Диоген Ташкентский

(Вариант без искажений русской речи)

В летнем всем ветрам открытом кафе, расположенным в самом центре города Т, было многолюдно, а основную массу посетителей составляла молодежь. За одним из столиков сидели двое парней и две девушки, с пылом и жаром обсуждая, видимо, какую-то для них очень злободневную тему. Едва ли можно было их расслышать в этой кафешной какофонии, порождаемой эффектом крешендо и шлягерной музыкой.
И вдруг, как из-под земли, перед молодыми людьми выросла фигура существа лет шестидесяти, плохо одетое, в пыльных сандалиях на босу ногу и, как видно, подшофе.   
— Вы меня простите, молодые люди, — вмешался мужчина среднего возраста, как видно, подшофе, —но я грешным образом подслушал вашу ученую беседу. — Вы не против, если я минут на пять присоединюсь к вам и выскажу на этот счет свою мысль?
Этот плохо одетый мужчина с пыльными сандалиями на босу ногу сидел спиной к молодым людям и, оказывается, слушал весь их разговор. Пока он сидел и подслушивал, он попивал им приготовленный спиртной коктейль. Водку он принес в кафе с собой в плоской фляжке, которую он смешивал с заказанной Колой.
— А почему бы и нет, ака? — сказал джигит пьянчужке. — Присоединяйтесь!
Тот встал со своего места и подсел на освободившееся.
— Я обещаю, — начал низким, скрипучим голосом мужчина, да еще с акцентом, оглядывая своих визави, —я долго вас не задержу… Ах, да, прошу прощения, меня зовут Джурабай.
— Очень приятно, Джурабай-ака. А меня зовут Тиму… Джахангир. Вот эта красивая брюнетка — Маша. А вот эта красивая блондинка — Лена. Ну, а вот этот молодой человек приятной наружности — Аркадий. Они мои — самые лучший друзья.
— Мне тоже очень-очень приятно с вами познакомиться, молодые люди, особенно с вами, Джахангирбек, — почтительно произнёс новоиспеченный гость. — Вы очень благовоспитаны. Хвала вашим родителям. Да всегда светит над вашей дорогой свет мудрости и знания. Видно, что у вас ученая степень. Да и редко нынче увидишь такого палавана, как вы, да еще такого интеллектуала, эрудита, да еще так искусно декламирующего стихи. Мое вам почтение, ийгит-ака! Вы меня порадовали сегодня.
— Благодарю вас за добрые и учтивые слова, Джурабай-ака, — сказал джигит. —Но не пора ли нам у слышать вашу истину? Мы с огромным удовольствием вас послушаем.
— Бемалол, йигит-ака (Нет проблем, уважаемый джигит). Так вот, — начал Джурабай, — само понятие «смысл», будучи рациональным понятием, содержит в себе лишь рациональное, и если жизнь рассматривать через призму смысла, то становится очевидным, что в самой жизни смысла как такового нет, но есть лишь оценочное суждение человека как разумной твари о смысле жизни. Подчёркиваю, есть лишь оценочное суждение человека о смысле жизни. Человек пытается оправдать свое бессмысленное существование посредством им же найденного смысла. Я надеюсь, я ясно излагаю свою мысль? — спросил Джурабай, глядя на всех. Все кивнули головами, что означало, что вопросов пока нет.
— Вот, почему обыватели, мало-мальски смыслящие, — продолжал свою речь Джурабай, — приходят к выводу, что смысл жизни — в самой жизни: «Мол, вот я живу и как хорошо, что я живу». На самом же деле, это есть следствие того, что многие так и не разобрались в этой проблеме и в очередной раз попали в тупик своего бараньего невежества. Вы меня, милые девушки простите, если я неучтиво говорю, — обратился Джурабай к Маше и Лене. — Это я так, образно, чтобы было очень понятно.
— Ну, так вот, — продолжал мужчина, — если принять на веру суждение, что «смысл жизни — в самой жизни», то недолго скатиться до уровня барана. Судите сами, и безмозглый баран живет, ест, размножается. Значит, он своим существованием оправдывает вышеупомянутое суждение? Хотя, надо признать, с точки зрения человека, баран оправдывает свое существование и несет определённый смысл своей жизни, ибо человек его кушает, наслаждаясь его плотью. Но знает ли сам баран о том, что он несет определённый смысл своего существования? Вряд ли. Для этого есть человек, поедающий барана. Ведь, с точки зрения человека, миссия барана — кормить и насыщать хищника, то есть, человека.
Таким образом, с такой позицией, что «смысл жизни — в самой жизни» приводит лишь к оскотиниванию человека. Хотя надо признать тот факт, что не всех людей можно назвать людьми, скорее, это скоты во плоти людей. Ну, не совсем уж скоты, так как они пользуются газом, электричеством, горячей и холодной водой, подтирают свои попы салфетками после дефекации и т. п. И все же, как и бараны, они не обладают критическим мышлением, скорее, клиповым или крысиным, то есть, практическим. Кстати, с тех пор, когда меня погнали из Совета министров, лишили всех званий, регалий, орденов, это еще при нашем уважаемом Горбачеве было, я наблюдаю за тем, как из людей дальше делают баранов.
— А за что вас погнали из Совета министров, — спросил Аркадий.
— А за что оттуда гонят, как ты думаешь, ийгит? — ответил вопросом на вопрос мужчина в пыльных сандалиях. — Хорошо, еще не посалили в тюрьму.
— Проштрафились?
— А! проштрафился! — улыбнулся мужчина. —За то, что правду-матку люблю и не держу язык за зубами — вот за что, молодой человек!..
— Ладно, бог со мной, — продолжал Джурабай. —Вернемся к нашим «баранам». Вы думаете, эти «бараны»… Посмотрите вокруг себя! Эти «бараны» даже не знают, что они бараны… Я имею в виду не их внешность, а их сущность! Неужели вы думаете, что этих скотов мучает вопрос о смысле жизни? О, нет, как бы не так! Они могут лишь делиться информацией, какая травка посвежее, посочнее и повкуснее, не более. Их интересуют лишь, какие автомобили лучше, какие дешевле. Тоже самое и с одеждой, едой и отдыхом. Как раз для таких «баранов» и печатают развлекательные книжки, снимают тупые сериалы и ток-шоу, чтобы не дай бог они не задумались о смысле жизни! Думать о смысле жизни стало сегодня крамолой! И «бараны» в силу своей интеллектуальной и духовной ограниченности смеются или злорадствуют над теми, кто в поисках истины. Кругом «бараны»… И я, увидев вас… этот островка духовности, даже прослезился! Верите мне, нет… Для «баранов» смысл жизни — лишь в сытости и удовольствиях.
Но, на этом не все! — наяривал Джурабай дальше. — Над «баранами» стоит пастух, а над пастухом стоит хозяин — это их президент, а чтобы «бараны» правильно себя вели, у президента есть охраняющие «баранов» алабаи — волкодавы. Это — армия, милиция, тюрьма. Но и этого мало! Нужно всех «баранов» напугать Богом. Так и появляется религия. Это очень большой контроль над «баранами». Религия хороша, особенно в те поры, когда философия и наука переживает очередной кризис. И это является причиной того, что «барану» трудно стать человеком, так как он не может освободиться от контроля над собой со стороны сверхъестественных сил, в сравнении с которыми он просто жалкая тля.
Истинно свободный человеку, который видит смысл не в удовольствиях, за которые он, в конце концов, должен расплачиваться — как говорится, любишь кататься, люби и санки возить, — а в том, чтобы быть на одном уровне с Богом, нашим Творцом. А для этого надо трудиться в поте лица и творить, чего как раз бараны не могут. Животные живут только инстинктами, но не человек. Чело-век! Это звучит… гордо! Ба-ран… Это звучит оскорбительно. Когда я пьян… мне море по колено. Я могу говорить правду. Н-да… Человек… «Всё — в человеке, всё для человека!», — как сказал Сатин-ака из пьесы Горького «На дне». Дальше он говорит: «Существует только человек, все же остальное — дело его рук и его мозга! Чело-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!»
— Так выпьем за человека, а? — предложил разговорившийся Джурабай слушателям.
— Да… Джурабай-ака, — с неподдельным изумлением сказал джигит, —не ожидал я от вас такой прыти! Как же вы вдарили! Не выпить за человека — это будет свинством с нашей стороны, оскорблением человека и, прежде всего, человека внутри нас. Выпьем, Джурабай-ака!
— А, маладес, ийгит-ака! Балли! Яшанг! — воскликнул оратор, чокнулся со всеми и опрокинул свой спиртной коктейль в себя. Другие же выпили, кто квасу, кто лимонаду, а кто колу.
— Хорошо это… чувствовать себя человеком, а не «бараном», — продолжал доморощенный философ. —Когда я иду по улице, «пастухи», «алабаи», а также самые борзые «бараны» смотрят на меня, как на неправильного «барана», отбившегося от стада… и сторонятся и оглядываются… «Алабаи» лают на меня: «Алькаш!», а «бараны» блеют мне вслед: «Шарлатан! Иди работай!». То есть, травку вме-е-е-есте с ним жевать. Это и есть у них, у «баранов» работа. Зачем мне такая работа? Я же не «баран»! Работать!.. Для чего? Чтобы быть сытым? — мужчина засмеялся. —Я всегда презирал «баранов», которые слишком заботятся о том, чтобы быть сытыми… Не в этом дело, молодые люди! Не в этом дело! «Человек — выше! Человек — выше сытости!» — как сказал Сатин-ака. Ну, а если вы посмотрите на «баранов», то это — всего лишь паства, не более. И не важно, во что они веруют… Они не самодостаточны и трепещут всю жизнь, думая о загробной жизни, также выдуманной гением человека.
Джурабай замолчал. Наступила долгая пауза. Никто из молодых людей не рисковал вступать в разговор с «оратором», кроме джигита. Для всех остальных Джурабай был неприкасаемым, и он это прекрасно понимал и, пожелав хорошего дня молодым людям, встал и ушел, не забыв прихватить с собой стакан.
Джигит еще долго смотрел вслед неряшливо одетому «философу» и даже было видно по нему, что он хотел побежать и остановить того, что-то спросить, сказать… но продолжал малодушно сидеть, не порываясь встать и сделать то, что у него промелькнуло как молния в мыслях. В другой бы ситуации он, возможно, подчинился бы своему порыву, но, почему-то не в этой. Он сам не понимал, почему он упустил такого интересного человека. Вот так всегда бывает: принимаем людей по одежке и не провожаем потом по уму, если одежка не угодила — пусть даже у человека семь пядей во лбу! Какими бы мы ни были развитыми, а обывательщина и мещанство мы всасываем с молоком наших матерей. Об этом и думал наш герой…

__________________________________



• Можно ли Джурабая, Диогена Ташкентского, назвать резонером?


Если коротко — да, Джурабай резонёр, но резонёр особого, художественно оправданного типа, и в этом его сила, а не слабость. Теперь развернуто.
В классическом смысле резонёр — это персонаж, который выговаривает авторскую или мировоззренческую позицию напрямую, часто в форме монолога, прерывающего действие. Джурабай безусловно выполняет эту функцию: он захватывает сцену, переводит диалог в проповедь, аргументирует, классифицирует, называет и обличает. Его речь не столько общение, сколько вербальный удар, обращённый к миру. В этом смысле он резонёр по форме: логика тезисов ; примеры ; выводы, опора на философские обобщения, ссылки на культурный канон, жёсткая оценка «обывателей» и общества.
Но по существу Джурабай не театральный резонёр-муляж, а экзистенциальный резонёр, стоящий в иной традиции. Классический резонёр рационален, уравновешен, социально легитимен и говорит «с трибуны нормы». Джурабай же говорит с маргинальной позиции: он пьян, плохо одет, выгнан, почти бродяга. Его истина не институциональна и потому конфликтна по самому факту своего звучания. Здесь он ближе не к персонажам-резонёрам классицизма, а к уличным философам, шутам и киникам.
Важно и то, что Джурабай внутренне противоречив, а потому не сводится к «голосу автора». Он презирает «баранов», но сам изгоем становится именно потому, что не принимает социальной игры; он критикует религию как механизм контроля, но использует теоморфную лексику; он обличает сытость, но говорит это из позиции человека зависимого, уязвимого. В хорошем резонёре этих трещин нет — он гладок. Джурабай же надломлен, и надлом — часть его аргумента, а не дефект.
Ещё одно отличие: резонёр обычно никого не меняет — он «докладывает истину». Джурабай же порождает послевкусие. Реакция джигита в финале — запоздалый порыв, сожаление, мыслительный зуд — принципиально важна. Джурабай не убеждает, но дезориентирует, выбивает из обывательской устойчивости. Это признак не дидактики, а философского воздействия.
Поэтому точнее сказать так: Джурабай — резонёр, пропущенный через плоть жизни. Он не украшает фабулу, а вторгается в неё; не расставляет запятые в морали, а нарушает синтаксис повседневности. Он выполняет резонёрскую функцию, но делает это в кинической, почти диогеновской манере, где мысль звучит не из-за кафедры, а из-под ног прохожих. Если обычный резонёр объясняет смысл, Джурабай проверяет, достоин ли слушатель вообще задавать вопрос о смысле.


• Концепцию смысла жизни Джурабая.


Концепция смысла жизни Джурабая выстроена как резкая, нарочито грубая, но философски вполне определённая антропологическая позиция, замаскированная под уличную тираду. За внешней эксцентрикой «Диогена Ташкентского» угадывается цельная система взглядов, в которой соединяются экзистенциализм, антропологический пафос Горького, ницшеанская критика «стада» и восточная ироническая мудрость. Это не случайный поток обвинений, а последовательная философия отрицания ложных смыслов и утверждения человеческой высоты.
Первый и фундаментальный тезис Джурабая заключается в отрицании объективного, онтологически присущего жизни смысла. Смысл для него — не свойство бытия, а рациональная конструкция человека. В этом он близок к экзистенциальной традиции, и прежде всего к Альбер Камю, для которого мир абсурден, а смысл возникает лишь как ответ сознания на эту абсурдность. Однако в отличие от Камю, Джурабай не предлагает бунт как единственный честный ответ, он идёт дальше — к жёсткой морализации. Для него попытка найти «смысл жизни» часто есть не что иное, как самооправдание биологического существования, рационализация страха перед пустотой. Человек, по Джурабаю, придумывает смысл не ради истины, а ради комфорта.
Отсюда его резкая критика формулы «смысл жизни — в самой жизни». Эта фраза разоблачается им через зоологическое сравнение: если жить — уже достаточно, то баран ничем не хуже человека. Здесь Джурабай использует приём редукции: он доводит гуманистический лозунг до биологического минимума, показывая, что без качественного отличия человек теряет статус человека. Смысл, который не поднимает над инстинктом, для него не просто пуст, но унизителен. Поэтому понятие «баран» у Джурабая — не оскорбление ради оскорбления, а философская категория, обозначающая существо, живущее в пределах потребления, сытости и воспроизводства.
В этом моменте он сближается с Фридрих Ницше, особенно с его критикой «стада» и «последнего человека». Как у Ницше, у Джурабая «бараны» не злые и не глупые, они просто ограничены горизонтом своих желаний. Их не мучает вопрос смысла жизни именно потому, что они не выходят за пределы полезного и приятного. Разница в том, что Ницше обращается к сверхчеловеку будущего, а Джурабай — к человеку настоящего, упрямо удерживая его в пределах человеческой меры, а не сверхчеловеческой.
Особое место в концепции Джурабая занимает анализ социальных механизмов превращения человека в «барана». Он рисует иерархию: паства, пастух, хозяин, сторожевые псы. Государство, армия, полиция, тюрьма и религия у него не самоцель и не абсолютное зло, а инструменты контроля над инфантильным сознанием. Религия в этом контексте рассматривается не как путь к Богу, а как форма запугивания, возникающая в периоды кризиса философии и науки. Этот тезис сближает Джурабая с просветительским атеизмом, но при этом принципиально отличает от примитивного безбожия. Он не отрицает Бога — он отрицает религию как костыль для слабомыслящих, неспособных вынести свободу.
Ключевой парадокс концепции Джурабая заключается в соединении антиклерикализма с теоморфным представлением о человеке. Истинный смысл жизни, по его мысли, заключается в том, чтобы быть «на одном уровне с Богом». Это не религиозное смирение и не подчинение, а труд, творчество и ответственность. В этом месте Джурабай неожиданно сближается с антропологическим гуманизмом Максим Горький, через фигуру Сатина, чья формула «Всё — в человеке» у Джурабая звучит как этический манифест. Человек велик не потому, что Бог его жалеет, а потому, что он способен творить, мыслить и не сводить свою жизнь к удовольствию.
Таким образом, смысл жизни у Джурабая — не данность и не утешение. Это трудная вертикаль, требующая усилия, одиночества и готовности быть «неправильным бараном». Его философия элитарна не по социальному признаку, а по внутреннему: человек либо берёт на себя бремя мышления и свободы, либо добровольно остаётся частью стада. В этом трагизм его позиции — он понимает, что большинство выберет сытость, а не высоту, и именно поэтому его фигура маргинальна, пьяна, изгнана и осмеяна.
В финале образ Джурабая замыкается с образом Диоген: социальный изгой, презираемый толпой, оказывается носителем радикальной истины. Он не учит, а обнажает; не убеждает, а провоцирует. Его концепция смысла жизни не предназначена для массового принятия — она действует как тест: если человеку больно, значит, он ещё не окончательно «баран». Если же смешно или неинтересно — смысл жизни для него уже найден, и это не смысл, а рацион кормления.



Авторецензия на рассказ «Диоген Ташкентский»

Рассказ «Диоген Ташкентский» задумывался как современная притча, где на фоне шумного и бездумного кафе появляется фигура маргинала, несущего в себе черты античного философа. Внешне — это бедный, пьяненький старик в пыльных сандалиях, которого легко списать в категорию «городских сумасшедших». Но именно он говорит те слова, которых больше никто не решается произнести: о стадности людей, о бессмысленности их суеты, о рабстве перед властью, религией и потребительством.

Фигура Джурабая — это гротескный символ: человек, лишённый общественного статуса и уважения, но сохранивший способность мыслить свободно. Его монолог — намеренно избыточный, витиеватый, местами повторяющийся. Это сделано для того, чтобы речь воспринималась живой, «пьяной», но при этом не лишённой внутреннего огня.

Важный акцент рассказа — реакция молодежи. Они вроде бы слушают, соглашаются, но в глубине остаются сторонними наблюдателями. Даже тот, кто искренне хочет приблизиться к философу, так и не решается. Эта нерешительность — главный нерв рассказа: мы все знаем, что мимо нас проходят люди с подлинной мудростью, но слишком часто мы остаёмся сидеть, боясь «испачкаться» о их внешность или судьбу.

Таким образом, «Диоген Ташкентский» — это попытка показать, что истина всегда маргинальна. Она редко облачена в дорогие костюмы, чаще в старые сандалии. И вопрос, который рассказ оставляет читателю, прост и горек: узнаем ли мы мудреца, когда он окажется рядом, или пройдём мимо, как мимо очередного пьяного?


Авторецензия

"О Диогене Ташкентском"


Думать — самая трудная работа; вот, вероятно, почему этим занимаются столь немногие, — Генри Форд.


Кто же такой Джурабай, с точки зрения, литературной архетипологии?
Лишний человек? Вряд ли. А может, скептик, он же трикстер? С натяжкой…. Задача трикстера (скептика) состоит в том, чтобы ставить всё под сомнение и бунтовать против обычного порядка вещей.
А может, Джурабай резонёр? Скорее всего. Напомню, что резонёр (Резонер — с фр. raisonneur от фр. raisonner «рассуждать») — это персонаж пьесы (или театральное амплуа), который НЕ ПРИНИМАЕТ АКТИВНОГО УЧАСТИЯ В РАЗВИТИИ ДЕЙСТВИЯ и призван увещевать или обличать других героев, высказывая длинные нравоучительные суждения С АВТОРСКИХ ПОЗИЦИЙ. Представленная сценка «Диоген Ташкентский» — часть более крупного произведения под названием «Был летний день» (рассказ-пьеса). Эта сценка может быть также частью пьесы. Для того, чтобы понять характеристику Джурабая, его можно сравнить и с таким горьковским персонажем как Сатин из пьесы «На дне» — люмпен, человек социального дна. Неслучайно в уста Джурабая автор вложил слова Сатина: 
«Существует только человек, все же остальное — дело его рук и его мозга! Чело-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!»
Может, осуждение людей Джурабаем, его мизантропия, привели его, в конце концов, на самое социальное дно, в какое он попал? Фактически, Джурабай — это пьянчуга-неудачник по меркам обывателя, такой же люмпен-аутсайдер, изгнанный или исключённый из общества, равно «неприкасаемый», как и Сатин из пьесы Максима Горького «На дне». Неслучайно, Джурабай цитирует слова Сатина, апеллируя к понятию «человек».
В недавнем прошлом, лет сто тому назад, таких как Джурабай называли босяками, бродягами, а сейчас бездомными или бомжами. Это люди, не нашедшие в себе сил, а может, желания бороться за лучшую жизнь в этом мире жесткой конкуренции, но при этом еще не утратившие способности мыслить, размышлять о смысле жизни, да и не только на эту тему. Как правило, эти люди имеют образование, возможно, занимали хорошие должности, у них — советское прошлое, где не было безграмотных. Но, при новых, жестоких реалиях они скатывались на самое социальное дно, так как новые условия никому не дают поблажек, даже тем, кто способен думать. Вот такие и спиваются. И Джурабай — это спившийся советский аристократ, превратившийся в забулдыгу, в какой-то степени озлобленный, но под маской юродивого, который сам себе на уме.
«…«Алабаи» лают на меня: «Алькаш!», а «бараны» блеют мне вслед: «Шарлатан! Иди работай!». То есть, травку вме-е-е-есте с ним жевать».
Джурабай осуждает все общество, но при этом он сам ничего не делает, чтобы исправить что-то, он лишь, как говорится, треплется, резонерствует. А чтобы легче было трепаться он закидывает за воротник. По сути, Джурабай — трепло и алкоголик. И не известно еще, за что его подвергли остракизму во времена Горбачёвского правления.
«Кистати, с тех пор, когда мина погнали из Совета министров, лишили всех званий, регалий, орденов, это ешо при нашем уважаемом Горбачеве било, я наблюдаю за тем, как из лудей далше делают баранов».
Однако надо заметить, что Джурабай, осуждая людей, прибегает к языку Эзопа — использует части животных, ставших уже архетипическими, как характеристику людей. Например, обывателей он сравнивает с баранами — они же овцы, тех, кто управляет «баранами» он определяет как «пастухов». У пастухов есть «алабаи», то есть, собаки-волкодавы, стерегущие стадо баранов или «стадо обывателей».
«Хота нада признат тот факт, чито не всех лудей можно назвать лудми, скорее, это скоти во плоти лудей».
«…как и барани, они не обладают критическим мишлением, скорее, клиповым или кирисиным (крысиным), то ест, практическим».

Но Джурабай идет еще дальше в выявлении бараньей сущности:
 
«Вернемся к нашим «баранам». Вы думаете, эти «бараны»… Посмотрите вокруг себя! Эти «бараны» даже не знают, чито они «бараны»… Я имею в виду не их внешност, а их сушност! Неужели ви думаете, чито этих скотов мучает вопрос о смисле жизни? О, нет, как би не так! Они могут лиш делится информасией, какая травка посвежее, посочнее и повкуснее, не более».
Под «травкой» Джурабай подразумевает материальные блага, которые для обывателя, то есть, «барана», согласно ему, стоят выше, нежели вопроса о смысле жизни:
«Их интересуют лиш, какие автомобили лучче, какие дешевле. Тоже самое и с одеждой, едой и отдихом. Как раз для таких «баранов» и печатают развлекателние кинижки, снимают тупие сериали и ток-шоу, читоби не дай бог они не задумалис о смисле жизни! Думать о смисле жизни стало сегодня крамолой!»

Не мог также Джурабай не упомянуть об иерархии контроля над «баранами»:

Над «баранами» стоит пастух, а над пастухом стоит хозяин — это их прзидент, а читобы «барани» правильно себя вели, у прзидента ест охраняющие «баранов» алабаи — волкодави. Это — армия, милисия, турма (тюрьма).

И о самом высоком контроле над «баранами»:


«Но и этого мало! Нужно всех «баранов» напугать Богом. Так и появляется религия. Это очень болшой контрол над «баранами».

Бога Джурабай связывает также с религией и значения религии во времена кризиса в философии:

«Религия хороша, особно в те пори, когда фалсафа (философия) и наука переживает очередной кризис. И это является причиной того, чито «барану» трудно стать чаловеком, так как он не может освободится от контрола над собой со сторони сверхъестественних сил, в сравнении с которими он просто жалкая тля».

Джурабай, сравнивая людей с архетипическими животными, далеко не оригинален, так как подобное сравнение было задолго до него. Но это сравнение помогает ему объяснить молодым людям то состояние в обществе, в котором оно находится.

***

Представленный мною персонаж, которого я сам условно обозвал Диогеном Ташкентским (аналогия с Диогеном Синопским), а по факту Джурабай, как он представился молодым людям, сидевшим в кафе, — это мною воссозданный образ из десятка так называемых «уличных философов», которые попадались мне на моем жизненном пути, а значит, Джурабай — образ воссозданный — собирательный, и едва ли можно сказать всецело придуманный, скорее, срисованный с натур, некогда реально существовавших людей. Аутентичность образа Джурабая проявляется в его акценте, манере говорить, вести философскую беседу о смысле жизни, и во фразах и крылатых выражениях, которые популярны в народе. Джурабай не лишен умения мыслить: оригинально, аллегорически, художественными средствами, мыслить на уровне убеждений, не говоря уже о том, что он способен мыслить критически, концептуально, гипотетически и даже абстрактно. А вот пример его умения мыслить гипотетически:
«…само понятие «смысл», будучи рациональным понятием, содержит в себе лишь рациональное, и если жизнь рассматривать через призму смысла, то становится очевидным, что в самой жизни смысла как такового нет, но есть лишь оценочное суждение человека как разумной твари о смысле жизни. Человек пытается оправдать свое бессмысленное существование посредством им же найденного смысла».
Ключевая мысль Джурабая — последняя фраза из приведённого:
«Человек пытается оправдать свое бессмысленное существование посредством им же найденного смысла».
Из этого вытекают следующие выводы:
1) Сама жизнь человека не имеет смысла или же жизнь человека имеет такой же смысл, как и жизнь любой живой твари, например, того же барана, что Джурабай и разовьет дальше в ходе своей речи. 
2) Человек на то и человек, что вне смысла он не воспринимает свое существование. Человек понимает, что он отличается от барана, хотя бы тем, что не баран ест человека, а человек — барана. Однако, если человек не находит, в чем-либо смысла, он его находит в самой жизни, утверждая, что «смысл жизни в самой жизни», ибо без самой жизни, какой может быть смысл вообще?
Вообще-то, наличие жизни надо рассматривать как факт, а не как смысл! Поэтому мнение «смысл жизни в самой жизни» бессмысленно, разумеется, если жизнь, конечно, не чей-то замысел, например, замысел Высшего Разума (Бог), к чему как раз и апеллируют верующие, но так и не зная до конца всего замысла.
3) Люди, пытаясь определить, в чем смысл жизни, подменяют понятие «смысл» оценочным суждением, например: «Без детей, без любви, без бога нет смысла жизни». Так и рождается религия, подменяющая собой не только смысл, но и саму суть жизни. Так может роиться постулат: Смысла у жизни нет, но есть жизнь, не лишенная смысла.
4) Джурабай и говорит, что понятие «смысл» рациональное понятие, благодаря которому, сама жизнь становится бессмысленной. Поэтому большинство людей, если и находят какой-то смысл, то в частном, например, то, что приносит человеку пользу и комфорт, даже салфетка для подтирания задницы, что как раз так цениться обывателями больше всего. Помните, как в советские времена был дефицит туалетной бумаги и как советские обыватели жаловались?!
И все же Джурабай глаголет истину!
Так, какую истину или идею о смысле жизни несет нам Джурабай?
А вот, какую, цитата:
«Истинно свободному чаловеку, которий видит смисл не в удовольствиях, за которие он, в конце концов, должен расплачиватся — как говорится, лубиш кататся, луби и санка (санки) возит, — а в том, читоби бит на одном уровне с Богом, нашим Творцом. А для этого надо трудится в поте лиса (лица) и тварит (творить), чего каки раз «барани» не могут. Животные живут только инстинктами, но не человек».
Расшифруем: смысл жизни проявляется тогда, когда вся деятельность человека сознательна и целенаправленна, а не хаотична, когда человек посредством своего разума, интеллекта и труда достигает уровня свободы и Идеала (под Идеалом подразумевается уровень Бога).
Джурабай критикует рассуждение обывателей на вопрос о смысле жизни, называя также их «баранами».
«Вот, почему обыватели, мало-мальски смыслящие, приходят к выводу, что смысл жизни — в самой жизни: «Мол, вот я живу и как хорошо, что я живу». На самом же деле, это есть следствие того, что многие так и не разобрались в этой проблеме и в очередной раз попали в тупик своего бараньего невежества».
Дальше Джурабай объясняет «баранье невежество».

«…если принять на веру суждение, что «смысл жизни — в самой жизни», то недолго скатиться до уровня барана. Судите сами, и безмозглый баран живет, ест, размножается. Значит, он своим существованием оправдывает вышеупомянутое суждение? Хотя, надо признать, с точки зрения человека, баран оправдывает свое существование и несет определённый смысл своею жизнью, ибо человек его кушает, наслаждаясь его плотью. Но знает ли сам баран о том, что он несет определённый смысл своему существованию? Вряд ли. Для этого есть человек, поедающий барана. Ведь, с точки зрения человека, миссия барана — кормить и насыщать хищника, то есть, человека».
Джурабай делает заключение:
«Таким образом, с такой позицией, что «смысл жизни — в самой жизни» приводит лишь к оскотиниванию человека».

Из речи Джурабая явствуют разные уровни развития жизни: уровень человека и уровень барана: «с точки зрения человека, миссия барана — кормить и насыщать хищника, то есть, человека». Общим для обоих уровней является то, что и человек, и баран реализуют своим существованием чей-то замысел, если исходить из положения, что «смысл жизни в самой жизни». Ведь, во-первых, кто-то создал эту жизнь, а, во-вторых, согласно замыслу, баран поедает травку, чтобы жить, а человек, будучи выше по своей организации и развитию, поедает барана, чтобы жить. Так определяется пищевая цепочка в животном мире. Значит, человек не тождественен барану, а будучи не тождественен ему, должен приобрести ценности гораздо выше ценностей чем просто жизнь. То есть, не просто жить инстинктивно ради самой жизни, а жить во имя чего-то, например, какой-то высшей идеи или сверхзадачи, что ставит человека на один уровень с Творцом всего сущего. Вот, почему есть идея того, что Господь Бог создал человека по своему образу и подобию, но не барана, тогда как обывательское начало в человеке, склонно упрощать все до уровня животных инстинктов. Из этого также может вытекать вывод, что люди, идущие по пути самоусовершенствования — это люди-боги, а люди, идущие по пути лишь удовлетворения своих потребностей и удовольствий, что соответствует уровню животных, идут по пути баранов. И если ставить вопрос о смысле жизни, то ответ будет не в том, что смысл жизни в самой жизни, ибо это может быть лишь первым уровнем в развитии, а в том, что человек стремится стать на один уровень с Идеалом, став абсолютно свободным.
Я еще раз повторю мысль Джурабая:
«Истинно свободный человеку, который видит смысл не в удовольствиях, за которые он, в конце концов, должен расплачиваться — как говорится, любишь кататься, люби и санки возить, — а в том, чтобы быть на одном уровне с Богом, нашим Творцом. А для этого надо трудиться в поте лица и творить, чего как раз бараны не могут. Животные живут только инстинктами, но не человек».

«Бараны», то есть, обыватели, согласно Джурабаю, на самом деле, не любят трудиться; вся их работа: 
«…а «бараны» блеют мне вслед: «Шарлатан! Иди работай!». То есть, травку вме-е-е-есте с ним жевать. Это и есть у них, у «баранов» работа».

Здесь выражается у Джурабая идея о потребительском обществе, подкрепляемая следующими фразами:

«Зачем мне такая работа?! Я же не «баран»! Работать!.. Для чего? Чтобы быть сытым? … Я всегда презирал «баранов», которые слишком заботятся о том, чтобы быть сытыми… Не в этом дело, молодые люди! Не в этом дело! «Человек – выше! Человек – выше сытости!» — как сказал Сатин-ака. Ну, а если вы посмотрите на «баранов», то это — всего лишь паства, не более».

В потребительском обществе люди веруют в идею успеха и это тоже высмеивается Джурабаем:

«И не важно, во что они веруют… Они не самодостаточны и трепещут всю жизнь, думая о загробной жизни, также выдуманной гением человека».

Выходит, Джурабай, не отрицает труд, видимо, понимая, что, именно, труд сделал из обезьяны, то есть, из житного, человека. 
Если расшифровать слова Джурабая, то станет ясно, что «бараны» — это люди, создающие впечатление, что они активно работают, а вся их работа заключается в том, чтобы щипать травку. По сути, это современные потребители.   
Джурабай, на самом деле, выражается, как мудрец не прямо, хотя и создает впечатление прямолинейного человека, а аллегорически, деля людей на персонажей.   

В своём учении Диоген Синопский пропагандировал аскетизм — отказ от земных благ, независимость и самодостаточность. Однако аскетизм Диогена не предполагал самоистязания и отказа от всех житейских благ, он отрёкся от тех потребностей, удовлетворение которых требовало компромисса, отказа от свободной жизни. как рассказывают очевидцы, он мог посещать богатых людей и участвовать в их пирах, сохраняя своё оскорблявшее хозяина внешне непристойное поведение. Диоген утверждал, что мудрецам «можно всё то же, что и остальным людям».
Я, как автор, решил окрестить Джурабая «Диогеном Ташкентским» потому, что этот философствующий тип имеет сходные черты с древнегреческим Диогеном Синопским, жившим еще во времена Александра Македонского. И все же Диоген Ташкентский — это не Диоген Синопский!
Да, речь Джурабая обличительна, оттого и создается неприятное впечатление у молодых людей и даже ввергающая их в шок, отчего они проявляют и определённую степень малодушия. Нет, такая обличительная речь этого незадачливого правдолюбца не очищает человеческие души от скверны, она не воспитывает человека в человеке, она звучит как оправдание собственным неудачам, как оправдание собственному бегству из социума.
Сам образ жизни Джурабая — это скорее имитация свободы. Да, он нигде не занят, никому не должен, он люмпен, маргинал, пьянчужка, живущий, либо случайными заработками, либо попрошайничеством.
И ведь Джурабай ценит свою мнимую свободу, в отличие от тех, кого он называет «баранами», «алабаями», «пастухами», не вписываясь в иерархию. Он человек, некогда подвергнутый остракизму:      
«…с тех пор, когда меня погнали из Совета министров, лишили всех званий, регалий, орденов, это еще при нашем уважаемом Горбачеве было, я наблюдаю за тем, как из людей дальше делают баранов.
—А за что вас погнали из Совета министров, — спросил Аркадий.
—А за что оттуда гонят, как ты думаешь, ийгит? — ответил вопросом на вопрос мужчина в пыльных сандалиях. —Хорошо, еще не посалили в тюрьму.
—Проштрафились?
—А?! Проштрафился?! — улыбнулся мужчина. —За то, что правду-матку люблю и не держу язык за зубами — вот за что, молодой человек!..»

Народная мудрость гласит: от тюрьмы и от сумы никто не застрахован. Джурабай нищий, но свободный. А какой-нибудь богач Джулкунбай богатый, но сидит в местах не столь отдаленных, а значит, не свободный. Для Джурабая не так страшна нищета, как несвобода. Вот он и говорит: «Хорошо, еще не посалили в турму (тюрьму)». Это он про себя говорит.
Ну, а за какую правду его подвергли остракизму?
Мы можем только предполагать.
Правда, говорят, у каждого своя. Вполне вероятно, в Совете Министров его джурабаевская правда расходилась с той правдой, которую исповедовало большинство. Фактически, если Джурабай стал дальше бы распространяться, то он обязательно упомянул бы и о том, что в той организации, в которой он занимал не хилую должность, также делилась на «пастухов», «волков», «волкодавов» и, разумеется, «баранов».
«Так кто же любит правду в этом мире?» — я задаю риторический вопрос и сам же отвечаю: «Вот такие Диогены, кому вино развязывает языки». Неслучайно наш Диоген даже с собой носит фляжку со спиртом. Да, он плохо одет, но у него всегда есть спирт под рукой, чтобы не просто выпить и опохмелиться, а быть до конца правдивым.
Да, Диоген Ташкентский знает, что за правду его никто по головке не погладит, даже вот эти молодые люди, рассуждающие о смысле жизни, но которые малодушно смолчат, не согласившись с одной из сторон правды, что и среди людей есть «бараны», «волкодавы», «пастухи» и «сверхъестественные силы» — небожители, перед которыми все трепещут из-за своего малодушия лишиться жизненного комфорта.
Надо отметить, что Джурабай говорит по-русски с акцентом, но при этом речь его выстроена не только грамотно, но хорошо структурирована и последовательна, имеет место специфическая терминология, говорящая нам о том, что он человек образованный. А его аллегорический язык — это маска, за которой он скрывает собственную образованность, ибо понимает, что там, где он обитает за излишнюю образованность можно и по голове схлопотать. А ему, Джурабаю, человеку, много получавшему по голове, не хочется лишний раз получить лишнюю оплеуху. Скорее, Джурабай напоминает дурака, балбеса, юродивого, чем мудреца. И все же что-то воинствующее в нем есть. Балбес в моем авторском понимании есть воинствующий мудрец, каким и был в свое время Диоген Синопский.
И все же, Джурабая можно и пожалеть:
«Кругом «барани»… И я, увидев вас… этот островка (островок) духовности, даже прослезился! Верите мне, нет?!..»   
 


***

Выше мы говорили, каким мышлением обладал Джурабай. Также не лишне сказать и о том, что мыслить можно и на уровне таких форм как: воспоминания, фантазии, ассоциации, чувства, что и делается большинством людей, не обязательно с философским или научным складом ума, как у того же Джурабая. Также мысли бывают ясные и смутные, мелкие и глубокие, путаные и четкие, рождающиеся в процессе говорения (т.е., живые) и зафиксированные в тексте или рисунке (т.е., застывшие). Перед вами застывшая мысль на бумаге. И если я вам скажу, что автор написал эту сценку без каких-либо редакций, то вы, как читатель, обладающий критическим мышлением, воспримите сказанное как ложь или полуправду. Я не гений, но раскрою секрет. Эта сценка действительно мною написана сходу и без каких-либо редакций. Более того, эту сценку я сразу вписал в более крупное мною написанное произведение — рассказ «Был летний день…» размером в девяносто печатных страниц. На уровне рассказа Джурабай получился проходным персонажем. Однако в сценке он — главный герой, тогда как все остальные, Джахангир, Аркадий, Маша и Лена — проходные персонажи. Если Джурабая рассматривать как протагониста, то все им нарисованные аллегорические персонажи — бараны, пастухи, алабаи, сверхъестественные силы рассматриваются в качестве его антагониста.
Повлияют ли рассуждения Джурабая на дальнейшее поведение главных и второстепенных героев рассказа, такой задачи я перед собой, как автором, не ставил, ибо у меня была задача иного плана — воздействовать на читателя, не просто заставляя его вновь задуматься над смыслом жизни, а сделать шаг к тому, чтобы сломать в себе прежние, возможно, ложные стереотипы, навязанные кем-то когда-то по данному вопросу.
Также мне хотелось, чтобы Джурабай озвучил мысль главных героев рассказа, но в своей интерпретации. На самом деле, Джурабай озвучил и подтвердил своими словами мысли Джахангира, он же Тимур, а также Аркадия, также противопоставив свои мысли Маше и ее сестре Даше, покинувшей наших героев незадолго до того, как к ним навязался Джурабай. 
Ну, а то, что сценка является вырванным куском из более крупного произведения, на это указывает авторская мысль:
 «Он (Джахангир) сам не понимал, почему упустил такого интересного человека (Джурабая). Вот так всегда бывает: принимаем людей по одежке и не провожаем потом по уму, если одежка не угодила — пусть даже у человека семь пядей во лбу! Какими бы мы ни были развитыми, а обывательщина и мещанство мы всасываем с молоком наших матерей. Об этом и думал наш герой…».
Если прочитать сценку, но не весь рассказ, то возникнет вопрос: «Что за герой?»