Азбука жизни Глава 7 Часть 156 Соединяясь в единую

Глава 7.156. Соединяясь в единую правду

— «Замечательная статья! Главное — правдивая! — читал вслух Владимир Александрович, и его голос звучал с непривычной жёсткостью. — Как же надоели эти нищеброды, собравшиеся в России за последние тридцать лет. Жадность, дикость, полное отсутствие страха от безнаказанности… лезут во все щели, разоблачая своё абсолютное ничтожество. Поэтому и ведут свою войнушку с помощью таких же идиотов, которые за них ещё и гибнут. А у этих дебилов карман без дна. Вот и получается, что четверть XXI века — «триумф» денежных мешков и их шестёрок. И кто из них дурнее — сложно определить.»

Он замолчал, поднял на меня взгляд, и в его обычно сдержанных глазах я увидела не просто одобрение, а редкое, почти отеческое уважение.
— Но и твой отклик, Виктория, достоин той же прямоты, — сказал он тише. — Всё говоришь, что не умеешь писать рецензий. А это… это поступок. Это честность.
Во мне на мгновение вспыхнуло что-то вроде стыдливой гордости, но я тут же погасила это чувство.
— Это, Владимир Александрович, лишь слабое эхо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Эхо той громкой статьи настоящего патриота России.
— Ты же избегаешь этого слова, — мягко, но настойчиво заметил Эдик. В его тоне сквозило не столько упрёк, сколько желание понять.
— Эдик, когда нужно встать рядом, я найду нужные слова, — отозвалась я, и в этот раз в моих словах не было игры. Была только усталая твёрдость. — Приятно осознавать, что за пределами нашего круга ещё остались люди, в чьих поступках есть стержень. Мужество.
— Дальше не продолжай, — предупредил Эдуард Петрович, но в его голосе не было раздражения, лишь понимающая усталость и лёгкая тревога. Он чувствовал, как напряжённость в воздухе нарастает, как наша общая боль и гнев начинают звучать слишком громко перед выступлением, где нужны иные чувства.

Все вокруг засмеялись, но смех был нервным, сбивчивым — выпуск пара. Соколов посмотрел на меня уже без тени улыбки. Его взгляд был сосредоточенным и немного отстранённым: он уже уходил в себя, в то тихое пространство, где рождалась музыка для tonight's концерта. Ему нужно было спокойствие, а не эта жгучая, разъедающая душу ясность.

А мой наставник… Вили. Владимир Александрович сидел в своём кресле, отгороженный от всех лёгкой дымкой сигаретного дыма. Он не смеялся. Он смотрел на меня. Не на "внучку", а на того человека, который только что произнёс вслух то, о чём все они молча думали годами. В его взгляде не было наслаждения. Была глубокая, бездонная грусть, смешанная с таким же глубоким признанием. Он видел, как мои слова — острые, неудобные, жёсткие — сплелись с чем-то большим, чем просто мнение. Они соединились с общей, невысказанной болью, с их молчаливой яростью, с моей собственной усталостью от этой бесконечной фальши. И в этом слиянии личного и общего, боли и правды, родилось нечто цельное, неопровержимое.
Он смотрел на меня, и в его глазах читалось: вот она. Не божественная, а человеческая, страшно земная и оттого безоговорочная истина. Та самая, что рождается не в тишине библиотек, а на стыке множества наболевших сердец, и звучит одним, пронзительным и чистым аккордом — правды.