Каверна. Часть вторая. Глава 9

В середине июня, гуляя по территории института, я заметил, что у большой лужи сидят селезень и кряква. Около месяца я наблюдал за ними и удивлялся, почему они не летят в парк, на пруд, ведь это совсем близко? Там много их сородичей. Но, может быть, этого они и не хотят. На пруду надо выживать, выдерживать жёсткую конкуренцию. А тут живут парой по соседству с голубями и воронами, и счастливы. Наслаждаются тишиной, спокойствием. Сидят рядышком, ходят гуськом, полощут клювики в луже. А может быть, один из них болен и решил уединиться, пережить хворь, а второй, как верный друг или подруга, поддерживает в трудную минуту и разделяет отречение от благ пруда. Или они инакомыслящие, изгои, и нашли свой островок существования.
Мои размышления прервал звонок мобильного. Я ответил и услышал голос Иры. Сразу не поверил, и смысл слов доходил с опозданием. Но Ира говорила со мной так же реально, как пропадала всё это время.
— Ты можешь обижаться на меня. Это твоё право, — уверенно, без малейшего смущения проговорила она. — Я не хочу оправдываться. Приеду и всё объясню. Я взяла билет на поезд. Двадцатого буду в Москве. Устроюсь на квартире и сразу к тебе. Ты на какой станции находишься?
— На Новослободской, — машинально произнёс я.
— На Новослободской, — повторила она. — Хорошо… Поезд приходит утром на Казанский вокзал, на Комсомольской площади… это в нескольких остановках метро, совсем рядом.
— Или на Менделеевской, — добавил я, как во сне.
— Что тебе привезти?.. Ладно, сама посмотрю что-нибудь. До встречи, сифошка, я тебя люблю и очень соскучилась. Пока.
Я был контужен её внезапным, бесцеремонным появлением, как разорвавшимся рядом противопехотным снарядом. Не стал ничего выговаривать, просто сложил руки, ноги и покорно поплыл по течению. Проявление обиды говорило бы о привязанности, я не мог дать ей такой козырь. Послать её, порвать окончательно, не смог бы по убеждениям: я в принципе не отталкивал никогда людей, тем более женщин. К тому же, считал выезд в Москву полезным для неё. У себя в Тереке она ничем не занимается по причине тотальной безработицы, только грызёт семечки, пьёт пиво и участвует в распространении слухов и интриг, одним словом, медленно, но верно деградирует. А в Москве, при желании, может реализоваться даже такая Патрикеевна, как она.

В субботу я затеял уборку палаты. Я всегда убирался на выходные: мыл полы, протирал пыль. Тяжелобольных у нас не было, и мои сопалатники разъезжались по домам. Они лежали, как в гостях, дожидаясь пятницы. Я же находился здесь постоянно, невзирая на выходные и праздники, и не мог равнодушно смотреть на бардак — следствие проживания шести человек.
Под конец недели клубы пыли собирались под креслами и кроватями, и стоило махнуть веником, как они оживали и уползали в самые дальние углы. Веник жил в соседнем тамбуре, в таком же, как у нас, только через женскую палату. В нашем тамбуре жили швабра и тряпка, и когда веник приходил в гости, они радовались и стояли рядышком, облокотившись о стену. Веник мог пройти по полу два рейда и за спиной обнаружить большой клок мусора, как партизан, неизвестно откуда свалившийся. Чёрные блямбы раздавленных жвачек, припечатанные к полу, как сургучные печати, собиравшие на себя грязь, вообще не поддавались венику. Они не поддавались даже швабре и тряпке, и тогда на помощь приходил хозяйственный нож. Он ожесточённо и беспощадно отскабливал блямбы от пола, и то, что осталось, затирала тряпка.
Затем веник прощался с совком (который был иммигрантом из сестринского кабинета), махал полой швабре и тряпке и возвращался в свой тамбур. Швабра и тряпка клались на прежнее место, под раковину, и засыпали до следующих выходных. Стулья и кресла расставлялись по местам, и палата благодарно улыбалась.
В хирургии в палатах полы мыли, там уборщица была положена по штату. Тут же убирали только коридор, а чистота в палатах была предоставлена самосознанию квартирантов, которые, как известно, в нём ограничены и отлынивают от работы при любом удобном случае. Проще, да и нервы целее будут, самому, когда никого нет, навести порядок в доме. Мухаммад говорил: «Мой дом там, где пристал мой верблюд». По этому принципу мой дом был там, где пристал я сам. Сейчас я пристал в шестиместной палате второй терапии института фтизиопульмонологии, и здесь находился мой дом, в котором предстояло принимать гостей, а конкретно — гостью.
Ира позвонила примерно в районе обеда. Она была уже на Новослободской улице и спрашивала, как пройти к больнице. Я объяснил, куда идти, как мог, сориентировал на местности.
Через полчаса она снова позвонила и сказала, что сидит на лавочке у главного входа в терапевтический корпус. Я спустился, прошёл через турникет вахты и вышел во двор. Молодая июньская зелень перешептывалась с лёгким ветром, игравшим на огромной арфе солнечных лучей. Проезжающий трамвай позванивал… и от этой музыки становилось тепло и уютно, как на картине «Московский дворик».
Увидев меня, Ира встала и пошла навстречу. Состоялась встреча двух любящих и разлученных сердец, с поцелуями и объятиями, но как-то сдержанно и суховато с моей стороны. Она целовала меня и целовала, при этом приговаривая: «Ух-ух-ух, уф-уф-уф!» Я взял её под руку, подвёл к лавочке, мы присели.
Было как-то удивительно и смешно видеть Иру в Москве. Что-то необычайно комичное было в том, что она всё-таки приехала. Я смотрел и не мог наглядеться, не мог поверить, что это она.
Ира была в салатной кофте и в лёгких летних брюках жёлтого цвета. На ногах — жёлтые босоножки. На плече — белая сумочка, которую она постоянно поправляла. Да, это была она. Никто, кроме неё, не мог так безвкусно одеваться и нелепо выглядеть. Она смотрела на меня большими, красивыми глазами, довольно и немного настороженно, как нашкодившая девочка смотрит на строгого отца, не зная, попадёт ей или нет.
— Где же ты пропадала? — не смог я удержаться. — Я подумал, ты замуж вышла.
— Да, замуж вышла… — усмехнулась Ира. — Я в больнице лежала.
— Почему? — удивился я.
Такого ответа я не ожидал, честно говоря. Ведь она больше года из больниц не вылезала. Сколько ж можно?
— Отравление, острый приступ панкреатита, — показала она в район солнечного сплетения. — Мне живот промывали от желчи, капали, уколы делали.
— А чем ты отравилась? Знаешь же, что у тебя всё брюхо резаное, должна понимать, быть аккуратней… Что ты могла съесть?
— Я алкоголем отравилась, — сказала Ира, потупившись.
— Ты что, опять бухала?.. Да? Что молчишь?
— Я отъезд отмечала, что еду к тебе. Потом мама билет порвала. И я в больницу попала, полтора месяца там пролежала.
— А позвонить не судьба? Что я только не передумал!
— Мне было стыдно, — виновато проговорила она. — Я не хотела позориться, тебе звонить.
— Ты бы раньше об этом думала, перед тем как бухать.
— Я же не знала, что так получится. Мне было так плохо без тебя. Я не знала, что с собой поделать. Ты уехал, и настала такая тоска, такая пустота… Я чуть с ума не сошла. Не могла к тебе приехать. Не было возможности, денег, поэтому и пила с горя.
— Значит, на выпивку деньги находила?
— Да какие там деньги? Пила дешёвую палёнку по двадцать рублей.
— Поэтому и отравилась, — ответил я за неё. — Ну нельзя же так. Надо быть сильной. Слезами горю не поможешь. Если б хотела приехать, искала бы варианты, возможности, а не бухала бы, как последняя алкоголичка. И потом, что горевать? Я же не навсегда уехал. Вообще, ты какая-то сумасшедшая, — заключил я, покрутив пальцем у виска. — Всё это время передо мной стояли твои заплаканные глаза.
— Ты не знаешь, что я тогда пережила, что я чувствовала… — Ира покачала головой, вспоминая. — Я хотела побежать за поездом. Хотела кричать. Сердце разрывалось напополам. Никто бы не понял меня в тот момент.
Мы посидели немного во дворе на лавочке, и я повёл Иру в палату. Был день посещений, поэтому нас без лишних вопросов пропустили в отделение, в котором царила гробовая тишина. Лишь какой-то парень тихо разговаривал по мобильному, сидя в дальнем углу на кушетке. Я попросил Иру подождать, пока закончу уборку.
Пока я наводил последние штрихи, Ира обвела заинтересованным взглядом палату, взяла большую тетрадь с тумбочки, раскрыла и принялась читать. Я успел прибрать стол, заварить чай, когда она прервала чтение и с претензией спросила:
— А кто такая Анька?
При этом схватила мой мобильный и начала просматривать звонки и сообщения. Не найдя ничего подозрительного, откинула мобильный на покрывало рядом с собой.
Я понял, что она прочитала черновик «плебея», и спокойно ответил:
— Да, это одна тут…
— Где она? — встала Ира, чтобы прямо сейчас же отправиться посмотреть на эту Аньку.
— Ты что? — удивился я такой реакции. — Успокойся! Во-первых, эта Анька — никто. Во-вторых, она лежит в хирургии, а это вообще в другом корпусе. И потом, что ты так реагируешь? Я просто написал рассказ.
— Да-а, рассказ… ты мне тут изменял, — обиженно, чуть не плача, проговорила она. — Испортил всё настроение. Я к нему ехала, а он…
— Не ной опять. Я не клялся тебе в верности. И лучше на себя посмотри. Пропала на два месяца — ни слуху, ни духу. Что ты там всё это время делала — откуда я знаю? Сейчас ты можешь что угодно рассказывать — в больнице лежала и тому подобное.
— Дурак!
— И потом, кто-то обещал, что не будет ревновать. Говорил: «Пройду и не замечу». Ладно, хватит, — подошёл я к ней, поцеловал и потянул за руки. — Садись пить чай.
Только в этот момент почувствовал, как от неё неприятно пахнет поездом.
— Ты прямо с вокзала сюда приехала?
— Нет, я поехала на квартиру, где буду жить — это на Петровско-Разумовской. Положила вещи и сразу приехала к тебе. Кстати, удобно: четыре остановки по этой же ветке без пересадок.
— Да, очень удобно, — согласился я. — Могла хотя бы принять душ с дороги.
— Мне было не до этого, — её лицо скривила гримаса нетерпения.
— И как там, на квартире?
— Нормально. Трёхкомнатная квартира, мебель, стиральная машина, микроволновка — всё есть. Нас там шесть девчонок, по две на комнату. Все здесь работают. Это мне сестра помогла, перед отъездом телефон в Москве дала, одна из девочек — её подруга. Пока поживу там, работу найду, потом видно будет.
— И сколько это удовольствие стоит?
— По пять тысяч с носа. Тридцать — квартплата, и две тысячи — коммунальные.
— Для начала неплохо, — сказал я. — Только ты настройся, первое время тяжело будет. Не всё сразу… Но если ты способна преодолеть трудности, то в Москве можно деньги заработать, реализовать себя. Плохо, — призадумался я, — что у тебя никакого образования нет. Кем будешь работать?
— Устроюсь в «Азбуку вкуса» продавцом, или… Какая разница? Я из-за тебя приехала, мне главное с тобой быть. Остальное неважно.
Мы провели время в палате до вечера. Я пошёл провожать Иру до метро. Показал кратчайший путь до станции Менделеевская и долго не мог заставить её спуститься в подземку.
— Позвони или напиши, когда доедешь, — сказал я и проследил, как она спускалась по ступенькам, постоянно оборачиваясь, пока мельканье жёлтых брюк не поглотила толпа.
Вспомнились наши расставания в Нальчике. Всё повторялось: я, она… Только масштаб был другой: огромный мегаполис, величие зданий, лавина людей, поток машин — и среди всего этого её глаза, глядящие с надеждой, ищущие только меня, живущие для меня.
Я вернулся в растроганных чувствах. Прибрался после нас в палате и попытался удалить следы пребывания женщины.
Много позже я обнаружил в своей рабочей тетради, на последней странице, надпись чёрным маркером:
«Тенгиз, я тебя очень сильно люблю и не могу без тебя жить. Я тебя убью, если ты мне изменишь или бросишь меня. Надеюсь, ты меня понял раз и навсегда. Я тебя никому не отдам, ты только мой. Я просто не смогу без тебя жить. Но ты мне делаешь иногда очень больно, потому что ругаешь меня. Не ругай меня, пожалуйста, никогда.
От Ирины. 15:57ч. 20.06.2009г».
Через час она позвонила и сказала, что удачно добралась до квартиры, чтобы я не волновался. Что завтра с утра пойдёт искать работу и потом позвонит. И ещё, что забыла у меня на тумбочке серёжки.
Уже поздним вечером она прислала сообщение:
«Честное слово, я тебя больше не буду ревновать, потому что тебе это не нравится. Даже если я буду ревновать — я этого никогда не покажу».
На экране моего мобильника высветилась новая надпись: «сифошка».