалась в воздухе далёким-далёким мерцанием, вбирая внутрь водного мешочка все сплочения звёзд. Уна отпустила дочь. Уна понимала, что моменты сказки надо смело проживать. Только сказала не топтать грядки. Лиля волновалась за трёхлетку, вступившую в мерцающий предел, однако против не стала высказываться: Уна — мама. Благо, пурпурный костюм взял на себя роль ярко-розового фонарика. Лиля также не отпускала из вида внучку, как и мысли о придуманном виде Космосов.
 
—… Космосы все насквозь в дорогах… Дороги Космосов — Движение. Они и несут собою Космосы… Участки-дороги продолжают космические глуби;ны. Каждая дорога ведёт через особенную глубину, непохожую ни по виду, ни по законам на все остальные… — Лиля почувствовала промозглую дрожь в груди и руках Давида, обняла его ещё крепче, согревая.
 
—… Не участки, — у;части, Лиля, — Давид поуютнее прижался к жене.
 
— Ула, пора спатеньки, — убрав посуду в команде с элиями, Уна встала из-за стола. Побегала по саду, поймала розового "светлячка" и унесла на руках в дом.
 
Монолит Давида и Лили продолжал тихие размышления.
 
— Лилёк, как тебе кажется, если начинать дорогу с одной и той же участи, можно проложить постоянный маршрут до какой-нибудь станции слоя глубины?
— Но ведь, смотри, Дав: все дороги — Движение, они курочат статику сборища Космосов, клубок движется, и всё, что в клубке — тоже. Дороги движутся. Возможно, они перемещаются по глубинам, с одной на другую, глубже, ближе, дальше относительно, как ты сказал, станций...
— И?
— И… Всё каждый миг меняется и обновляется. Расстояния между станциями постоянно меняются. Вылетел из "дома", ну, из планеты, утёк по участи в глубину… Путешествовал… Напутешествовался, а обратно возвращаться и нет необходимости: Движением Космосов твой Дом принесло прямо к тебе! Суперудача!
 
Оба засмеялись.
 
— Давид.
— Что, милка?
— Ты… не смей… утекать от меня.
— Я с тобой.
… Опять, что ли, капель-сопель?! Лилёк, сколько м… Да я так замёрзну совсем! Всё. Видишь? Вот наша с тобой участь, в глубину сада и огорода ведёт, к нашему домику. В сон!



— Ун, телепортация-то двойственно-крутая примочка в отношениях с детьми!
— Да, они в дороге не устают, оказываются сразу у цели, и мы за ними, как кузнечики…
— Стой… На твоём платке какая-то многоножка, с дерева, видать, упала, дай-ка… ага, смахнула. …В дороге не устают, не канючат.
— Зато внезапно вспархивают на элиях — и ищи ветра в поле… Они ж иногда не сообщают, куда путь держат. Знаешь, как я избилась объяснять вот этой вот обезьянке, что от меня в незнакомые края лучше не исчезать! Ула, не прыгай на кротовых порогах, пожалуйста. Ты двери в домик дяди Крота рушишь. Как он будет через сломанную дверь на улицу выходить?… Ула, ты оглохла?
— Вот я сейчас позвоню дяде Кроту по сотику, он появится и поругает тебя, — Лиля вынула из кармана комбинезона старый телефон.
— Бабуся! Как он появится, если я его двелку исполтила? А я и сама у дяди Клота сейтяс буду!
— Стой! — Уна тут же исчезла, успев дотронуться до дочки. Значит, они пошли в одном направлении.
Через минутку обе, хохочущие и чумазые, как шахтёры, появились среди медового поля.
— Фух, как же хорошо на ветерке!… Мам, ты чего? Мама? — Уна погладила Лилю по щеке.
— Бабуся, а мы дядю Клота видели! Он не лугался! У него усы и ногти больсые!
— Мадамки, вы где ходите?! Я уже тут со всеми комарами и слепнями, и с пчёлами, со шмелями, даже с бабочками перезнакомился!
— Дава, да мы потихонечку, любуемся. Ты бы искупался, пока нас ждал.
— Лилёк, я уж весь перекат прошёл! Буду я вас ждать. Вода — масло топлёное!
Давид, как боец на ринге, оценивающий вид и ауру своего сопарника по боевому искусству, смешной крадкой подобрался к дочке и внучке:
— Вот этих двух особ — в реку без очереди. Никогда не видел таких землепроходцев… Ну и мадамки сюда забрели!
— Верно, Дава. Только это не землепроходцы, а землепроходимки истинные!
 
Если без сомнений и с одного штриха представить, то всё, что есть, — это элии, кучкующиеся в образы. Элии — как вода, но умеющая транслировать себя, как бы заливать собою местность, где элии хотели бы свить образ.
Мирная жизнь трепещет от поворотов мыслей элиев. Всё из них; скомпановывается, развихряется, но встречность — в приоритете: стать целым не нуждается в борьбе с другими, следующими, стремлениями.
Элий, он отправной момент, с разбегом в существующее (но не в прошлое и не в будущее именно этого существования, ведь время вряд ли есть. Иное дело — существования (миры) на разных линиях зарождения: туда, на разные высоты "нотного стана", элии могут реализовать "билет" ).
По просьбе образа, в который элии смешались, они находят в себе мир или местность, куда образу хочется внедриться, после начинают мыслить тем миром или местностью и транслируются в этот мир, и немедленно свивают в нём по-ка стабильный образ. Телепортация.
Первые Родители с Друга объяснили землянам, как провести первую встречу со своими элиями, как познакомиться с ними и начать немыслимые диалоги — разговоры с представителями, наверное, всех Всемирий — с невидимками-элиями.
В стихах, в рассказах, в научных докладах и прениях человек выяснить пытается вопрос мыслей. Такой: коль каждый здесь является сборищем мыслящих элиев, что за мысли додумывают до нас: это мысли элиев, или источником наших является что-то другое, не элии? Элии пока можно лишь просить, а спрашивать их о них самих, то есть о Всемириях, у человека пока не получается. Дружчане тоже в постижении мыслей не помощники: они живут в общении со своей Планетой, а элии им — всего-то партнёры в путешествиях. Дружчане спокойнее до размышлений о начале и продолжении, о мироустройстве, ведь поселенцы Друга умирают с трудом.
 
… — Перед плаванием давайте покушаем, а? — Лиля поиграла оранжевым рюкзачком с тенями ив и солнечными волнами, раздуваемыми ветерком.
Но Ула от вида живой узкой дорожки за берегом и деда в плавках превратилась в таран, которому уговоры и удерживающие руки мамы — ни по чём. Еле давшись раздеть себя, малышка с визгами побежала к речке, по дороге зацепив за руку дедушку.
Лиля умилилась:
— Какой у Улы купальник, — засмеялась, — с лифчиком! Ой… — снова смешинки, — Было бы чего прятать… Вот мы с сёстрами лет до семи на речку голосисьными ходили, и в городе на пруд тоже. И ничего, милый мой, ноль сомнения и жеманной стыдливости!
— Дочь, а скажи мне, в сон элии могут телепортировать человека своего? Например, Ула. Может она исчезать в сон, не как обычно, засыпая?
— Мам, кто же их знает, этих маленьких дружбариков элиев?!
— Короче, Ула ещё так ни разу не делала...
— Мам, только не подсказывай ей.
— Ладно, Ун. Давай "стол" сооружать, пока водоплавающие не вернулись.
Накидушка с дивана — жёсткая, с затвердевшей вышивкой в виде цветов и вьющихся веточек, накрывшая песок берега, что скатерть-самобранка приманивала аппетит видом и запахами из форм для еды, расставленных по ней. Сочно-зелёные ароматы свежих огурцов, укропа и петрушки, как зефир на кофе, дрейфовали на умеренном ветерке по горячему белому морю пара варёной картошки. Независимый и гордый сырный дух реял с берега картофелеморя.
Тихо было и спокойно всему. Тонкий голосок неизвестной птички добавлял тишины. Самолёты теперь бесшумные, значит, остался один мастер, массирующий тишину, — Ветер.
В полной расслабленности посиживало вокруг накидушки семейство, поглядывали друг на друга, подбадривали друг друга ешь-е;шами, поглядывали на Небо, на реку и на зелёных детей Весны. Взрослые мирочелы поглядывали также на своего смуглого ребёнка и следили, чтобы покушал досыта.
 
Уна рассмотрела между компашкой облаков красивого лазоревого цвета пунктирную линию. Уне не хотелось сейчас в неё верить, лучше решить, что пунктир — добавка из огромной кастрюли солнечных лучей. Уна стала взглядом убегать, но навязчивая линия гналась следом, и, когда она оказалась на огурчике, а после — на руке Улы, Уна не выдержала и подмела ладонями ближний воздух: да, СООБЩЕНИЕ, и очень приоритетное.
 
— Папа, мам, я телепортну за Нивой. Нам прямо сейчас надо уезжать.
— А-ы-ы-хы-ы! — разревелась Ула, — Не хотю-у-у-ху-у! Я хотю у деды с бабусей! Сама езя-а-ай!
— Просто только что сообщение пришло, что послезавтра — на Друг. А сегодня следует прибыть и начать подготовку, — Уна это сказала и исчезла. Лиля с Давидом утешали, смешили, кружили и подбрасывали к Небу внучку. К моменту появления Нивы им это почти удалось, а когда Давид сказал малявке, что Друг чувствует, с каким настроением к нему идёт человеческий друг, — удалось на сто процентов: маленький проводник собрался и одолел слёзы, заулыбался чуть-чуть даже, прямо как взрослые.
Когда Нива скрылась за посадками, Лиля клюнула носом плечо Давида, как маленькая, а он вмял её в себя.
 
— Кто-то сомневается, что всё будет хорошо?
— Нет сомнений!
 
— Я люблю тебя, милка. Пойдём, родная.
— Да, родной.
Без настроения доели картошку и сыр, собрали рюкзачок и усталыми стариками побрели к любимому домику. Лиля шла позади, гладила спину мужу, подталкивала его, когда он замедлялся, высматривала его профиль: вдруг взглянет в сторону, — она тогда полюбуется его лицом.
На этом месте всегда стоит Храм. Старый-престарый.
Давид заполнился полосками и исчез.
Лиля топнула по следу его. Всё со всех сторон как-то замурашилось.
— Дава!!!!
Эхо. Короткое.
Стрижи разъедают Небо, с кузнечиками заодно взрывают поле.
Солнце. Кукушка. Где-то собака. Там же петух. Далеко-предалеко.
Близкая трава. Вот шиповник.
 
— Даааааааавааааааа!!!!
«Всё, как раньше. Всё, как раньше. Только что же всё было, как раньше.»
Из глаз продрался Чужой. Ещё. И ещё. Ветер сушит. Душит. Лиля заходится кашлем.
Хрипит, орёт.
— Тимаа!
 
Сразу появляется дрон.
— Сюда, сюда, в руки мои… — Лиля вцепилась в прозрачность гладкого глаза, который сначала опрозрачнил её у себя, в своём сознании.
— Где Дава?! Покажи мне! Что было сейчас. Дава мой исчез.
Всегда это делал Давид, а сейчас Лиля, криком думая только о муже, нырнула головой в дронские глуби. Сначала она увидела фильм: как они идут,… лицо Давида, грустное, жёсткое на скулах и на желваках, … идут они, просто, ветер в траве, блики, Дава исчезает, как изображение старого телевизора: полосы-помехи в контуре человека и его выключение — уменьшающаяся до поглощения белая точка.
Мячиком от потолка и стен ударялось зрение Лили по запутанностям, плетшим видео, металось, как паук по паутине.
— Ещё.
Снова смотрит, пытается остепенить восприятие до последовательности.
— Ещё.
Дрону всё равно — смотри, человек.
— Ещё…
— ещё...
— ещ
Просмотр. "Надо сообщить Уне. Не надо." Просмотр. Новый. "Теперь и мне можно уйти. Что мне для этого сделать."
— Тимур. Милый! Миленький!.. Где Дава?! Покажи!
 
Дрон впустил Лилю снова. А ответом на вопрос были-взмахивали волны моря, внутри которых ходили изображения чего-то, что мы видим, когда зажмуриваем глаза или надавливаем на них пальцами.
 
Лиля оторвалась от дрона, отпустила его глазовые бока. Она знала, что дроны и прочие — одно целое, Многотиму;рье. Все существа Многотимурия одинаково наинформированы, одинаково растут информационными "костями" и "мясом". По Небу над ней жглись розовые слова: "Извините. Извините. Извините. У меня нет сведений. Извините..." Но Лиля всё равно спрашивала и спрашивала у ДОБРОТЫ Многотимурья: где её Дава. Слёзы уже не как вылазка Чужого, теперь без рези.
— Найдите его, ПОЖАЛУЙСТА. Миленькие...
Дрон сверкнул, подражая Солнцу, и юрко залез под штору горизонта.
 
Лиля долго оставалась на следе любимого. Она не хотела повернуться спиной к появлению Давида: как так? — муж пришёл, а она ушла, или спиной стоит. Нельзя уходить. Ждать. Дом сейчас — яма, там Лили не должно быть: она не хочет сумасшествия. Дава застанет жену ждущей его и в здоровом состоянии.
Но под тёплыми звёздочками Лиля всё-таки поплелась домой. Зашла в избу. Электрический свет — яд, опасность: он покажет вещи Давы, — поэтому теперь его не включать.
Старуха легла на кровать для Уны и Улы, отвернулась к стене и побежала в Астрал: там искать Давида.
 
Океан… Много океана. А почему мы считаем за глубину вертикальное? Горизонтальные линии глубин! Океан глубок горизонтально! Во всю широкость воды, всей, планетной, и дальше, сделав плавный переход в воду здешнего Космоса, и — дальше,… куда течением донесёт.
У Лили не получалось даже подступиться к этому океану, чтобы домчать на каноэ золотой нити до Астралии: не сосредотачивалось, …покой теперь мог наступить только от прикосновения Давида. От волнения и нееды сосало в желудке, постель промокла от пота.
Астрал учувствовал состояние беды, и Сам, по старой дружбе, зашёл в Лилин каноэ. Еле уселся на сильной качке, вцепился в борта и взял весло в свои руки.
— Я не знаю, где твой любимый, — опередил Он Лилин вопрос, — но… пойдём… авось...
 
Долго плыли. Лиля даже не интересовалась видами переправы, лежала тряпочкой на дне лодки и следила за взмахами весла.
Чтобы подбодрить пассажирку, Астрал спел песенку. Лиля не поняла ничего, только отметила простоту и мелодичность голоса.
Астрал поёт! Астрал гребёт, управляя её лодкой! Ну надо же! Вот это да! В пору раздивиться. Попозже, после. Когда она встретится с Давой.
У Лили всегда была заторможенность в реакциях. Заторможенность подмасте;рила ей при любовании мгновениями, но в обыденных ситуациях являлась риском. И сейчас: Лиля привязалась к пряткам весла так сильно, что включила слух и уловила разговор Астрала с кем-то лишь тогда, когда беседа достигла кульминации.
Лиля выглянула из-за борта, огляделась — нет никого. Но звёзды в разных местах словно сминались — то тут, то там — похоже было, что кто-то невидимо и неслышимо для Лили общается. С Астралом. Об-щает-ся с Астра...
— Зачем же топором-то?! — закричал Астрал, — Лиля! Прыгай ко мн...
За быстроту удара беззрением Лилю вывернуло наизнанку и встряхнуло уже в комнате Улы. Знала, что сон, что ее девочки уже не дома, надеялась, что в этом месте ей будет позволено… В мягких переходах светлых девчачьих тонов палитры Лиля с большой задержкой разглядела пульсацию вен и артерий внутри обтекаемого облика человека. Треки крови формировались и стирались.
Лиля встала напротив и стала ожидать, когда коридорчики кровебега выберут направления и скажут ей что-нибудь о Давиде. Может, они ищут Давида? Сосуды сбежали, вместо себя пропустив в контур крошащуюся белую пустоту. Псих в Лиле уже разбивал облик в пыль, но надо было терпеть. Белая пустота пошла тонкими пунцовыми трещинами, как в твердой пустыне.
— Садитесь и не пяльтесь так на меня.
Это тот начальник, что ли?
— Вы слы…
— Извините. Уже сажусь, — Лиля решила, что будет хоть унижаться, но добудет Давида.
 
— Вы только видимости. Лицеодеваки. Ложь ваша основа. Я решительно не смогу тут ничего сделать. Вы…
— Неисправимы… Простите.
— Я не первый, кто пытался.
Я…я…я. Заразился от вас себявыделением. Привязли ко мне ваши шаблоны и слова.
Вот. Плачет. Ты не плачь. А для чего ты плачешь-то, чётко скажи?
— Простите. Может… быть, Вы знаете, где Дава?
— Да, я тоже люблю. Здесь дочувствовался. Никогда до ваших пор не привязывал себя к зависимостям. Её зовут… На что ты там способна-то ради любви?
 
...
 
—… Ну ты точно привяз. Шаблон несчастный, — ("Ещё не поздно вернуться к покорности? Поздно!" ) — Начальника из себя строишь?
Верни мне Даву!!!
Лиля налетела на пустыню. Она осязалась.
Лиля орала и лупцевала облик, отрывала с него пластины белого наста и орала в кровяную магму "верни мне Давида", "отдай", "где Дава".
 
Вылетела из сна, причитая "верни, он моя жизнь".
 
Лиля увидела, как вчера, в этот же подъем солнца, они семейством счастливых завтракали, обсуждали прогулку и плавание на перекате…
Дава. Дава. Давид.
Он в тот момент был, Лиля его смотрела и ощущала.
Мысли задавили Лилину Душу, спрессовали до пластинки потрошения.
Лиля, как из окопа, из-за подушек выглянула и прокралась взглядом к её с Давидом дивану, на котором спали. Сон про Астрал и белый облик, как чёрный каучуковый мячик, отталкивался от сердца, беря от его удара старт, и улетал в высь. Отталкивался и вновь возвращался для ударного толчка. Снова и снова, и опять. Когда потемнело в комнате, Лиля отвернулась от смывки дивана и сжалась в эмбрион.
 
Дрон Тимур, без команды, и без команды обосновался возле старинной антенны на крыше тихой избы. Не выдавал себя, брал спокойно и надлежаще показания жизнеспособности живого существа, избравшего горизонтальную плоскость. На третий день он скатился с крыши и вежливо постучал и посветил в окошко, намекая, что следует побеспокоиться человеку о пополнении продовольствия. Человек помахал дрону, осторожно покинул кровать, открыл окошко и сделал заказ: шоколадку и йогуртовое мороженое. Дрон вблизи изучил человека, и в нем сработала тревога: данные жизнеспособности существа кривились уже крутой горкой вниз.
Дрон влетел в окошко, покружил по комнате и кухне с коридорчиком и воспроизвёл фиолетово-розовыми буквами в формате книжки над укладывающимся человеком следующую угрозу: "Ваши показатели здоровья снижаются. Я должен сообщить об этом лечебной области и Вашим родным."
— Только попробуй… В смысле, пользуюсь своими полномочиями любимого ребёнка и засекречиваю все личные данные. Так что, отбой. И покеда, Тимур. Всё нормально. А… О Давиде узнал хоть что-нибудь?
Буквенно: "Не облада..."
— Закрой окошко.
 
«Помнишь? Когда интернет шёл по-над планетой, а мы с тобой были молодцами, было такое явление: человек в соцсетях разговаривал сам с собой, думая, что говорит с друзьями или с невидимой массой подписавшихся на него. Человек рассказывал, хвастался, красовался… Рекламировал свою молодую мордашку или мордашку в годах. Девушки, одно время, попы свои рекламировали. А ведь мы понимаем, что интернет — это одиночества и самореклама. Интернет — реклама одиночества.» Лиля завершала мытьё в бане уборкой тазов и вёдер, ковшей и мыльно-рыльных принадлежностей.
 
«Дава, помнишь, как мы с тобой думомечтали о Космосе?». Лиля медленно ползла по тропинке от бани к дому. «Ты, наверное, уже все о Нём разузнал. Везунчик. Я тоже хочу так уйти. Хоп — и хлоп. За время моей лёжки, гляди, милый, сколько сорняков повылазило.»
 
"Дава, ты пошёл помогать нашим девочкам в их путешествии? Да? Просто скажи, как там они. Уна даже не уточнила день возвращения. Давай так…… Мне кажется, уже прошло много дней, от того дня… когда ты отправился им помогать. Давай так. Если я сейчас подойду к плотине и увижу стрекозу, значит, у них всё хорошо. А если увижу двух стрекоз, значит, у них и в дальнейшем будет всё хорошо. Дава, ты слышишь? Ага. Поняла. Уже подползаю, любимый. А белой пустыне передай… Ничего не передавай. Ладно… Скажи там ему, что Он не может держать удары."

Лиля остановилась и развернулась к горе. (Плотина полнилась напротив душистой ветровой горы.)
 
«Дава, смотри на гору. Я смотрю, … а вижу сквозь траву океан. Гора и океан похожи, сродники будто. По силе похожи. Гора — тоже волна. Растущая. Я однажды видела океан по-настоящему. Давным-давно. От него такая мощь, аж на лоб давит и в грудь толкает. Очень ощутимо. Когда перед горой стоишь, — также. Чувствуешь? Но через пару мигов происходит выравнивание: мощь продолжает чувствоваться, но уже давление сменяется на лёгкость. Будто гора и океан синхронизируют тебя с собой, и мы становимся по Душе равными, как и было, наверное, изначально задумано. А ты как считаешь?»
 
Лиля за все дни лёжки первый раз сейчас навещала плотину.
Вот мостки — четыре досточки — их три года в прошлое положил Дава. Лиля ступила на них, села на корточки и, когда дотронулась ладонью до холодной плёнки воды, опять прозрела, со сварочной резкостью защерились злой публикой вокруг воспоминания. Лиля изо всех сил сжала глаза и рот. На её скулёж прибежала новая Рыжик, материализовался Тимур, до сей поры несущий караул (наверное, Лилина и Давидова изба была отмечена звёздочкой).
 
— Грёб. реальность!!!!
Голосила. Забрызгивала мир водой из плотины. Просто Лиля пыталась плеском перевернуть страницы-реальности, намыть-отмыть тот мир, в котором она и Дава вместе, как и всегда.
 
— Мама! Бабуска плесича! И я хотю!
 
— Аха! Аха! — рыдала Лиля, в то же время пытаясь улыбаться подсевшей рядом и заплескавшейся в воде внучке и подошедшей Уне.
— Мама, что случилось. Дрон попросил нас приехать к вам. Где папа.
— Загляни в Тимура. Тот день, …когда вы с Улой уехали…
Уна отрицательно мотнула головой подлетевшему дрону и открыла воздух напротив своей груди, погладила его и уставилась, как утонула. Просмотрев сохранённое воздухом, Уна притянула к себе дрона и погрузилась в него.
— Мама… Они ничего не знают! Но так не может быть!
— Бабуся, пойдём к дедуске! — Лиля поддалась ручкам девчонки, встала, Ула вытянула её с земли, как репку.
— Малышка… Дедушка Давид исчез.
— На элиих?
— Да.
— Пусть он вейнёця! — Ула замахал ручками и топнула с такой силой, что от боли заплакала.
— Бабуся! Сказы ему!
— Он вернётся. Уна, — дочь подошла и обняла маму. Лиля вцепилась в холодные плечи роднюхи. Уна — живой Давид.
 
Розово-апельсиновая прозрачная карамелька Солнца лежала на противоположной горе, у основания которой поспевал яблоками сад давно ушедшей из Белогорки семьи Щеваёвых. Карамелька ароматом сладким сочилась и сонным теплом. Из дальней деревни безветренный разморённый воздух приносил звонкий лай, весёлыми плескучими аккордами разбавлявший тихое журчливое чириканье воробьёв.
Хлипкая досчатая дверь избы с лязгом открылась, и из полутьмы сеней на свежий закатный воздух выбежала Ула, подтягивая за руку Лилю.
— Бабуся! Пока мама готовит кусачь, пойдём с тобой костёй зазыгать! Позалуста!
— Хорошо, миленькая моя. Где будем сидеть?
— Где ты и дедя. Там, — махнула свободной ручкой в сторону плотины.

Украдкой вытирая слёзы от того, что прикасалась к чурочкам и полешкам, наколотым и сложенным Давидом, Лиля сложила кухню для костра и оживила её хозяина и едока, подсела к внучке.
— Бабуска!
— А;я.
— Ты глязнуля! Щёки тюмазые.
— Вытри, пожалуйста, своими ручками, они у тебя чистые… Спасибо… Хороший костерок у нас получился?
— Ага… Бабска! А потему птички поют?
— Это их речь, они так беседуют друг с другом. Как мы с тобой. Кстати, расскажи мне, пожалуйста, о вашем с мамой путешествии к Другу.
К ним подошла и присела на траву, в закостровую тень, Уна. Свернулась в клубок, спрятавши лицо в колени. «Э-э, нет. Плакать на сегодня ей хватит» — решила Лиля.
— Дочка, роса, брюки намочишь, замёрзнешь. Иди, садись к нам. У нас тут Ташкент.
Уна послушалась.
— Ну так, Улён, рассказывай.
— Я сла по дологе, с мамой, и там… и там есё… сли дяди и тёти!
— А дорога была широкой? Какой она была?
— Класи-и-ивая! Она пляталась!
— В прятки с тобой играла?
— Длуг иглал. Я безала на элиих… В блески!
— Вот это да! Как замечательно!
Уна улыбалась диалогу Лили и Улы.
— А кого-нибудь ты встречала там, на дороге, кроме мамы, тёть и дядей?
— Да!!! Кутю кого! А потом Длуг колмил нас кусными ягодками, фиолетеными...
— Очень вкусные?
— Ага, ням-ням… И есё мы там много гуляли.
— А что тебе больше всего понравилось на Друге?
— Голы!!!
— Горы! Они такие же, как наши?
— Ага. Мама, я хотю кусать.
— У меня всё готово, — отозвалась Уна.
— Ну так, девчонки, айда ужинать? А я сейчас одну смелую девчонку как догоню!
— А-а-а! Мама, за мной бабска гониця!
 
/
 
— О-хо-о-о! Мои земадружчане приреальнились! Лилёк! Новый животик! Иса!.. Уна, Ула, геть из избы, наши здесь! — на одной руке именинницы повисли маленькие двойняшки, а за другую её придерживал праправнучек Давид, Дан носился вокруг, а Мира протягивала пра;пре коробочку, украшенную настоящими бантиками.
— Бабушка, это Музыка, которую папа собрал для тебя с Неба.
— Спасибо вам, любимые! Данчик, иди ко мне на персональное обнимание!
— Фу! Бе!
Ула с Уной уже давно затесались в круговорот с пришельцами. Ула обняла дочь:
— Привет, коза. Извини, что я и бабушка Уна не смогли вас сопровождать с Друга: была одна командировка неожиданная, вчера вернулись — и сюда, готовить бабушкин День Рождения.
— Ну да, — вмешалась именинница, — Лилёк знает, что я кроме морковных оладушек толком ничего и не научилась кулинарить.
— Прабабуль, а мы к Мире пойдем на перекат, поздороваться?
— Так она уже здесь, Лиль, в саду, в плотине! Пойдёмте-пойдёмте! Мы у плотины накрыли стол!..
— Дан, ну-ка, дай мне руку, — не своим голосом позвала сына Лиля, — (тихонько) Хватило прошлой твоей встречи с русалкой, еле жива ведь та осталась...
 
В июне Солнышко также покидает сторону Планеты, как школьник покидает детские забавы ради домашнего задания: спасительно цепляется за травинки и цветы, облака и речки, деревья и крыши домов, растягивая счастье и оттягивая миг его временного завершения.
Одиннадцать вечера, а Небо, как рассветное, втянуло через хрустальные трубочки замешкавшихся солнечных лучей все цвета земного плодоношения; гора, которая уже сколько лет почитается Солнцем сонным горизонтом, спальным горизонтом, осталась в тёмно-синем цвете, таком тяжёлом, что не поднимается выше травы и деревенских заросших садов.
Когда земадружчане, и не только, улеглись, их бабушка Лиля вернулась к плотине. Сидела в укромности почтиночи и представляла картинки острова Гренландия, которые давным-давно, ещё в пору интернета, находила и рассматривала в его информационных феодах. После исчезновения Давида, Лиля решилась и поладила с элиями, чтобы шерстить первородную реальность в поисках встречи с мужем. Лиля бывала почти во всех дольках красоты Планеты, почти все порции разнообразия Природы отведала гурманом и, в первую очередь, маршалом-поисковиком. Лишь до Гренландии пока не добиралась...
 
— Привет.
Лиля дёрнулась от подкравшегося голоса.
Девятилетний Давид, её праправнук, подсел к бабушке под бок.
— Напугал тебя, извини.
— Ага, ладно.
— Бабушка, мне хочется с тобой поговорить о серьёзном. Можно?
— Ой, какой ты вежливый. Будешь таким чопорным, серьёзного разговора не жди: я буду смеяться.
Мальчик долго смотрел на бабушку, не мог начать.
— У тебя глаза космические, — Лиля достала из кармана флисовой кофты свой подарок — маленькую льдинку, — Давай послушаем.
Давид согласно кивнул. Лиля поднесла прозрачность к Небу: так каждый раз надо было делать, чтобы разбудить льдинку. Лиля всю жизнь мечтала услышать Музыку самой Планеты и её пристанища — Вселенной Космосов. И вот, какая-то малюсенькая иномирная льдинка сработала как выгромчитель, проявитель первородной Музыки.
Лиля полумысленно, полуголосом позвала русалку, чтобы та тоже послушала. Она мигом перебазировалась с перекатов в плотину, помахала Давиду привет тёмной рукой и легла на спину, чтобы видеть музицирующее Небо. А Оно… Всем пространством наливалось другим Небом, Небом Друга.
 
Когда Музыка завершилась, опять став льдинкой, Давид продолжил беседу.
— Мама … недавно … рассказала мне про прапрадеда Давида. И у меня к тебе есть действенное предложение.
— Да.
— В общем, так. Ты знаешь, ЧТО я умею делать с сознанием других.
— Не забывай: мама с папой не одобряют, категорически.
— Ага. Давай я стану твоим сознанием, и дальше, через тебя и твоё воспоминание о ТОМ сне, я найду белую пустыню и также стану её сознанием, взломаю его, и … посмотрим, что получится…
— НЕТ!
Лиля тут же потеряла себя и всякие реальности, исчезла, как сознание.
— Прости, бабушка. Я предугадал, что ты так отреагируешь.… Так, посмотрим, какие сны у тебя в закромах...
 
…Первое, что Лиля увидела после того, как услышала и почувствовала ветерковые колыбельные и поглаживания, — звёздное Небо. Лицо мальчика закрыло Его.
— Давид! — подскочила Лиля, вцепилась в плечи праправнука, — Ты как?! Ты в порядке?!
— Ага.
— Уже натворил что-нибудь?!
— Ага. Немножко.
— А что;?! Не страшное?!
— Любимая моя. Здравствуй, — родная теплынь рук прошлась по Лилиной спине.
Лиля резко обернулась. Через макушку ей кто-то сверххороший начал вдалбливать СЧАСТЬЕ...