Егоза

Небольшая повесть

                Глава 1

            В этот заштатный, забытый богом, тихий уральский городок с раннего детства и до восьмого класса включительно я каждое лето приезжал и недельки с две гостил у старшей сестры моей бабушки бабы Таси.  Жила баба Тася одна в своём доме, вот мы и приезжали к ней погостить, скрасить своим присутствием накопившиеся за зиму одиночество, хандру и скуку – помочь ей по силе наших возможностей управиться с огородом. 
            И мне очень нравилось сюда приезжать, так как дом у бабы Таси стоял недалеко от красавицы церкви, в которой в то время располагался единственный в городке кинотеатр с названием «Победа», где детский билет на дневной сеанс стоил всего десять копеек.  Вот я и бегал в этот кинотеатр, но не смотреть кино, а любоваться там перед началом сеанса на пол, выложенный изразцовой керамической плиткой, которая за всё время существования храма так нигде и не треснула, не отстала, и не раскрошилась, хотя кое-где и потёрлась от ног прихожан в недавнем прошлом церковной обители.   
            Привозила меня туда, в этот затрапезный городок моя бабушка.  Сначала мы ехали рабочим поездом до станции «Моховая», потом садились на рейсовый автобус и через час, полтора выгружались на центральной площади небольшого городка, которая была гладко выложена квадратным булыжником.  На что мне бабушка рассказала однажды, что таким же гранёным камнем выложена и главная площадь нашей страны в городе Москве.      
            И ещё на меня в этом городке произвели впечатление, бывший дом управляющего заводом, который был уже преобразован в местный Дом Культуры и напротив него через площадь ещё плотина с мостом для проезда через неё в другую часть поселения.  Слева от плотины в бетонном наряде текла речушка, а справа широко расплескалась водная гладь заводского пруда.  Старый металлургический завод, да и сам посёлок при нём заложил то ещё, как утверждает история, сам Акинфий Демидов. 
            Вытряхнувшись из пыльного автобусика, мы с бабушкой шли на подъём по узкой и длинной, каменистой улице в гору до изуродованной богоборцами красавицы церкви, что возвышалась, стоя на самой верхней точке города за изуродованным вандалами атеистами фрагментом такой же прекрасной, как и сам храм узорного литья чугунной оградой.  Мы с бабушкой, дойдя до культового здания, останавливались, и бабуля перед облупившейся от недогляда церковной папертью всегда, как и полагается верующему человеку, с молитвой и поклоном трижды осеняла себя крестом.
            Ругнув за богохульство местные, да и государственные власти в придачу за то, что они без тени сомнения испоганили такое замечательное строение, открыв в нём это, по её мнению, не по месту сатанинское отродье, как кинозал, и мы, не спеша, направлялись по правую руку от церкви вниз уже по купеческой, а ныне Октябрьской улице к дому родной нашей вдовы бабушки Таси. 
            Не спеша доходили до глубокого колодца и там как заговорённые останавливались попить студёной, ключевой водички.  Зачерпнув в нём тяжёлой, на цепи кованной бадьей чистейшую влагу, мы в четыре руки, едва ворочая мокрый лиственный ворот, наматывали на него отшлифованную временем цепь и поднимали наверх эту наполненную прозрачной жидкостью из недр вкопанного сруба посудину и цедили сквозь зубы, обжигаясь, жидкий горный хрусталь из большой, такой же на цепи, кованной кружки.
            Утолив жажду, бабуля, отерев тыльной стороной ладони рот, всякий раз повторяла мне одно и то же, улыбаясь.
            - Вот и пришли мы с тобой, соколик! 
            Но годы летят.  Я вырос, а бабушка постарела, и наши визиты к её сестре, бабе Тасе приобрели необязательный характер.  Да и тесно стало в доме её.  Старшего сына старшая дочка скороспело выскочила замуж, и бабушка приютила молодожёнов у себя, а через год на Божий свет у неё появился правнук.  Я тем временем окончил школу и стал студентом, и бабушка моя навещала свою сестру без меня, да и то не на долго, лишь повидаться.  А я навещал в последний раз этот дорогой моему сердцу бревенчатый сруб летом сразу после окончания средней школы. 
            Но позади уже студенческие годы, и я, устроившись работать по распределению на один из заводов оборонной промышленности, осенью был отправлен в срочном порядке в командировку, как молодой специалист в городок, где жила бабушка Тася, к задолжавшим нашим смежникам.  И ночевать я там устроился, помнится мне, один в пустом номере в их единственной в городке гостинице. 
            Появился я в этом медвежьем углу поздно вечером и с трудом отыскал их местный приют для приезжих, который располагался на первом этаже в обычном, как и все вокруг пятиэтажном доме с парадным входом с его торца.            
            - Мест нет! – встретила меня тамошняя администраторша, когда я ввалился внутрь.
            - Для меня должно быть! – предварительно поздоровался я.            
            - Бронь что ли? – поправила дама свою причёску, буркнув ответное здрассте.
            - Должна быть бронь! – приблизился я к стойке.
            - Как фамилия? – достала она свой регистрационный талмуд.
            - Будьте любезны! – назвался я и подал ей свои документы.
            - Надо же!.. – удивилась крашенная блондинка неопределённых лет, благосклонно приняв их. – Такой молодой, а уже работник престижного отдела.  По блату что ли?
            - По блату! – устало выдохнул я.
            - Ну, ну!.. – ухмыльнулась пышнотелая баба ягодка опять. – Да-а! – сменив ко мне несерьёзное отношение, серьёзно подтвердила она мои притязания у них на ночлег. – На вас бронь имеется!  И сколько дней вы предполагаете у нас пробыть? – приступила она к оформлению моего проживания.
            - Пока дня три! – предположил я откровенно. – А там посмотрим, как дело будет!
            - Так три или больше? – воззрилась на меня через очки эта тётка.
            - Три! – кивнул я.
            - Вот ваш номер! – минут через пять вернула мне паспорт, выдав ордер, портье.
            - Благодарствую! – принял я документы и ключ.
            Там, куда я был поселен, оказался обычный трёхместный номер, в котором никого кроме меня при отсутствии мест не оказалось.  Одна кровать стояла у окна, но две другие сиротливо подпирали боковые стены.          
            - Странно, – подумал я, но разделся и принял душ. 
            
            Рано утром, выспавшись, я привёл себя в порядок и выглянул в коридор.  В нос мне тут же ударил приятный запах ароматного кофе и свежей выпечки.  Это означало, что уже буфет в гостинице открыт и там можно будет перед выходом вкусно подзаправиться, что я и сделал с превеликим удовольствием. 
            Пройдя все формальности в бюро пропусков, я тут же навестил нужный мне отдел и решил все, поставленные передо мной руководством производственные вопросы.  С тем и покинул территорию задолжавшего нам предприятия удовлетворённый. 
            - Ещё денька два-три побуду! – прикинул я. –Дождусь, когда отгрузит и отправит к нам на завод нашу продукцию отстающий по графику поставщик, заберу все накладные и можно смело отчаливать домой!
            После чего я быстро отобедал в рабочей столовой и на сытый желудок направился навестить родную бабу Тасю.  Времени для этого было предостаточно, я и решил вначале зайти в церковь, рядом с которой жила бабушкина сестра, чтобы там, как раньше в детстве тихо полюбоваться на красивый, выложенный импортной плиткой тамошний пол. 
            Приблизившись к храму, я обнаружил, что он закрыт на замок, и там давно уже нет никакого кинотеатра.  Созданная руками верующих людей эта культовая красота, не зная ремонта, пустовала, возвышаясь над городом заброшенным монументом, как немой укор и приговор людскому к ней пренебрежению и равнодушию. 
            Постояв у входа, я приметил в стороне за фрагментом ограды кем-то перевёрнутую на спинку парковую скамейку. Подошёл к ней, с трудом вернул её в нужное положение, и решил присесть, передохнуть разочарованный тем, что я не смогу исполнить намеченное.  И в этот самый момент на совершенно безлюдной, будто вымершей улице моё внимание привлекла не совсем обычная, но весьма интересная происходившая там сценка.
            В центре небольшой церковной площади недалеко от главного входа в храм, где я за уцелевшим куском её ограды надумал отдохнуть, подумать, присела на корточки, ещё нестарая, но, явно, бабушка, полноватая слегка интеллигентного вида, опрятная женщина и старательно пыталась протолкнуть у дурачившейся девчушки лет семи самую верхнюю пуговицу у новенького на вырост в серую клетку демисезонного пальто.
           - Ты можешь хоть минутку постоять на месте? – ворчала она на свою со светлыми в разлёт косичками смешливую непоседу.
           - Егоза! – расплылась та, как масленый блин на блюде.
           - Что, егоза? – не поняла та, застигнутая врасплох девичьей подсказкой.
           - Ты забыла, бабулечка, сказать егоза! – выдало ей озороватое чадо.   
           - Да, егоза! – согласилась та, тщетно норовя протолкнуть непослушную пуговицу в узкую петельку девичьей обновки.   
           Было заметно, что это затянувшееся противоборство бабушки с упрямой застёжкой пальто забавляло и раздражало неугомонную баловницу, потому что ей очень хотелось в своей обновке поскорее оказаться среди сверстников, как любой из прекрасной половины человечества и пощеголять перед ними, красуясь.  Туго набитый школьный портфель этой непослушной козочки сиротливо стоял возле неё, дожидаясь внимания хозяйки.
           - Ну ты скоро, что ли, бабуль? – нетерпеливо топталась на месте красатуля.    
           - Да скоро, скоро! – успокоила та свою неугомонную непоседу, одёрнув её за ворот её пальто. – Вертись поменьше!  Вот и будет скоро! – наконец, умудрилась протолкнуть в узкую петлю эту строптивую кругляшку и любовно огладила размашистым жестом полы, топорщившегося великоватого девичьего манто. – Пошли, что ли! – живо не по возрасту поднялась она, подхватив портфель и взяла за руку, развеселившуюся свою игривую не к месту школьницу. – Егоза! – улыбнулась она и замерла на месте.
           Только что строгие складки на милом её лице расправились, и на нём затеплилась с внутренним восхищением слабая улыбка.   
           - Ну, идём уж, бабуля!  Идём! – стала теребить девчушка застывшую вдруг на месте родную о себе заботу.      
           Но она, абсолютно, не воспринимая недовольного тона заскучавшей ученицы, тихо и откровенно любовалась красотой открывшейся её картины.  Неширокая и одноэтажная в резных наличниках деревянная улица патриархального городка, полого поднимаясь вверх каменистой лентой, упиралась в не до конца разрушенную, но когда-то очень красивую из чугуна отлитую церковную ограду, за которой возвышалось, не утратив былого величия и само культовое здание пятиглавой церкви. 
            Взошедшее солнце, подсветив радостной охрой некогда золотые обезглавленные от крестов её купола, щедро придало им хоть и пошарпанный, но поистине заоблачный цвет.  На фоне чистой небесной синевы все четыре малые маковки и большой заглавный купол буквально светились неземным, но совершенно божественным райским очарованием.          
           В то время в стране, хоть и не злобствовал уже, но продолжал править партийный и непримиримый к Вере атеизм, и массивные стены этого некогда прекрасного культового в городке великолепия, украшенные художественной росписью снаружи, уже пообветшали, пооблупились кое-где, обнажив под штукатуркой кирпичную кладку.  Но тем не менее его красота и совершенство форм сохранились, будто назло буйному варварству и падшему за грех народу богоборцу.  Заброшенный и запущенный этот храм в тот момент являл собой яркий пример духовной стойкости и нравственного благочестия.       
           - Ты только посмотри красота то какая! – задумчиво произнесла замеревшая вдруг в тихом изумлении явная патриотка родного края. 
            - Где, бабуля? – рассеянно откликнулась вслед унылая мордашка. 
            - Да вот же! – указала её нянька в сторону посрамлённой властями церкви и горько с нескрываемой досадой, как на исповеди откровенно призналась. – Вот сколько смотрю я на порушенную в бесчестье на небесную нашу красавицу и каждый раз я умиляюсь и тихо в душе и в сердце до слёз восторгаюсь её земной прелестью и божественным величием! – с лица отерев, признавшись, накатившиеся слёзы.
            - Да ты чё это, ба?.. – не испытывая никакого восхищения, уточнила её маленькая, с косичками хлопотунья. – Это же бывший наш кинотеатр «Победа»!
            - И что? – дёрнула женщина сердито за руку свою непонятливую пуговку.
            - Нуу, бывшая церковь! – обескураженная её неожиданной строгостью согласилась внучка. – Но бывшая же!
            - Вот именно! – последовал скоро недовольный ответ. – Хоть и бывшая да церковь!  А церковь – это завсегда церковь, какая бы она ни была!
            - Ну и что? – равнодушно пожал плечами, не понимая, ребёнок.
            - А то, что церковь – это не только само здание, но прежде всего наша Вера сама! – смягчив тон, пояснила пожилая женщина приунывшей стрекозе.
            - Какая вера? – остановилась девочка, подняв глаза на свою няньку.
            - Наша православная, какая же ещё? – прозвучало в ответ честное признание.
            - Как это? – не могло взять в толк новое поколение.
            - А так! – окончательно пришла в себя от очарования, так и не принявшая, видимо, атеизм, эта поборница русской веры. – Когда я смотрю на эти святые купола, как все люди моих лет, я испытываю перед ними боль и страх за будущее моей страны, и ясную радость благочестия, и святость покаяния!  И мне всегда хочется молиться и плакать! – как равной начала выговаривать она своему безучастно настроенному чуду с бантиками, дескать, и не мешало бы тебе, дорогая моя егоза, к святым творениям рук человеческих относиться уже с должным почтением и трепетным благоговением.
            А то, что любой городской храм, сельская церковь или деревенская часовенка – все они являются рукотворным достоянием народа для этой пожилой гражданки были просто непреложной истиной.  Но неугомонная баловница, несогласно сверкнув лукавым глазом, на полном серьёзе в ответ заявила:   
            - Тебе, баба, хочется, молиться, а мне – смеяться!
            От такого ответа благообразное лицо не совсем ещё старой женщины как-то сразу вдруг вытянулось и сморщилось, как потухшая в наплывах свеча, постарело в одночасье, и печать совершенного недоумения жестоко поставила на нём жуткий оттиск изумления. 
            - Да?.. – только и могла выдохнуть она.
            Шутливо настроенная школьница, увидев реакцию бабушки, осеклась.      
            - Бабушка, я поняла, поняла, почему тебе хочется плакать! – заговорчески, стреляя в неё своими лисьими глазками, как бы прося прощения за свою оплошность, заюлила та, дав задний ход, запальчивой скороговоркой. 
            - Ну и почему же? – принимая извинение, серьёзно спросила православная душа.   
            - А потому, что они похожи на лук! 
            - Да кто, они-то? – растерялась, представительница старшего поколения.   
            - Ну, эти… – замялась Хитрован-Патрикеевна. – Купола!
            И взрослый ум, не ухватив мудрёную суть детской логики рассуждения, оказался в тупике, в следствие чего возникла долгая пауза.
            - И что с того? – нарушая повисшее молчание, полюбопытствовала обескураженная детской логикой сама доброта.   
            - Ну, как ты, баба, не поймёшь! – развела ручонки в сторону озорная собеседница. – Они похожи на лук, который ты каждый день чистишь дома на кухне!
            - Да, Господи! – всплеснула руками в недоумении бабушка. – Лук-то здесь причём? 
            - Да притом! – с нескрываемым подтекстом уточнила ранний философ. – Когда ты с утра готовишь обед, то всегда почему-то плачешь!
            - Ах вот ты о чём! – расслабляясь, улыбнулась хозяйка домашнего очага. – Там то я плачу оттого, что лук горький, а здесь, глядя на купола, мне хочется плакать оттого, что за тебя, за себя и за весь наш народ горько мне и стыдно! – сокрушённо покачала та головой.
            - Почему? – озадачилась посерьёзневшая почемучка.
            - Потому! – пресекла пустой разговор, осерчавшая сторонница православной веры, – горько мне – и всё тут!
            Смешливое дитятко притихло, задумалось, видимо, пытаясь уяснить для себя, чем же вызвано это столь недвусмысленное с бабушкиной стороны неприятие её откровений.  Что такого непонятного могла сказать она, что у самого родного и любимого ею человека вдруг возникло такое строгое недовольство?  И осенённое вдруг возникшей догадкой, это милое создание вскинуло свою неглупую головку.
            - Бабулечка, я знаю.  Знаю!  Знаю! – радостно запрыгала она.
            - Чего ж ты знаешь? – не восприняла игривый пассаж её строгая потатчица детских забав и невинных проказ.
            - Знаю, знаю! – продолжала девчушка изливать елей неожиданного счастья.
            - Что знаешь-то, попрыгунья ты моя? – повеселела старушка.
            - А то! – подержала, интригуя, паузу ребячливо внучка.
            - Ну! – последовал недвусмысленный посыл.
            - Церковь-то старая? – искрились девичьи глазки.
            - Старая!  Ну и что? – не догнала бабуля.
            - Значит, она, никому не нужна! – выдала свой вердикт осмелевшая непоседа.
            - Я тоже старая! – более чем серьёзно отозвалась в ответ мамкина мама. – Значит, и я по-твоему тоже никому уже не нужна?
            - Ну причём здесь ты, баба? – прижалась всем телом к ней, обхватив за талию, сама добродетель обиженно. 
            И прочная связь, основанная на глубоком чувстве любви, семейной привязанности и духовного понимания разом спеленала этих двух родных, но разных по возрасту людей и обнажилась в молчаливой признательности, замерев на мгновение, обласканная светом
и теплом утреннего солнца, в каждой душе. 
             - Да притом! – миролюбиво погладила всепрощающая воспитательница свою и, по всему видать, весьма обожаемую ею попрыгунью по её прильнувшей к ней голове. – И не богохульствуй глупая!  Это же храм Божий!  Бесстыдница ты моя…
            - Ну и что? – воспряла, отстраняясь, неунявшаяся забава. – Храм-то божий.  Но они то блестят!
            - Кто блестит? – опять тяжко вздохнула любящая душа.
            - Ну луковицы эти!  Купола! – поправилась, начиная издалека, умасливая, лукавая кроха. – А раз они блестят, значит, это праздник?       
            - Какой ещё праздник? – начала терять терпение бывшая прихожанка этой церкви.
            - Бабулечка, милая, ну как ты не поймёшь! – искренне прижала к груди кулачки эта скороспелая не по годам мыслительница. – Ты ж сама мне говорила, что на празднике всё должно сверкать и блестеть, как пасхальное яичко!  Говорила? 
            - Говорила! – призналась любительница порядка.
            - А раз праздник – это когда всё блестит! – продолжала гнуть своё въедливый гнус- блоха. – То, когда всё блестит, тогда тоже праздник?!
            Пожилая женщина снова задумалась.  Она всё никак не могла ухватить нить, куда и в какую сторону клонит её неугомонная первоклашка.
            - Ну?! – посмотрела она ей в глаза.
            - А на празднике, что? – победно сверкнули хитроватые глазки.
            - Что? – отвисла женская челюсть.      
            - Все радуются и смеются!      
            - Ну, смеются!  И что? 
            - Вот и мне не хочется грустить, когда я гляжу на эти блестящие луковицы, купола!
            – заключила торжествующая проказница.
            Много чего на своём веку повидала эта не вчера перешагнувшая свой полувековой юбилей изумлённая личность, но даже ей в голову не могло прийти, что-нибудь подобное.  Не могла она понять это богохульственное сравнение святой церкви с желанием смеяться, и почему это юному поколению хочется смеяться, глядя на духовную красоту и богатство нации.  Не могла, да и не хотела, наверное, она взять себе в толк это святотатство, и на её угнетённом умом неосвоенной мыслью, приятном лице, как в зеркале отразилась, читаясь, простая и закономерная истина. 
            - Утрата Веры убила в людях сострадание!  Неужели и её смешливое чудо-чадушко вырастет в равнодушную эгоистичную особу? – ткнулось в любящее сердце неожиданное сомнение, но тут же исчезло. – Нет! – потеплело, расправляясь, нахмуренное лицо. – Это ж её несмышлёная мордашка, просто, неуместно и не вовремя от незнания пошутила!  Но кто во всём этом виноват? – задалась вопросом в ответ справедливая душа. – Она же сама – её заботливая нянька, или её с утра до ночи вечно занятые родители!  А, может быть, и время нынешнее само? – не найдя ответа на свой вопрос, оставила его открытым искренне убеждённая в безгрешности своей не по годам смышлёной баловницы любящая нянька.    
            - Бабулечка, пойдём! – вывел её из оцепенения тихий призыв присмиревшей вдруг деятельной ребятишечки.
            - Пойдём! – согласилась с ней родная душа.
            И они пошли, взявшись за руки, неторопливо вниз по каменистой улочке туда, где недалеко от центральной площади с плотиной, заметил я, стояла современная в три этажа новая школа с большими окнами, поджидая вторую смену. 
            
            Не успел я сопроводить эту парочку взглядом, как со стороны церкви ко мне тихо и незаметно подошёл среднего роста в плаще и шляпе какой-то мужчина лет на пять, а то на все семь постарше меня, с густой порослью под носом и на подбородке.
            - Здравствуйте! – застал он меня врасплох.
            - И вам не хворать! – устремил я на него свой пытливый взор.
            - Вы, я гляжу, человек не местный… – начал он издалека.
            - Так оно и есть! – согласился я,
            - Не возражаете? – изъявил он желание присесть рядом со мной.
            - Отнюдь! – пригласил я его жестом, и сам устроился поудобнее.
            - Вы, я понял, пришли на нашу церковь посмотреть? – начал вежливо незнакомец.
            - Да!  – честно признался я.
            - А почему?
            - Потому что она очень красивая ваша церковь!
            - И вы раньше, я понимаю, бывали здесь у нас в городе и не раз?
            - Да!  Бывал! – кивнул я головой.
            - И вы знали, что раньше здесь был кинотеатр?
            - И знал, и даже посещал ребёнком в нём дневные сеансы!
            - А знаете ли вы, что на этом самом месте, где мы с вами сейчас сидим, раньше, на рубеже веков часто во время грозы случались пожары? – как-то загадочно глянул на меня, явно, просвещённый абориген.
            - Нет, не знал… – сознался я. – А вы откуда об этом знаете?
            - Видите ли… – замялся слегка мой собеседник. – Я здесь директор краеведческого музея! – представился он. – Николай! – и протянул мне свою для закрепления знакомства крепкую руку.
            - Александр! – пожал я её.
            - Так вот, Саша! – перешёл сразу на «Ты» мой новый знакомый. – Когда пожары на этом месте стали постоянно угрожать сожжением всех стоящим здесь домам по округе, то местное духовенство и предложило управляющему заводом возвести тут Божий храм, так как сам Господь им на это место, якобы, указал!  Дескать, не спроста же он не даёт людям застраивать это самое высокое в их поселении место обычными избами!  И тогда начались сборы средств на строительство задуманной церкви!  Вот так и появилась она, эта наша по воле свыше, но полуразрушенная ныне красавица в честь Александра Невского названная святая обитель на деньги горожан построенная до революции! – просветил меня директор местного музея.
            - Вы верующий? – спросил я его.
            - А ты? – ответил он вопросом на вопрос.
            - А я жалею, когда разрушается такая красота! – не стал я лукавить, указав на храм.
            - А я боюсь! – честно признался мой собеседник.
            - Чего? – не уловил я его пессимизм.
            - Что это великолепное творение мастеровых, одухотворённых рук человеческих от равнодушия и обывательской пошлости однажды разрушится и перестанет существовать! – встал Николай со скамейки. – И не будет другим поколениям радовать глаз!
            - И я боюсь… – поднялся следом за ним и я.
            - Мой музей находится рядом с церковью, в доме, где раньше проживал последний здешний батюшка-настоятель со своими домочадцами!
            - А где он сейчас этот батюшка? – полюбопытствовал я.
            - Расстрелян вместе с матушкой! – ухнуло мне в ответ.
            - Когда расстрелян? – окаменело моё лицо.
            - В 1922 году приехали трое на машине в кожаном облачении, посадили батюшку с матушкой к себе в открытый салон и увезли в неизвестном направлении!
            - А дети у них были?
            - Деток было пять человек: старший да младший из них мальчишки и трое девочек про меж них.  Первенцу на тот момент четырнадцать лет исполнилось, а последышу лишь первый годок едва миновал!
            - И где они сейчас эти дети?
            - Нет никого!  Один я остался! – жалко улыбнулся мой новый приятель.
            - Так вы сын этого батюшки? – удивился я его слишком юному возрасту для сына.
            - Нет! – уточнил хранитель местной истории. – Я его правнук и единственный сын у внука моего прадеда, отец которого, оставшийся живым годовалый поскрёбыш.  А мой дед в самом начале войны ушёл на фронт, оставив жену с ребёнком, и не вернулся домой! Я же тот самый годовалый его единственный сын!
            - Рад знакомству! – прижал я правую руку к сердцу. 
            - Так что будет время, заходи ко мне в музей, друг Александр!  Я завсегда буду рад нашей встрече!  Заходи!  Не стесняйся!
            - Зайду! – пообещал я и мы расстались, став друзьями.
            Оставшись один, я ещё какое-то время посидел, подумал о пожарах, которые жарко согревали округу горящими избами.  Представил в красках эту картину суетящися в ужасе разночинных людей и мне стало не по себе от мысли, что здесь мог сгореть и дом предков моей бабушки и её сестры бабы Таси.  Сбросил с себя кошмарное наваждение и оставил с лёгким сердцем церковную скамейку. 
            Молча зашагал к глубокому колодцу в неглубоком овраге по середине купеческой, октябрьской улицы на водопой, как это бывало при каждом нашем с бабушкой приезде в былые времена сюда.  Осилил пару глотков из кованной кружки чистейшей, до ломоты в зубах студёной влаги, я подумал: «Может, это и есть святая вода?». – отер я влажные губы и удовлетворённо вздохнул: «Может быть!».
            
            Погостив у бабы Таси часика полтора, откушав у неё стаканчик, другой сладкого с пирогами чаю, я терпеливо выслушал все её женские жалобы на собственный возраст и на покачнувшееся здоровье.  Затем мы с ней коротко обмолвились и о разных мелочах о днях насущных.  Вспомнили о своих родных уже усопших, чтоб родная душа могла отереть со щёк своих набежавшую из глаз слезинку, осенив себя крестом. 
            И передав от родной сестры ей горячий привет и наилучшие пожелания, то есть от моей бабули, я искренне пожелал ей справится со всеми постигшими её недугами и, тепло обнявшись с нею на прощание, дожить старушке до сотни лет, трижды облобызал её щёки у родного порога.

                Глава 2
    
            Но в этот раз я приехал в этот уже районного значения город, чтоб навестить моего старинного приятеля, с которым мы познакомились в молодости, как раз возле местной их не действующей красавицы церкви.  Тогда оставшиеся пару дней моей первой служебной командировки сюда я вечерами прогостил у него в наследственном доме, где мы с ним за беседой, попивая чай, говорили много и на разные темы. 
            Уезжая, я пообещал ему писать и даже заглядывать попутно по возможности, но с годами планы и время менялись, а удачная оказия заехать к нему как-то не наклёвывалась.  Потом началась в стране перестройка, а за ней замесили драку на крови лихие девяностые, но связь, хоть и редкая в письменном виде всё же была и укрепилась в дальнейшем уже в мобильном варианте. 
            С этой карманной телефонной новинкой и настало новое тысячелетие.  Страна, как бы успокоилась, обретая постепенно мирную жизнь, и стало легче дышать.  И в магазинах появилось больше разных продуктов.  У людей появилась работа и, как следствие деньги.  Этот то последний аргумент и позволил мне, пережив лихолетье, отправиться к товарищу в гости, на родину моей бабушки, дав ему обещание, навещать его. 
            И это время пришло. 
            Выйдя из автобуса, я сразу обратил внимание, что площадь, которая, как в столице мощёная камнем до этого была вся в щербинах и выбоинах, а тут ни одной тебе выбоины и ямки – ровно и гладко, как и было, видимо, в самом вначале. 
            - Значится, центральное место городка претерпело восстановление! – порадовался я за этот тихий в прошлом патриархальный городок, ставший во главе района.   
            Но что больше всего поразило меня, так это их местная церковь, которая раньше то в советское время была безжалостно переделана под кинотеатр, а когда его после этого из неё убрали, она ещё долгое время пустовала, без всякой надобности, разрушаясь.  А нынче она возвышалась над городом вся снизу доверху обставленная густой сетью строительных лесов, а её центральный, как божественный нимб, обновлённый золотом купол, ярко сиял, освещаемый солнцем, уподобляясь ему, и новый большой, узорного литья чугунный крест величественно венчал это возрождённое кем-то восхитительное зрелище.
            - Нравится? – остановилась рядом со мной какая-то женщина, уловив восхищённый мой взгляд.
            - Надо же! – воскликнул я благодарно от приятного удивления.
Очерованность моя была вызвана тем, что сама церковь ещё, как раненный колосс, обшарпанная до предела струпьями разрушения, куда я в детстве бегал не столько в кино, сколько любоваться красивейшим, выложенным изразцовой плиткой полом, в обрамлении строительных лесов, стоит, как в оковах святой юродствующий нищий, но купол – голова его золотая маковка, сияет возрождённым ореолом Веры на фоне бездонно-чистой лазури осеннего неба, восстав из небытия.  И я, снедаемый жгучим любопытством, поспешил эту преображающуюся святыню неотлагательно посетить. 
            ближе к ней, я сразу же увидел, что там, где ранее был убогий, атеистами изуродованный вход в кинотеатр, нынче же во всей красе встречал меня восстановленный центральный портал, а его новые в зелёный цвет окрашенные массивные и окованные, как ранее церковные врата, которые будто специально были слегка приоткрыты, дескать, всяк сюда пришедший местный или странствующий пилигрим входи и твори молитву. 
            И я, не мешкая, туда вошёл, с большим для себя удивлением обнаружив там новый иконостас, а в центре по периметру между колонн в восстанавливаемом храме стоят такие же самые многоярусные с переходами ремонтные леса.  В сумрачной прохладе вверху под самым куполом, где были видны лики и фигуры прописанных святых, которые играли там свежими красками, я увидел, как от них струился удивительно радужным сиянием свет. 
            День то в самом деле для конца сентября выдался солнечный и тёплый, но свет под куполом возрождавшейся обители в этот момент, как мне показалось, был совсем иного, а не природного свойства.  Залюбовавшись на мгновение необычным световым явлением, я с неохотой опустил свой взгляд с небес на землю и наткнулся на притулившуюся слева от входа деревянную пристройку скромной церковной лавки.    
            Там, за прилавком, окрашенным суриком с едким оттенком стояла и пристально на меня смотрела в чёрном, как монахиня неопределённого возраста невысокая, худая мадам, юной которую назвать было трудно.  Но даже это из грубой ткани её облачение не могло скрыть того, что в молодости она была красивой и статной дамой.   
            Я приблизился к ней.  Вежливо поздоровался и негромко спросил:
            - А служба здесь у вас происходит?
            - А как же! – последовал тихий ответ. – Каждое воскресение утром и вечером!
            - А на неделе?
            - А в рабочие дни, когда у нас имеются материалы, батюшка с его добровольными помощниками занимаются ремонтом!  И матушка с детьми помогают!  Восстанавливают сохранившуюся местами церковную роспись, каждый, как могут!
            - Что дети могут строить и лики писать? – искренне усомнился я.
            - Не-ет! – улыбнулась продавец церковной лавки. – Детки, конечно, строить и лики писать не могут!  Этим у нас матушка занимается!  У неё талант!  А малые помощники все трудятся на подхвате! 
            - В смысле на подхвате? – не понял я.
            - Что-то принести, подать или наоборот убрать, унести то, что мешает!
            - А школа? – выдохнул я.
            - Что школа? – напряглась немного служительница в храме.
            - На улице сентябрь, все дети ходят учиться, а у вас… – упрекнул я даму в чёрном.
            - А у нас все дети летом были с матушкой здесь с утра и до вечера! – стала, как бы оправдываться эта женщина в монашеском облачении. – Но самый маленький у батюшки с матушкой сынишка шлёндрал тут возле меня, помогая тем, что радостно мешался у всех под ногами!
            - А сейчас? 
            - А сейчас девочки, как все дети учатся в школе!   Старшая ходит в первую смену, а во вторую бегает та, что помладше!  Третья же, последыш дома с меньшим братом сидит, присматривает за непоседой!
            - А кто матушке помогает с росписью управляться? – не смог сложить я два и два.
            - Старшая, которая сейчас вернулась из школы! – услышал я.
            - Вот вы сказали, что ваша матушка старые фрески, где они ещё сохранилась, сама понемногу восстанавливает! – стесняясь за свою назойливость, робко поинтересовался я у своей собеседницы. – А там, где они не сохранилась…
            - А где не сохранились, она заново пишет, или будет писать!
- Однако…– удивился я.
И вдруг тишину и прохладу восстанавливаемого храма нарушил высокий и звонкий
женский голос, откуда-то сверху прокричав недовольно.
            - Ну где ты там застряла, егоза? – напомнил он мне о запавшем в душу слове.
           - Сейчас я, мама! – снизу откуда-то ответил девичий дискант.
           - Долго мне тебя ждать ещё? – смягчился материнский призыв. 
           И на мои удивлённо вскинутые брови лицо церковного менеджера, на современном жаргоне выражаясь, в церковной лавке растянулось в извинительно-неловкую гримасу, но с явным одобрением произнесло:
           - Это матушка наша!  Она и добилась у городских властей вместе с владыкой, чтоб те выделили деньги на восстановление этой красивейшей, но полуразрушенной временем и людьми рукотворной святыни!
            - И давно она у вас здесь идёт эта самая восстановительная реставрация? – задал я с недоверием сакраментальный вопрос.
            - Да, почитай, с того самого дня, когда всё это строение было передано верующим!  Лет десять будет, не менее!
            - А до этого? – улыбнулся я. – Так и был здесь кинотеатр?
            - А откуда вы знаете о кинотеатре? – удивилась дама в чёрном. – Вы, что и раньше бывали здесь?
            - Бывал! – кивнул я, соглашаясь.
            И снова нарушил онемевшую тишину в восстанавливаемой православной базилике всё тот же звонкий женский возглас с нотками нетерпения.
            - Ну где ты там?
            - Бегу! – появилась невысокого росточка худенькая девочка, неся в руках какую-то баночку. – Ты забыла, мама, сказать егоза! – затопали по ступенькам лесов детские ноги.
            И я, направившись к выходу, тоже тихо произнёс это памятное для меня словечко, так как много лет назад, так же осенью, я оказался невольным свидетелем одной и весьма занимательной, на всю жизнь запомнившейся мне уличной сцены.
           Восстановив в памяти этот до мельчайших подробностей интересный мне диалог, я никак не мог даже предположить, что эта непреднамеренная встреча, спустя столько лет, в моей жизни снова получит неожиданное, но самое, что ни на есть, прямое продолжение, и   выйдя на улицу из сумеречного помещения на улицу, я притормозил перед ступеньками у входа обновлённой паперти и прищурился, привыкая к солнечному свету.
            - Егоза! – снова повторил я это словцо, сжав в руке свёрток из газет, которые купил себе в дорогу, как отвлечение от скуки во время поездки. 
            В жизни я никогда не курил, хотя отчётливо помню, как попробовал это в далёком детстве за компанию с ребятами из нашего двора.  Отравился и долго болел, испытывая во рту горечь и неприятную тошноту, и жгучий стыд перед мамой.  Придя в себя, я получил от неё предварительно вразумительный совет ниже спины, и навсегда оставил вредное это занятие. 
            Правда, в армии я некурящий табачный паёк всё же получал, так как приметил, что двое моих сослуживцев, с которыми был я особенно дружен быстро выкуривали эти свои сигареты и потом стреляли у других.  Тогда и стал я снабжать их, разделив пополам свою пачку «Махорочных», видя, как они оба мучаются без курева. 
            С тех пор и ношу я почему-то с собой в кармане на всякий случай пачку недорогих сигарет и зажигалку вдобавок.
            Словом, оказавшись на улице, я развернул вдруг измятые в руке газеты и расстелил их на краю верхней, согретой солнцем ступеньке церковной паперти.  Присел осторожно с явным удовольствием, будто предчувствовал что-то.  Затем вынул машинально и зачем-то не начатую завалявшуюся в кармане пиджака пачку простеньких сигарет и зажигалку.  Не спеша, вскрыл твёрдую упаковку, достал из неё одну штуку содержимого и задумался:
            - Егоза!.. 
            
            Разминая в пальцах вынутую из пачки сигарету, я вдруг услышал у себя за спиной поставленный женский голо:
            - Молодой человек! – прозвучало мягкое сопрано.
            - Спасибо за комплемент! – обернулся я, восприняв за шутку это неожиданное для меня обращение, выбросив от неожиданности сломанную сигарету.
            Надо мной на той же самой верхней ступени, возвышаясь, стояла та самая в чёрном платье статная женщина из церковной лавки и не держала, а несла в правой руке длинный мундштук с воткнутой в него папиросой.
            - Не поможете даме прикурить? – томно произнесла она.            
            - Отчего же… – ответил я, вставая навстречу к ней.
            Прикурив и сделав следом глубокую затяжку, моя мрачноватого вида визави сухо, но весьма требовательно обронила, глядя мне прямо в лицо.
            - Сдаётся мне, что не зря вы здесь оказались?
            - Может быть… – не стал я её разочаровывать. 
            - Кто вы? – выпустила дым изо рта заядлая, как я понял, курильщица.
            - Ваш гость! – убрал я в карман сигареты и зажигалку и назвал своё имя.
            - И что вас к нам сюда привело? – представилась мне любительница подымить.
            - С одной стороны неодолимое желание повидаться со старым другом! – доложил я чистосердечно. – А с другой…
            - И кто же он, этот ваш старинный друг, если это, конечно, не секрет? – прервала с претензией мой монолог, не отрывая взгляда, постаревшая леди.
            Я назвал ей фамилию, имя и старую должность моего товарища.
            - Николай Яковлевич сегодня уже не руководит музеем! – услыхал я в ответ.
            - И чем же он занимается? – откликнулся я.
            - Заведует в городе отделом культуры! – услышал я приятную новость.
            - Вырос человек! – порадовался я за него.
            - Значит, вы не виделись с ним очень давно! – поделилась со мной своей догадкой церковная служка.
            - Давно! – склонил я голову в знак согласия.
            - А что у вас было второй причиной? – продолжила допытываться, а не с проверкой ли я сюда к ним явился, настороженная особа.
            - Любопытство! – изобразил я на своём лице подобие улыбки. – Самое банальное и обывательское любопытство!
            - И только? – напахнуло на меня недоверчивым дымком.
            - Видите ли… – искренне, чтобы снять возникшее между нами напряжение, начал я издалека. – Когда-то очень давно, ещё в детстве, я прибегал сюда мальчишкой в этот храм, тогдашний кинотеатр, чтобы рассматривать там поразивший меня своим великолепием из изразцовой керамической плиткой выложенный пол.  А кино было только предлогом!
            - Вот как!? – подобрела на глазах моя собеседница. – Интересно!
            - Вот и зашёл я снова сюда полюбоваться на него, взглянуть на моё далёкое детское прошлое, узнать, что с ним стало!
            - С кем или с чем? – повис в воздухе вопрос.
            - Конечно, с чем! – изобразил я смирение на своём лице. – С полом, разумеется!
            - А знаете ли вы? – достала окурок из мундштука мою вежливая тётя. – Что эту вот церковь в конце девятнадцатого века построили на народные деньги да на деньги прадеда моего?  А красивую плитку, которой вы любовались в детстве, он лично заказывал, скажу я вам, ни где-нибудь, а в самой Италии!  В Генуе!
            - Не может быть! – удивился я.
            - Может! – подтвердила сказанное незнакомая гражданка.
            - А кто ваш прадед?
            - Бывший управляющий здешним заводом!
            - Так вы из дворян! – приосанился я.
            - Забудьте! – махнула рукой эта дама из бывших. – И тут же задала мне, изначально мучавший её вопрос. – Выходя из церкви, вы произнесли слово егоза, или мне показалось это? – упёрлись мне в лоб её красивые глаза.
            - Не-ет! – заверил я, стоявшую напротив меня бывшую барыню в чёрном наряде. – Именно это слово и засело в моей памяти как-то очень давно!
            - Как давно?
            - В ранней юности!
            - Откуда?   
            И я рассказал ей, волею случая моей собеседнице, о своём невольно подслушанном диалоге между одной строгой, но, как мне показалось, очень доброй и любящей бабушкой с её смешливой и непоседливой внучкой.
            - А вы не могли бы припомнить, как была одета та самая девочка егоза? – как бы по причине поддержания разговора поинтересовалась курящая из господ.
            Я обрисовал ей насколько смог зримо примечательную картину из прошлого, и эта пожилая гражданка со смешливой девчушкой к моему несказанному удивлению оказались не кем иным, а матерью и дочерью этой самой курящей женщины, которая стояла рядом и смотрела на меня, как на возникший фантом из далёкого прошлого.             
            - И где сейчас ваша дочь? – полюбопытствовал я.
            - Здесь! – прозвучало в ответ.
            И я услышал довольно интересный с познавательной точки зрения развёрнутый, но совсем не радужный экскурс в историю местного завода и постройку этой самой в городе красавицы церкви с долгим продолжением до сегодняшнего дня.  Дослушав всё от начала и до конца, не прерывая, я, как всякий несведущий олух, привёл в замешательство своим глупым вопросом эту старую разоткровеннившуюся мою рассказчицу.
            - Вы это к чему мне всё рассказали?
            - А к тому, что местный батюшка – это мой зять, а матушка с домочадцами, и есть та самая егоза, дочка моя со своими детишками, моими внучатами!
            - И много их? – порадовался я за богатую на внуков бабушку.
            - Кого? – не поняла она.
            - Домочадцев ваших?
            - Ровно пятеро разновозрастных иждивенцев: я – довольно взрослая девочка, и ещё три школьницы, старшая из которых моя любимица, и мой обожаемый маленький пупсик, двухгодовалый внучек Алёшенька!
            - Значит, старшая девочка и есть первая у матери её помощница?
            - Будет помощница! – поправила меня дочь управляющего здешним заводом.
            - То есть?..
            - После окончания школы она поступит учится в университет!
            - И на кого она там будет учится?
            - Как и мать, на архитектора!
            - А вы, стало быть, за бабушку и за няньку в большой семье!
            - Не совсем! – улыбнулась как-то не особо радостно моя визави. – Алёшенька чаще со своей младшенькой из сестрёнок дома сидит, а я вот здесь иконами со свечками, да ещё нательными крестиками для прихожан торгую, по мелочи нам на ремонтные работы да на краски иконописице зарабатываю!
            - Что ж вы так пессимистично то? – попытался утешить я взгрустнувшую госпожу.
            - Неловко как-то! – кисло улыбнулась она.
            - Чего неловко то?
            - Неловко, быть на шее у собственной дочери!
            - Но вы же бабушка – полноправный член семьи!
            - Увы, бесправный член семьи! – ухнула эхом уязвлённая душа.
            И я понял её, эту свою непервой молодости случайную собеседницу.  Я уловил, что она в прошлом интересная и по всему, видать, властная красавица, привыкшая всегда и во всём быть на главных ролях, сейчас вдруг оказалась на задворках семейного клана.
            - А пенсия? – сделал я небольшой поворот в нашей беседе.
            - Пенсия то – есть, да сумма небольшая!
            - И дочь вас упрекает за это?
            - Не-ет!  Боже упаси! – глянула на меня мамзель, не нуждаясь в моей жалости.
            И мы с ней присели рядышком на мои газетки на тёплых ступеньках.  Не стесняясь меня, моя новая знакомая с моей помощью прикурила и вторую свою папироску.  Бывшая аристократка и прима в местном самодеятельном театре, как выяснилось потом из нашей с нею приватной беседы, а ныне церковная служка и неглавная в семье у собственной дочки родня начала, изящно пуская дым, неторопливо бабскую свою житейскую исповедь, будто знала заранее, что вряд ли мы с ней когда-нибудь ещё в дальнейшем свидимся. 
            Не смущаясь, она, выпуская пар, дала волю всем своим накопившимся душевным переживаниям.  И я понял, что уставшая от одиночества её ранимая душа жаждала давно встретить кого-то незнакомого человека, с кем бы она могла снова ощутить, не вдаваясь в подробности, своё утраченное былое внимание и простое, искреннее соучастие в судьбе.   
            Сентябрьский день на Урале не так уж долог, да не короток был рассказ, поэтому к концу своего тихого, доверительного повествования, когда солнце уже начало склоняться к закату, моя собеседница вдруг резко поднялась, вскочив, буквально, как девчонка егоза на не юные ноги и, поблагодарив меня за долготерпение, произнесла.
             - А вот и батюшка наш, значит, пора нам храм закрывать! – и быстро направилась внутрь церкви.
             Следом за ней поднялся с нагретой солнцем и нашими задами ступеньки и я, тихо обронив ей на прощание.
             - До свидания!   
             Но у входа в храм моя беглянка вдруг остановилась, развернулась ко мне лицом и мягко с надеждой в голосе спросила:
            - Как долго вы собираетесь здесь ещё пробыть?
            - Не знаю! – честно доложил я. – Но думаю, что, дня три, не больше!
            - Тогда приходите завтра снова сюда в это же время! – услышал я неожиданно.
            - Приду! – пообещал я твёрдо.
            И она быстро скрылась за кованными дверями. 
            А я, выпрямившись во весь свой немалый рост, собираясь уходить, заметил, что ко мне навстречу приближается с красивой, окладистой бородой среднего роста, но довольно
крепкого телосложения мужчина в клобуке и в рясе с тяжёлым крестом по верх её. 
            - Здравствуйте! – поприветствовал, стоя, я, подошедшего батюшку.
            - Спаси Христос! – ответил тот, изобразив на лице благочестие, но не обращая при этом на меня никакого внимания.
            - Видно, молится человек, а я перебил ему его общение с Богом! – упрекнул я себя за собственную бестактность. – И покинул церковную площадь.
            Шагая по дороге к моему старинному приятелю, я вдруг поймал себя на мысли, что юная непоседа, егоза нашла-таки свой замок для мечты, и этим замком оказалась в родном городке православная церковь, где она обновляет и заново прописывает все утраченные до этого фигуры и лики святых, чтобы люди, её горожане, которые придут с молитвой в этот заново по её собственному вероисповедальному желанию и гражданскому неравнодушию отреставрированный храм, могли поклониться им в тиши его, обретая просветлённую, как истина радость тела, и духа.
            - Храни тебя Господь, матушка Егоза! – пожелал я удачи той, о ком и расскажу вам со слов ещё не совсем старой моей новой знакомой из церковной лавки восстановляемого храма в честь Александра Невского в одном из уральских городов.
            
            Мама – то бишь та самая нынешняя моя собеседница на паперти, окончив в Москве библиотечный институт, вышла там замуж за молодого и подающего большие надежды на поприще юриспруденции столичного адвоката, и вернулась с ним к себе в родные пенаты.  Дом, в котором молодая семья по прибытию поселилась, когда-то принадлежал какому-то зажиточному купчине, который бежал от революции за границу из посёлка, и куда новая в те годы советская власть, помятуя заслуги бывшего управляющего, переселила семью его сына, выделив им половину на втором этаже. 
            Сам же бывший управляющий лет за десять до смены власти в стране тихо отошёл в мир иной, а вместо него завод принял его талантливый ученик металлург.  После войны в двадцатые годы дом управляющего превратили в местный очаг культуры, перестроив, а его холостому хозяину отвели для проживания бывший кабинет в управлении с комнатой для отдыха по соседству. 
            В конце тридцатых годов этот ученик покинул завод, перебравшись в Москву, чтоб заниматься научной деятельностью в области чёрной металлургии.    
            Отец мамы, пойдя по стопам своего отца, став металлургом, и принял с рук на руки руководство заводом от родительского ученика, когда тот решил уехать и стать вузовским клерком, а вскоре началась война, и завод необходимо было перевести на военные рельсы.  Ответственный, как и его отец новый руководитель старого железоделательного завода, от Демидовых оставшийся, торопился быстрее наладить по велению времени выпуск фронту необходимой продукции.  Но в результате спешки на заводе случилась какая-то авария, и он молодой, расторопный прораб заводской перестройки погиб. 
            В итоге: где жила в одиночестве его вдова, вскоре после окончания войны, домой с молодым супругом под руку вернулась их дочь, осилив в столице библиотечный институт. А через год на одной из половин купеческого дома прописанных стало уже четверо: мама, папа, бабушка и маленькая, славненькая внучка.      
           Папа – ныне покойный муж, среднего роста, худощавый, с красивой шевелюрой и с прекрасными манерами, единственный сын репрессированных столичных, технических по профилю научных интеллигентов, который вырос в доме у бабушки с маминой стороны и, живя тише воды и ниже травы, с золотой медалью окончил школу, и мечтал строить такие же красивые дома, рядом с которыми по соседству он и провёл своё скромное детство. 
            Но в силу сложившихся обстоятельств до мозга костей мягкий тихий, покладистый либерал и умница с тонким чувством юмора вынужден был по совету бабушки поступить учиться на адвоката, чтобы было на что содержать потом семью.  Блестяще завершив этот не по желанию выбранный институт, он никогда, ни в чём, ни в семье, ни на работе не был и не старался быть лидером, но благодаря знаниям и уму, всегда был заметен властью. 
            Как мальчишка, влюблённый в свою красавицу жену, папа всю свою жизнь души в ней не чаял, потакая ей во всех её дамских, сумасбродных капризах и пожеланиях.  И, как истинный мужчина, уступая первенство жене, он всегда хотел заниматься архитектурой, с юности избрав зодческое искусство – создавать и организовывать, как он сам говорил, для проживания людей удобные, современные и благоустроенные дома похожие на дворцы, а вынужден был стать в силу определённых обстоятельств простым адвокатом. 
            И надо заметить, что папа весьма недурно рисовал и даже пробовал он свои силы в масле, но на художественное, так сказать, творчество времени ему, как всегда не хватало, так как надо было на что-то содержать семью, и к тому ж ещё он был по совместительству на общественных началах в местном самодеятельном театре художником оформителем, в котором и блистала его любимая библиотекарша. 
            Мама – деятельная и жёсткая по отцу, властная натура, став заведующей местного малочисленного фонда городской библиотеки довольно быстро увеличила его, обогатила по жанрам и известным авторским именам, организовав при ней самодеятельный театр.  А позднее в городке появился молодой человек, который и возглавил её детище, став в нём режиссёром-постановщиком.  Сама же заведующая библиотекой приобрела звание примы и стала единственной исполнительницей всех главных ролей в местной труппе, переехав из тесного здания библиотеки в просторное помещение Дома Культуры. 
            Конечно, все пьесы в сплочённом коллективе выбирались исключительно под маму и для неё, так как ни для кого не было секретом, что режиссёр был тайно в неё влюблён, и дома единолично решительно правила она, но уважая мнение матери и мужа, поэтому оба и папа, и мама, тем не менее, снискали в городе вполне заслуженные почёт и уважение.
            Этих двух абсолютно разных по характеру и направленности образования людей, и по восприятию образа жизни объединяло в единую семью, общая увлечённость любимым делом и ответственность за избранное ими ремесло, а не только узаконенная в паспортах привязанность по половому и гражданскому признаку.  Таким образом, оба эти родителя постоянно занятые днём на работе, а вечером в театре, на повседневные мелочи жизни не отвлекались, переложив всю заботу о своей единственной, подрастающей дочке на плечи ещё нестарой и безраздельно любящей внучку, бабушки. 
            Серьёзная и строгая на вид, но полная сил бывшая учительница начальных классов, была очень доброй и мягкой, как хлебный мякиш, в общении с её единственной непоседой внучкой, прощая почти ей всё.  Что касалось правил и прав в домашних отношениях, она с неукоснительной педантичностью наставляла свою егозу придумщицу. 
            Её приятные мелкие черты лица обрамляли густые, прямые с проседью и длинные пепельного цвета волосы, которые всегда были аккуратно расчёсаны и уложены у неё на затылке в туго завязанный узел-розетку в форме сладкой кондитерской плюшки.  Выйдя с рождением внучки раньше срока на пенсию, она весь свой педагогический опыт всецело направила на воспитание обожаемой ею через чур самостоятельной, деятельной причуды.  Ей хотелось, хотя б иногда, побыть более строгой со своей стрекозой, но любящее сердце всякий раз уступало невинным шалостям озороватой непоседы. 
            Из бывших, как говорили иногда окружающие эту семью соседи, бабушка всегда и неукоснительно следовала ещё до неё заведённым родительским правилам, быть со всеми, не взирая на их статус происхождения и положение в обществе, вежливой и тактичной, но соблюдая дистанцию.  Учтивость и предупредительность, с кем бы то ни было, у неё были отличительными чертами, которые выдавали в ней воспитанность, терпение и выдержку. 
            В этом, стоя прочно на базе с детства привитых качеств, она блюла и ненаглядную свою любимицу, при том, что вела ещё и всё домашнее хозяйство – стирала и убиралась в доме, и готовила еду, мягко и ненавязчиво привлекая девчушку к своим делам, дабы и её к
обязанностям хозяйским приучить, как будущую женщину, чтоб она была способна и дом свой сохранить и семейный очаг, не чураясь любой работы.
           Внучка – без пяти минут, как школьница, этакий ангелочек с кукольным личиком, и неутомимая лазея-проказа походила на не в меру развеселившегося домового.  Она живая, как волчок придумщица и фантазёрка не могла усидеть на месте.  Её слегка вьющиеся, как у папы, но светлые волосики непослушными прядками ниспадали на глаза, придавая лицу хитровато-плутовское выражение.  Но внешность, как известно, бывает обманчива.  А на самом деле проказница редко переступала границы непослушания. 
            Несмотря на то, что энергия из неё так и била, извергаясь кипучим вулканом, мера всё же соблюдалась.  Маленькие и чуть припухшие губки, похожие на нераспустившийся бутон пурпурной розы, таили в себе твёрдость и упрямство, скрытые за простодушной на первый взгляд смешливостью и игриво-безобидной иронией. 
            В свои неполные семь лет, она уже довольно сносно умела читать и производить в уме несложные действия с простыми числами, но главной чертой её характера была какая-то не по-детски серьёзная и глубокая, вдумчивая рассудительность.  Правда, это пока что проявлялось в странных на первый взгляд и неожиданных высказываниях.  Но отношения                между пожилой, строгих правил старшей дамой в семье и шустрой её игруньей сложились в очень тёплую, более чем доверительную связь. 
            Бойкая стрекоза души не чаяла в своей любимой кормилице, как уважительно папа называл её временами.  Бабушка для неё была не только единственным большим и самым настоящим другом, но, прежде всего, главным учителем и наставником в жизни – мудрым проводником в её будущую жизнь. 
             Росший в любви и ласке, единственный ребёнок в семье не был обделен заботой и лаской со стороны своих постоянно отсутствующих родителей, и тем не менее недостаток ощущавшегося внимания с их стороны и повседневный, теснейший контакт с обожаемой ею домоработницей наложили свой отпечаток на сложившийся миропорядок в доме.   
            Прохладная учтивость всегда и во всём со стороны взрослых в этой семье могла бы показаться, что должной близости между ними нет, но это было далеко не так.  Учтивость и сдержанность в проявлении чувств была естественным отличием в отношениях этой не
похожей на других благополучной и дружной ячейке общества. 
            Увлечённые больше работой и творческой страстью, нежели домом и дочерью оба родителя, поздно уставшие возвращались домой, мечтая лишь об отдыхе и покое.  Посему и внимание к дочери уделялось коротко, как необходимая обязанность.  Быстро целовали милашку в лобик и в щёчку, и удалялись к себе в комнату.  Ужин бабуля часто приносила им туда.  Но иногда, в редкие выходные дни, когда родные трудоголики никуда совсем не спешили, в семье устраивался настоящий праздник любви и семейного счастья. 
            В такие дни всё начиналось с совместного завтрака.  Все дружно, не торопясь, пили чай с бабушкиными пирогами и сладостями, а потом, отдохнув, и это самое главное, папа, мама и их очаровательное создание отправлялись гулять.  Взяв дочурку за руки, они шла и наслаждались хорошей погодой.  И это было для девочки верхом блаженства.  Она не шла, держась с родителями за руки, а плыла, не касаясь земли ногами. 
            Окрылённая радостью, подвижная егоза, казалось, вот-вот сорвётся и полетит, как воздушный шарик, но тёплые родительские руки прочно удерживали её подле себя.  Какое счастье: папа и мама рядом с тобой!               
            Вот и в этот раз, в последнюю субботу августа, на кануне первого сентября милые родители, выкроили долгожданный-таки выходной и, пригласив узкий круг своих друзей и близких знакомых, устроили дочери по-настоящему незабываемый в жизни день.  День её рождения, с шипучим вином, с горящими свечами на именинном торте, с праздничным чаепитием и щедрыми подарками. 
            По средине скромной и уютно ухоженной гостиной накрыли раздвижной круглый стол, а по кругу расставили старинные, гнутые венские стулья.  Между двух окон в тесной гостиной, где возвышался, стоя на полу в кадушке модный в то время разросшийся фикус.  Под ним водрузили папино любимое кресло для виновницы торжества.  А чтобы ей было
удобно принцессе сидеть за высоким столом, подложили на него целую горку подушек. 
            
                Глава 3 

            Когда все гости и хозяева чинно расселись по своим местам, нарядная и несколько смущённая именинница не без труда взгромоздилась поверх воздвигнутой для неё мягкой пирамиды, и праздник начался.  Сначала гости дружно поздравили бабушку, маму и папу с днём рождения их замечательной внучки и дочери.  Пожелали им дальнейших успехов и побольше радостных дней в её воспитании.  И только потом хозяева и гости обратили своё внимание на ту, чей, собственно, день рождения они отмечали.  Понаговорили ей всяких с улыбкой приятных слов, и лишь потом приступили к вручению принесённых подарков.         
            Первыми, конечно же, были родители.  Они ненадолго удалились в свою комнату и торжественно вынесли оттуда совершенно обезумевшей от счастья будущей школьнице в прямую складку строгое тёмное платье с кружевным, отложным воротником, на котором красовался белый, праздничный фартучек с лёгкими волнистыми крылышками по плечам и повседневный чёрный. 
            А на ладонях у папы блестели на маленьком каблучке, не виданная роскошь по тем временам, остроносые лакированные туфельки и перекинутые у локтей через руки висели две длинные, широкие шёлковые ленты для бантов.  Одна под цвет платья коричневая, но другая прозрачная, светлая. 
            - Это будет шикарный бант, – с пафосом произнёс гордящийся дочкой папа, как бы с напутствием вручая ей своё принесённое богатство. 
            - Папочка, какая прелесть! – буквально скатилась, как с горки со своего мягкого, но не совсем удобного подушечного пьедестала радостная стрекоза.
            - А вот это!.. – подавая дочери школьные наряды, проворковала растроганная мама.
            – Чтоб ты, дорогая наша девочка, знала, что учёба в школе – это серьёзный, повседневный труд, который потребует от тебя много старания и упорства!
            - Спасибо, мамочка! – расплылась в широченной улыбке сама благодарность.    
            Гости дружно зааплодировали, а за спинами у родителей появилась и бабушка.      
            - И это ещё не всё! – не менее торжественно сказала она.
            Родители расступились, и перед загруженной подарками чадом возник объёмистый с блестящим замком и ременной ручкой туго набитый школьный портфель, который она и держала прямо перед собой.
            - Бабуля! – только и могла сказать, едва не плачущая егоза, давая понять своими от счастья широко раскрытыми глазами, что руки у неё заняты, и она не может принять этот от неё драгоценный подарок.
            - Это чтобы ты хорошо училась, ласточка моя! – прослезилась бабуля и, приобняв свою любимицу повела её в обжитую девчушкой уютную детскую.
            - Наконец-то, она идёт в школу!  Она будет учиться, и у неё в школе будут новые и замечательные друзья!  Много друзей! – неся подарки, ликовала будущая первоклассница.       
            А когда старая с малой вернулись к столу, папа сразу предложил гостям наполнить им свои бокалы и выпить за предстоящую ученицу, которая, как он с достоинством сказал о ней, обязана учиться только на одни пятёрки и никак иначе.  Гости шумно поддержали в этом пожелании отца и хозяина дома и, стоя, дружно выпили шипучего вина, приветствуя его заявление.  После этого слово взяла раскрасневшаяся от выпитого строгая мама.      
            - Деточка! – несколько назидательно начала она. – Все эти необходимые для учёбы вещи мы с папой и бабушкой подарили тебе, чтобы ты знала, понимала и ценила, что мы в тебя верим, любим тебя и надеемся, что ты всех нас не подведёшь и будешь не только, как папа сказал, на отлично учиться, но и достойно себя вести! – обвела она широким жестом всех присутствующих в доме. – И будешь слушаться нас, своих любящих тебя родителей и заботливую бабушку, и, само собой разумеется, свою учительницу! – заключила мама с натянутой улыбкой, поощрительно взъерошив девичью голову.    
            - Мамочка! – обхватила руками дочка родную, ласкающую ладонь и с любовью, не скрываясь, всей щекой прижалась к ней. 
            - Мы верим тебе! – слегка отстранившись, мягко отреагировала та и расплылась во весь рот перед гостями, сидящими за столом, как бы извиняясь за импульсивный порыв в проявлении чувств своего не в меру импульсивного чада.   
            - Мамочка! – ещё раз ласково, будто прощаясь, тихо произнесла девочка, неохотно отрываясь от приятно пахнувшей родительской руки. 
Бабушка неодобрительно посмотрела на свою чересчур уже строгую дочку и молча вышла к себе на кухню, покинув застолье.  Промелькнула первая, как бы и незамеченная в доме гостями искорка семейного напряжения.   Но именно в этот самый момент почему-то и вознамерились вручить свой подарок имениннице друзья и товарищи хозяйки стола.  Её, так сказать, служители местной в городке самодеятельной Мельпомены.
            - Как нельзя кстати! – заметил поощрительно папа. 
            Словно сердцем услышала мужа расстроенная мама.  Забрав с кухни бабушку, она с ней вернулась к столу.  И тогда один из гостей с маминой стороны, высокий и худой, как стожар моложавый мужчина, её партнёр по театру и штатный в их труппе герой-любовник отодвинул стул, поднялся во весь свой немалый рост из-за стола и поставленным голосом произнёс, как магическое заклинание, заученную накануне фразу.
            - Милейшая девочка! – и замолчал, сделав акцент на своей персоне.  Выдержал, как полагается, академическую паузу и томным голосом, не спеша, продолжил. – Мы, друзья и коллеги твоей замечательной и любимой тобой мамы долго думали да ломали все наши театральные головы, что б тебе такое, не совсем обычное подарить на пороге школы и мы пришли к однозначному, но непростому выводу, что это должно быть то, что напоминало бы тебе о нашем театре, где участвуют твои папа с мамой, и о твоём вступлении в новую жизнь, где тебе предстоит пополнять свои знания и нелёгкий опыт во взаимопониманиях со своими одноклассниками, новыми друзьями, но и с другой стороны, чтобы никогда не унывала при возникновении огорчительных ситуаций.  И, как говорил наш Антон Палыч Чехов: «Юмор – это спасательный круг на бурных волнах нашей жизни!». 
            После этого он неловко как-то нагнулся, сложившись вдвое, как шарнир и достал с дежурной улыбкой из-под стола простую и на первый взгляд обычную из картона совсем непрезентабельную коробку, в которых продают обычно в магазинах обувь.  Но в объёме эта коробка была и в длину, и в ширину наполовину больше обувной.  Когда коломенская верста изящным театральным жестом открыл её, то в ней, оказалось, лежат не туфли, или другая какая-то обувка, а странная в необычном пёстром наряде и с размалёванным лицом гуттаперчевая кукла-клоун.
            - Неожиданно! – отреагировала удивлённая мама.
            - Почти как живой! – дополнил супругу с иронией папа.
            - Я в точности такого видела в молодости! – недоумённо отреагировала бабушка.
            И день рождения продолжился.
            Подаренный ковёрный балагур праздничное настроение за столом так и не поднял, как рассчитывал его даритель.  Одет клоун был в довольно свободный в круглых рыжих и хаотично наляпанных пятнах белый комбинезон, с резинками на концах рукавов и внизу у шаровар, а вот его, будто болотную кочку лохматую голову венчал такой же в оранжевый горошек высокий конусом колпак, как у сказочного звездочёта с кисточкой шариком того же цвета на макушке. 
            Производил этот представитель цирковой арены какое-то странное впечатление: то ли это был никогда неунывающий простак весельчак, то ли уж обиженный кем-то плакса остряк-самоучка.   
Но когда худосочный герой-любовник вынул циркового пересмешника из коробки, чтобы показать во всей красе этот коллективный их презент от театра, то девчушке вдруг почудилось, что тот на мгновение странным образом ожил, и на неё, и на гостей, не мигая, с грустью взирали из-под рыжей, лохматой, искусственной шевелюры обведённые белым гримом умные глаза гуттаперчевого создания. 
            А небольшая нарисованная капля слезы на его щеке, сползавшая из-под ресниц на растянутый в улыбке ярко раскрашенный рот, ещё мгновение, казалось, и она вот-вот уже сорвётся вниз, как настоящая с неживого лица и разобьётся там с хрустальным звоном на мелкие брызги и поранит всех сидящих за праздничным столом своими осколками. 
            И его, как бы приклеенный малиновой пипкой нос картошкой следом сморщится в капризно-плаксивой гримасе, и это странное существо разразится навзрыд, будто малое и взбалмошное дитяти и заявит о своём неутешительном горе, то ли же наоборот займётся в гомерическом хохоте ошалевшего с дуру недотёпы. 
Огромный в крупный горох салатного цвета бант подаренного клоуна убеждал, что это всего лишь безобидный шутник, способный весело подурачиться.  А такие же, как и у банта пампушки пуговицы у него на груди и животе, будто нарочно подчеркивали едкий, шаловливый характер у этих прицепившихся к комбинезону милых игрунчиков, оживших царапчиков. 
            Большие белые мягкие тапочки на его ногах с загнутыми вверх колечком к концу с заострёнными носами, на которых, будто привязанные болтались пышные клубки-мячики идентичного цвета с шарообразными пуговками, утверждая, что пред вами сам добрейшей души и щедрый на выдумку праздничный заводила. 
Открытое к общению юное сердечко наивного человечка, необычно присмиревшей именинницы чутко уловило, что за всей этой броской противоречивой неоднозначностью кричащей пестроты в наряде циркового шута скрывается что-то совсем другое, нежели его смех и слёзы, а более потаённое и, может быть, даже самое сокровенное.    
            - Какая замечательная кукла! – воскликнула довольная своим подарком счастливая виновница торжества, принимая этот околпаченный намёк от служителя местной сцены.    
              - Это клоун!  Цирковой артист, который никогда и не при каких, обстоятельствах не унывает! – удовлетворённый реакцией девочки пояснил высокий дядя. – И мы, друзья твоей мамы, желаем тебе, деточка, чтобы ты всегда была такой же неунывающей, весёлой и радостной, как этот клоун!
            - Буду! – пообещала громко егоза.
            - Нравится? – не ожидал такого восторга мамин коллега.      
            - Очень! – прижимая куклу к груди, радостно ответила ему со всей благодарностью именинница. – Он настоящий!
            - Ну, конечно же настоящий, а какой же ещё? – не уловил подлинного смысла этот, усаживаясь на место, самодовольный артист.
            И только мама, зная дочь, тут же всё поняла, как надо и недобро нахмурилась.
            - Что, значит, настоящий? – с мягкой настороженностью спросила она.
            - Ну-уу, – замялось оторопевшее личико. – Мне показалось, что он живой!
            - Ты права, милая! – снова, улыбаясь, кивнул головой мамин коллега по актёрскому цеху. – И куклы иногда, если захотеть, могут стать живыми! – заключил он философски. – Ты приходи к нам на репетицию, и сама убедишься в этом!
            - Я была!  Даже много раз с мамой! – доверительно призналось простодушное дитя. – И глаза у него, хоть и нарисованные, но мне почему-то кажутся, что они живые!   
            - Браво, браво! – одобрительно захлопали папа и все остальные гости.
            И снова мама не восприняла дочерний поступок.
            - Тебе не кажется, милая, что это не совсем корректно сравнивать какую-то куклу с живым человеком?    
            - Ну, право же, дорогая, в этом нет ничего предосудительного! – обращаясь к жене, примирительно заметил супруг, всё ещё продолжая хлопать в ладоши. – Давайте, друзья, – призвал он собравшихся. – Наполним бокалы! 
            И друзья поспешили исполнить должное предложение.  Таким образом возникший было не совсем приятный момент оказался снятым с повестки дня.   После этого подошла пора и торжественного чаепития.  Освободив стол для предстоящей перемены, мужчины с хозяином вместе отправилась во двор подымить папироской, а женская половина с мамой во главе удалилась в родительскую комнату, так как мама, как и папа была любительница покурить.  А бабушка в это время убрала со стола грязную посуду и принесла, поставив на праздничный стол их старинный чайный семейный сервиз, водрузив посередине экзотику тех времён, двухлитровый электрический самовар.
            - Прошу к столу! – пригласила она гостей и хозяев занять свои места.
            - Не будем заставлять себя ждать! – откликнулся на приглашение папа. 
            Когда все снова чинно заполнили собою гостиную, бабушка медленно, но так, чтоб во время ходьбы не погасла ни одна из зажжённых ею свечей, внесла на подносе большой и сладкий именинный пирог, который она же сама накануне для внучки и испекла.  Семь с огоньком тоненьких, словно детские пальчики мерцающих свечечек венчали его пышную взбитую шоколадно-кремовую глазурь с карамельными ягодками малинками поверх неё.
            - Это, просто, кулинарный шедевр! – разразились дружными хлопками, сидящие за столом взрослые дяди и тёти. – Прелесть! – восхищённо оценила бабушкино умение и вся на празднике детского дня рождения присутствующая женская половина. 
            
            После того, как свечки были успешно счастливой именинницей задуты, и началось само торжественное чаепитие с новыми для неё поздравлениями.  Вознамерились и гости с папиной стороны, решив, что и для них пришла пора преподнести свой приготовленный ими подарок.  Из-за стола, не спеша, выбрался, шумнув слегка своим стулом, круглый, как колобок располневший мужчина.  Вальяжным жестом он разгладил, начавшие седеть свои щегольские усы и бородку клинышком, и звонким тенорком пропел приготовленное ранее им праздничное своё поздравление.   
            - Наш подарок так же необычный! – начал он с низких нот, но с каждым словом всё выше поднимая интонацию. – Чтобы вы, прелестное дитя, лучше научились понимать мир и окружающее вас пространство, мы, коллеги вашего папы тоже решили преподнести вам на память деревянный конструктор! – улыбнулся он во весь свой полнозубый рот. – Быть может, когда вы, деточка, подрастёте и осуществите в жизни мечту вашего и уважаемого нами родителя, то наш подарок для вас, как нельзя, окажется кстати!
            - Я не знаю!.. – смутилась обескураженная кроха.
            Колобок покровительственно склонил свою крупную голову и пояснил, пропев, как молитву собравшимся за столом, побыстрее узреть предназначенную в дар имениннице не девичью забаву.
            - Конструктор состоит из трёх разделов, в каждом из которых множество разных по форме, цвету и по величине необходимых для сборки деталей, из которых можно много не только чего интересного, но и полезного соорудить и построить! – с явным знанием этого предмета высокопарно закончил он, как аминь при завершении молитвы, и протиснулся к окну мимо, стоящего на полу в кадушке разросшегося фикуса.    
            - Я помогу! – тут же поднялся из-за стола ещё один папин сослуживец, похожий на тяжелоатлета, на котором вместо пиджака был одет толстый вязанный свитер. 
            Девочка, конечно, не знала и знать не могла, что подарить ей этот конструктор сам папа и придумал.  Он в тайне мечтал, что его единственная дочка станет архитектором, но никак не библиотекарем и актрисой, по примеру своенравной, любимой им мамочки.
            - Архитектура! – возвышенно говаривал он. – Это музыка, застывшая в камне!
            Именно поэтому он и нашёл через друзей, заказал и оплатил этот дорогой и совсем необычный подарок по большей части, пригласив своих коллег по работе поучаствовать в этой его задумке, то есть внести за эту покупку чисто символическую лепту.  Так что этот, появившись из-за фикуса самовар с усами и бородкой, тяжело дыша, достал и передал на руки своему помощнику три объёмных из тонкой фанеры увесистых контейнера. 
            Сверху на крышках каждого из них были наклеены цветные картинки, где на двух, что поменьше были представлены в цвете лежащие там все детальки, а на самой большой коробке была изображена в окружении разбросанных кубиков, сидящая на полу девочка, похожая на ту, для кого и предполагался, собственно, этот папин необычный сюрприз.
            Водрузив вынутые из-за фикуса покрытые лаком эти деревянные шедевры детской головоломки, второй дяденька торжественно произнёс:
            - Владейте, деточка!  Творите, милое чадо!  Созидайте собственный мир!
            - И помните о нас, о друзьях вашего папы! – вслед ему добавил и коротышка.
            - Куда прикажите отнести? – обратился к родителю его спортивного вида товарищ по работе.
            - В детскую! – радостно отозвался тот.               
            И все гости тут же оживлённо разразились шумными аплодисментами, а даритель с лёгкой одышкой от своей полноты, расшаркавшись, опустился к себе на стул.  Крупные, с мелкую горошину капли пота на его крутолобом лице выдавали в нём совсем нешуточное волнение.  Вынув из кармана в крупную клетку носовой платок, он молча промокнул им с некоторым смущением свой высокий, взмокший лоб, пухлые щёки и короткую, к плечам
утолщённую шею.
            - Будте счастливы, милое дитя! – с облегчением выполненного долга завершил он, наконец, свою нелёгкую миссию.
            - Может, вы станете настоящим архитектором и построите самый высокий и самый красивый дом в нашем городе! – поддержал его ещё один представитель зодчества. 
            И на эти слова дружеских пожеланий все приглашенные на детский праздник сразу отозвались всеобщим одобрением.  Даже строгая мама не осталась в стороне.  А бабушка быстро и деловито под аккомпанемент чопорного застолья вместе с добровольным своим помощником перенесла всё это трёхмерное богатство в комнату внучки.  Но, вернувшись назад, поблагодарила при всех своего ассистента, и собралась отнести туда же и куклу, но подуставшая егоза воспротивилась и не отдала ей коробку с рыжим клоуном.   
            - Не надо, бабуля! – вынула она того из картонной упаковки. – Не уноси его! – и с удовольствием устроила поудобнее у себя на коленях рыжего буффона.
            - Зачем он тебе? – не поняла свою внучку обескураженная нянька.
            - Он такая прелесть – волшебный, как мечта! – с лёгкой грустью на лице, помолчав, призналась ей без пяти минут первоклассница.   
            И у всех, буквально, отвисли челюсти.
            Когда повисшая пауза уж слишком затянулась, то первой очнулась от изумлённого анабиоза, разумеется, мама.               
            - Ты мечтаешь стать клоуном? – холодно, с подтекстом в голосе поинтересовалась она.   
            - Не знаю! – беспечно отозвалась виновница торжества. – Но мне нравится, когда люди смеются!
            - Вот как? – со сдержанным возмущением облокотилась на стол хозяйка дома и по совместительству мама. – И мне нравится! – начала она. – И всем, я думаю, тоже нравится это, когда люди счастливо улыбаются! – обвела она по кругу глазами гостиную. 
            - Не улыбаются, а смеются! – поправила маму её стрекоза.
- Хорошо! – согласилась та. – Пусть смеются, но никто из нас не мечтает стать, как ты в будущем этим клоуном!
            - Конечно! – не заметив перемены в голосе матери, пожала плечами владелица этой разряженной куклы. – Ведь вы давно уже все стали взрослыми! 
            - И как это понимать? – блеснул недобро родительский глаз.
            - Взрослые не мечтают!  Взрослые действуют! – огладила по спине своего комика с грустью невозмутимая девчонка. – Так всегда говорит мой папа! 
И за столом опять в немом удивлении возникла неловкая пауза.  Приглашённые на праздник коллеги и друзья родителей все кроме мамы на радость папе с бабушкой были в этот миг приятно озадачены столь неожиданным заявлением рассудительной пигалицы.
            - А дети чем занимаются? – перешла на шёпот недовольная ответом дочки главная героиня в местном театре. 
            И ребёнок спокойно ответил, прижав к груди свой подарок.
            - Они мечтают! 
            - И все дети по-твоему мечтают?.. – не унималась возмущённая прима.
            - Не знаю! – призналось именинница. – Но мне кажется! – продолжило чадо. – Если где-то, кто-то смеётся, значит, им весело и хорошо, и тем, кто видит это тоже становится и весело, и хорошо!  Разве плохо, когда всем людям весело, радостно и хорошо?
            - Что, значит, хорошо? – прозвучал от мамы агрессивный вопрос.
            - Хорошо, как сегодня, мамочка! – вздохнула по-взрослому, ставшая на год старше неглупая ребятишечка.
            В воздухе тихо запахло грозой.  Второй раз уж возникло ощущение разлада в этой семье.  Всем известный крутой норов властной актрисы не предвещал для дочери ничего хорошего.  Даже папа не рискнул вмешаться в этот возникший диалог меж двух его самых обожаемых им девочек. 
            - Если тебе хорошо, то почему ты такая грустная? – не унималась, не привыкшая к дерзости дочери родительница.
            - Я не грустная! – посмотрел ей прямо в глаза ребёнок. – Я очень, очень счастливая даже! – и широко улыбнулась. – У меня же есть ты, папа, бабушка, и этот клоун со слезой от радости на щеке!
            И снова за столом все гости ахнули.  А чтобы как-то скрасить возникшую паузу и в добавок отвлечь внимание сердитой дочери на себя, добрая палочка-выручалочка, бабуля загромыхала, собирая освободившуюся посуду.  Но нравом копия своего родителя в этом споре отступать не собиралась.
            - Если ты счастлива, то почему ты не смеёшься?
Девчушка снова улыбнулась во весь рот и пожала плечами.
            - Не знаю!  Может, долгое счастье немного утомляет людей!  Особенно маленьких!
            Это превзошло уже все ожидания.
            - Ну, право же, дорогая! – наконец, не выдержал папа. – Сегодня день рождения, но не день публичных порицаний! – попытался он вступиться за свою малолетнюю гордость.
            Зыркнувший взгляд недовольной жены не смутил чересчур её деликатного мужа, и она, подчиняясь правилам этикета, выдавила из себя жалкое подобие улыбки, как зримый прецедент семейного примирения.
            - Ты прав!
            - Вот и славно! – констатировал факт либерально настроенный супруг и предложил гостям наполнить их пустые бокалы.
            Ещё не успели разлить, открыв шампанское, как разочарованную маму буквально прорвало.
            - В её возрасте надо не мечтать о том, чтобы стать клоуном, а думать о том, как она будет учиться!  Школа – это не праздное препровождение времени!    
            - В её возрасте позволительно быть романтиком и мечтать о чём угодно! – смело и со свойственной ему интеллигентностью возразил уязвлённый муж и отец. – Гораздо хуже вообще в эти годы не иметь мечту, а только думать и думать, уподобляясь старухе, как ты предлагаешь! – укорил свою половину не только муж, но и хозяин дома и предложил тост за светлое будущее своей ненаглядной, но через чур разумной глупышки.
            Слово старуха больно укололо ранимое самолюбие молодой женщины и актрисы, и она, демонстративно встав из-за стола, быстро скрылась в родительской комнате. 
            Праздник был неожиданно скомкан. 
            Гости, как воспитанные люди под разными предлогами стали потихоньку покидать этот гостеприимный дом, после чего благородное семейство скандал в доме не продлило.  Авторитет и присутствие бабушки не позволяло им шумные выяснения отношений между собой, но и властное подавление детской самостоятельности ею в семье категорически не поощрялось.
 
            Распрощавшись с гостями, хозяева все остались при своих.  Папа молча переоделся в свой тёплый, длинный домашний халат, и с ощущением исполненного долга устроился в любимом кресле в гостиной, освободив его от подушек.  Взял газеты и стал читать, изучая свежие новости в центральной и местной прессе.  Не прошло и часа, как он, накрыв лицо газетой, задремал, мирно переваривая бабушкины праздничные угощения. 
            Мама же, не восприняв пацифистское благодушие со стороны супруга, скрылась в родительской комнате и принялась доучивать новую роль в предстоящем спектакле, хотя до премьеры было ещё далеко.  Но чтобы снять с души возникшее напряжение, она вслух читала, проигрывая реплики своих будущих сцен, давая понять своему благоверному, что она на него очень сильно обижена. 
            Бабушка же, наведя порядок на кухне, молча взялась там за своё любимое вязание, решив, что внучку сейчас не стоит беспокоить со всеми её старческими охами и вздохами, проявляя ненужные жалость и соучастие. 
            Короче говоря, каждый из взрослых, уединившись, замкнулся в личной скорлупке, забыв о той, ради кого они и устроили пышный праздник, вычеркнув из головы причину возникшей было размолвки.
            На едине со своими подарками осталась и будущая школьница.  Сидев со скучным видом на неразобранной постели, молча натирала усердно кулачками свои глаза.  Чуть не плача, девчушка силилась понять, за что на неё осерчала любимая ею мама.  И чего такого нехорошего она сказала на дне рождения, что мамуля оказалась ею недовольна? 
            - И как ей после этого быть? – ломала голову чадо, но ответа не находила.
            - Ну что такого плохого в том, когда люди смеются? – искренне не могла понять её наивная душа.
            Она не догадывалась, что папа мечтает увидеть своё продолжение в дочери на ниве архитектуры, а мама надеялась увидать дочку на подмостках профессионального театра и по ночам часто воображала, как она счастливо аплодирует ей после очередной её шумной премьеры, преподнося актрисе свои любимые полевые ромашки.
            - Слезами горю не поможешь! – ткнулась в детскую головку бабушкина поговорка. 
            - Если люди улыбаются, значит, весело им и хорошо! – рассудила девочка. – А всё хорошее разве может быть чем-то плохим? – искренне не понимала она, вовсе не ощущая за собой никакой вины. – Радость – это же хорошо! – считал ребёнок. – От радости можно даже улететь высоко-высоко в небо и кружить там под облаками не боясь упасть! 
            - Но у людей крыльев нет! – урезонила себя мамина дочка. – А жаль! – вздохнула с грустью егоза мечтательно.
            Как известно – детское горе недолговечно.  Постепенно, никем не потревоженная именинница начала успокаиваться, мрачные мысли отступили куда-то вдаль и тогда, она, не спеша, расплела косички, свернула в рулон банты, сняла праздничный наряд, и всё это, аккуратно убрала в шкаф для одежды.  И её скучающий взгляд наткнулся на висевшую на стуле школьную форму.  Плохое настроение, как дым тут же улетучилось. 
            Обиженная было именинница воспряла духом и изъявила желание более тщательно ознакомиться с приобретённой обновой.  Сначала она прикинула себе на грудь, на вырост великоватое платьице.  Подошла с ним к зеркалу, что висело на дверце шкафа, и подражая взрослым, несколько раз так и сяк перед ним повертелась, представив, какой неотразимой она будет в свой первый день в школе.  Оставшись довольная своим отражением, она, как бережливая хозяйка аккуратно платье надела, потом белый праздничный фартук, а за ним не остались в стороне и школьные туфельки.   
            Нельзя сказать, чтобы они походили на хрустальные башмачки сказочной Золушки, но с виду были вполне приличными.  Аккуратные, на небольшом каблучке, с острыми, как лодочки носиками в самый раз пришлись ей по ноге.  Она прошлась в них перед зеркалом, оглядывая на ногах свою обувку, и снова осталась вполне довольной собственным видом.  Налюбовавшись на саму себя воображуля разулась, разделась и убрала обновки всё в тот же шкаф, в котором висело и новенькое в серую клетку её пальто. 
            Затем поставила со стула на стол свой портфель и открыла его.  Вынула из него всё содержимое и пролистала пахнущие краской новенькие учебники.  Но будущая ученица и писать, и производить несложные действия с числами уже умела, то они не вызвали у неё особого внимания, и она сложила всё обратно до начала занятий в школе.  Просмотрела и тощую стопку тетрадей и заглянула в пенал с набором перьев и ручек, и открыла новую со цветными карандашами коробку. 
            Скучно.  Встал вопрос, что делать дальше?  Собрав свой портфель, она равнодушно вернула его на место.  Потом взобралась с ногами на стул, что стоял у окна, и посмотрела на улицу.  А там прохладный не по времени август уныло ронял с деревьев увядшую уже листву.  И тяжёлая туча, хищно нависнув над городом, лениво смачивала землю мелким и нудным осенний дождём.  Сопутствуя промозглой сырости, тоскливо хозяйничал, вороша опавшие листья, подметая улицу зябкий северный сквознячок. 
            Тоска.  Спустилась со стула на пол обратно.  Не в силах придумать подходящее для себя какое-то занятие, забытая взрослыми стрекоза взмахнула осторожно крылышками, их расправляя, и взяла свою новую, неодобренную мамой пёстро размалёванную куклу.  Ещё раз оглядела её и, устроившись поудобнее на постели, стала размышлять о том, что же это такое в жизни мечта.
            - Если мне нравится, когда люди радуются и смеются, разве, это плохо? – опять за рыбу деньги. – А, если им хорошо и весело – это, что не мечта?  Или мечта – это, когда с тобой никого рядом нет, и совсем не хочется играть?  Нет! – призналась себе умная не по возрасту голова. – Мечта – это когда бабуля, папа и мама не оставляют тебя одну, а любят тебя и радуются вместе с тобой! – упрекнула девочка своих родных. – Ведь, когда люди с удовольствием смеются, значит, они ни на кого не сердятся, потому что они добрые люди! 
            - Вот и мама моя! – пожаловалась раскрашенному циркачу егоза. – Когда сердится на меня, не может быть доброй, не то, что папа, или бабушка! – вздохнула тяжко, забытая взрослыми, умница. – Только бабушка, когда бывает совсем недовольная мной, она даже и тогда она всё равно остаётся доброй!  И ты хороший, – прижала она клоуна к своей груди.
            - Откуда ты знаешь, глупая девчонка, какой я есть на самом деле? – молча взирала на жалобщицу с немым равнодушием в шутовской наряд обряженная кукла.   
            - Всё равно ты не злой! – сказала девчушка, обняв, эту полюбившуюся ей игрушку. – И я буду заботиться о тебе, и ухаживать за тобой, как моя бабушка за мной, ведь ты моя непонятная мамой мечта! – призналась она кукле и закрыла глаза    
            Как часто в жизни бывает, что однажды странным образом возникшие и, ставшие в дальнейшем генеральной идеей детские фантазии, могут принести не мало горьких слёз и жестоких разочарований.  Вот и эта святая и благородная мысль оберегать и заботиться о тех, кто нуждается в доброте, став навящевой целью, сослужит в будущем этому юному и наивному созданию отнюдь не радостную службу. 
            Желая убедиться, что с внучкой её всё хорошо, в комнату к ней тихонько заглянула та, о ком только что тепло и с любовью отзывалось это загрустившее было от одиночества безвинное создание.
            - Умаялась, видно, сердечная! – подумала она, увидев молчаливо сидевшую, будто спящую на постели притихшую внучку в объятиях со своим несуразным подарком.
            Но та не спала.  Она представляла, как папа, мама и бабушка пойдут провожать её в школу.  И мама в этот день будет весёлая, добрая, и папа радостный и счастливый, и лишь обожаемая ею бабушка будет немного грустной, потому что не сможет, как раньше видеть часто свою непоседливую егозу, любимую внучку. 
            И от этой неожиданно возникшей мысли девочка тут же открыла слипшиеся глаза.
            - Нельзя, чтобы бабушка была грустной! – решила она и соскочила на пол со своей кровати. – И она, её единственная внучка, никогда не должна её огорчать, потому что она старенькая и ей нельзя волноваться! – пожаловалась она опять своему новому приятелю. 
            Зная, что бабушка любит всегда и во всём чистоту и порядок, юная хозяйка строго осмотрела скромные чертоги своего обитания и осталась ими весьма довольна.  В комнате не к чему было придраться.  И тогда весь оставшийся день именинница не расставалась со своим смешно размалёванным молчуном, беседуя с ним. 
            К вечеру, устав от непотревоженного одиночества, неунывающая непоседа решила рассмотреть познавательный, как было сказано папиным коллегой, деревянный подарок её конструктор.  Отволокла в свободный угол одну за другой все три тяжёлые коробки и тут же попыталась открыть выдвижную крышку у самой большой из них.  Крышка поддалась на удивление легко и свободно.  Так же открылись потом и все остальные. 
            Внутри каждой из них в разбитых на разновеликие ячейки тонкими перегородками лежали разные по форме, величине и цвету из дерева готовые для сборки детали.  Но в той коробке, что была больше других, сверху деталей конструктора находилась, как подсказка целая стопка картинок, где были изображены пронумерованные по отделам эскизы всех в коробках лежащих предметов с изображением предполагаемых построек. 
            А на обратной их стороне был в чёрно-белом варианте и поэтапный план сборки.  Разложив на полу все свои от создателей предполагаемые подсказки, девочка сообразила, что из всего того, что имелось у неё под рукой можно собрать довольно таки большой и красивый, сказочный замок с башенками, балкончиками и с высокой черепичной крышей.    
            - Я знаю! – радостно заключила она. –Это будет твой дом! – В нём теперь ты жить будешь, когда я тебе его построю! – загорелась идеей будущий архитектор. – И я назову его в твою честь: «Замок для мечты"! – усадила она на кровать одного его осторожно. – Я быстро!  Ты подожди меня тут! – и окрылённая внезапно возникшей идеей и жгучим ещё желанием, строитель с энтузиазмом принялась за задуманное ею дело. 

                Глава 4

            Перво-наперво она освободила от старых и поднадоевших ей игрушек для будущей постройки подходящее место.  Потом собрала картинки и отбуксировала тяжёлые коробки с их содержимым в сторону, чтобы те не мешали предстоящему строительству.  Затем, как и полагается, детально ознакомилась с планом своего будущего архитектурного шедевра и с азартом, но не торопясь, взялась за реализацию намеченного замысла.  Увлекающаяся по характеру деятельная натура, она искренне верила, что в этом замке клоуну будет намного лучше, нежели он будет, просто, сидеть в углу в общей куче с другими игрушками. 
            - Ведь ты же непростая кукла! – рассуждала девичья душа. – Теперь ты моя и самая любимая! – утвердилась в выборе, повзрослевшая на год проказница.
Не спеша, подбирая каждую деталь, укладывала она по высоте и по форме одну на другую разнофигурные компоненты своего конструктора в нужном ей порядке.  Подгоняя саму себя поставленной перед собой задачей, усердный прораб и не заметила, за работой, забыв о недавней грусти, как снова приобрела обычное для себя настроение.  Охваченная приливом неукротимого трудолюбия и неуёмного вдохновения, она начала тихо напевать:
            - Я себе сейчас построю 
              Лучший замок на весь мир, 
              Чтобы жить в нём мог просторно 
              Рыжий клоун – мой кумир! 
            Когда дело подошло к завершению, то удивлённая зодчий обратила внимание, что первый опыт её созидания в самом деле превращается во что-то большое, высокое, почти вровень с самым творцом, в какое-то старинное необычное строение с высокой крышей.
            - Какой противный замок! – кто-то зло и безжалостно назвал это её сооружение из деревянных кирпичиков.
            Девочка удивилась, услышав это, и настороженно осмотрелась, но в комнате кроме неё не было никого.
            - Странно… – подумала она. – И кто бы это мог быть?.. 
            И снова услышала.
            - Мерзкий домишко!
            - Не-ет! – быстро поднялась с колен довольная своим творением труженица. – Это мой самый замечательный дом! – и потирая радостно руки, воскликнула. – Тебе также, я знаю, понравится он.  Понравится? – спросила она у сидящего на кровати представителя циркового искусства, осторожно пристраивая сверху последнюю деталь – высокий шпиль
готической крыши.
            - Нет, не понравится! – прокричал ей в ответ бессловесный балаганный шутник. 
            Но девочка его не услышала.  Детское сердце отходчиво, и долго помнить обиды не может.  Вот и сейчас восстановившийся кураж положительных эмоций захлестнул волной счастливое сердечко, и она, возлетевшая птаха, окончательно оправившись от неприятных ощущений на прошедшем дне рождения, второй раз стала вполголоса напевать:       
            - Я построила прекрасный,   
              Лучший замок на весь мир, 
              Будет жить в нём, я согласна,
              Рыжий клоун – мой кумир! – и, подхватив на руки своего лохматого клоуна, с ним в обнимку закружилась по комнате.    
            - Чего ты там мурлычешь, неугомонное создание? – услышала вдруг возбуждённая танцовщица, раздавшийся за спиной негромкий, ласковый голос любимой бабушки.
            - Это ты бабуля? – обернулась, захваченная врасплох, стрекоза.
А кто же ещё! – откликнулась та. 
            - Ты посмотри ба, что я построила! – указала она туда, где возвышалась высокое из кубиков сооружение, напоминавшее что-то средневековое. – Правда, хорошо получилось?   
            - Хорошо! – сдержанно одобрила результат девичьего старания старый педагог. – А что это такое?
            - Это замок! – сверкнули восторженные глазки
            - Ну замок, так замок! – вздохнула кормилица, собираясь уйти, и вдруг обернулась. – А для чего ты его построила?
            - Бабу-уля! – слегка обиделась, уязвлённая оценкой её труда, юный её архитектор. – Не для чего, а для кого! 
            - И для кого, позвольте узнать?
            - Для него! – ответило чадо.
            - Для кого, для него?   
            - Для моей мечты! – протянула она бабушке рыжего пересмешника.      
            - А-а… – кивнула та головой, будто поняла зачем клоуну это замок. – Для клоуна!   
            - Это для тебя, он клоун! – нахохлилось милое создание. – А для меня мечта!
            Между двумя разновозрастными, любящими друг друга людьми, прочно связанных узами родства и доверительных отношений, впервые возникла трещина недопонимания.      
            - Прости меня, родная!  Не поняла!  Прости меня, старую, глупую! – осознав свою ошибку, поспешила извиниться православная душа.
             - Правда, ему там будет лучше? – с лёгким сердцем, приняв извинение, оживилась простоволосая егоза.
            - А как он у тебя туда попадёт? – возник вопрос.
            - Куда попадёт? – осеклась строитель.
            - В замок твой? – указала нянька рукой на конструкторский шедевр. – У него двери же ненастоящие?
            - Очень просто, ба! – осторожно сняла девчонка центральную часть сборной крыши своей постройки. – Вот так! – продемонстрировала вход уверенная в себе фантазёрка.
            И посадила по середине незаселённого здания своего лукаво смеющегося фаворита. И с той же аккуратностью вернула на место снятую часть, якобы, черепичной кровли.
            - И всё?! – поняла всю несостоятельность девичьей святая душа.
            - А что ещё? – дрогнуло детское сердце.
            - А как он будет выходить то оттуда, радость ты моя? – попыталась вникнуть в суть детских мыслей верная её потатчица.
            - А ему не надо оттуда выходить! – ответила егоза.
            - Он так и будет сидеть у тебя там один в темноте? – округлила глаза сама простота с изумлением, не поняв с какой целью этот набор деревяшек был тут воздвигнут.
            - Нет! – прозвучал ответ. – Спать он будет в замке, а днём со мной будет здесь!      
            - Тогда в чём твоя мечта? – не удержавшись, попыталась прояснить причину столь странный для детского ума девичий выбор. – В чём моя девочка? 
            - Ну, как ты не поймёшь, бабуля? – надула губки лукаво мордашка. – Он и есть моя мечта!
            - Так кто или что являются для тебя мечтой? – развела руками кормилица. – Клоун или этот из кубиков построенный тобой редут?
            - Замок – это дом для моей мечты! – прозвучало капризно в ответ.
И снова между двумя родными людьми возник не совсем приятный диалог, хоть и говорят в народе, что старый, что малый – всё едино, но в этот раз старая поговорка дала неожиданный сбой.   
            - Ты хочешь стать клоуном? – последовал тут же недоумённый вопрос.   
            - Бабушка, ты опять за своё? – не поняла её именинница.
            - А что ещё?
            - Я тебе о мечте! 
            - Так и я про неё!
            - А ты про клоуна! – вознегодовало детское сердечко.   
            И раскрывшееся было навстречу одобрению и поддержке ранимая душа от обиды и непонимания захлопнулась, как раковина моллюска в минуту опасности и закрылась.  Так бывает иногда.  Развернувшись, раздосадованная тютя подошла к своей кровати и начала, не спеша, разбирать постель.   
            - Вот и славно! – согласилась с ней сама доброта, пытаясь сгладить возникшее меж ними разногласие. – Утро вечера мудренее! – подытожила она, и тихо затворила за собою дверь в детскую комнату.

            Детство – это счастливая пора радужных надежд и непримиримого максимализма в отношениях со взрослыми, когда едва заметная похвала с их стороны воспринимается, как грандиозный успех, а мельчайшая капелька непонимания, как большая и тяжкая обида, и откровенная угроза. 
            Детство – не умеет и не способно в силу небольшого жизненного опыта адекватно оценивать происходящие события, как свои поступки, так и действие взрослых.  Поэтому обострённая, но ограниченная временем познаний логика их противоречивых заключений, терзала неокрепший ум будущей школьницы в её невинных рассуждениях, несогласных с реальностью, в преждевременных, поспешных выводах. 
            Поздний вечер.  Близится ночь и, лёжа в постели, погружённая в свои невесёлые и путанные мысли, обиженная на маму непоседа, не заметила, как, устав от эмоциональной перегрузки минувшего тихо провалилась куда-то в убаюкивающую бездну забытья, решив в последний момент, что всё-таки она права, и уснула. 
            Снится ей удивительно-странный сон.  Её рыжий клоун – это не клоун, а сказочный принц, превращённый какой-то злой колдуньей в ярко разукрашенную куклу.  И кукла эта посаженная ею внутрь конструкторского заточения, вдруг судорожно как-то вздрогнула и начала всем своим заговорённым гуттаперчевым телом, будто просыпаясь, как это обычно делают люди, которые долго находились в неподвижной позе, разминая затёкшие мышцы, постепенно ими шевелить, оживая. 
            Сначала она одними только своими нарочито с вызовом, комично подрисованными глазами осторожно и внимательно огляделась вокруг, как бы оценивая обстановку, и сразу же замерла.  Увиденное, явно, ей не понравилось, и она сжала сердито в узкую, как разрез свои растянутые в широкой улыбке ярко накрашенные губы.  Потом медленно наклонила в разные стороны свою рыжую в колпаке лохматую голову и, повторив, сделала круговые движениями по часовой стрелке и против неё своей ожившей патлатой макушкой, как бы прицениваясь к своим возможностям, и осталась этим удовлетворена. 
            Затем, передохнув, поднял артист циркового манежа, вытянул вверх сначала левую руку, потом и правую и покрутил кистями обеих рук, проверяя на гибкость и послушность верхние свои гуттаперчевые конечности.  После этого он согнул в локтях обе руки, будто собрался подтягиваться на турнике.  И снова он остался доволен собой.  Эти осмысленные и в определённом порядке производимые действия ещё больше вдохновили необходимым для него результатом это настойчивое в своём желании странное существо. 
            И уже не кукла, но ещё и не человек тут же согнул одну за другой в коленях и свои, остававшиеся неподвижными вытянутые на полу в сидячем положении ноги, и медленно с неимоверным усилением попытался встать.  Но это у него не получилось, и он, вернулся в исходное положение, отдохнул и с удвоенной силой повторил ещё одну попытку встать на ноги, но и в этот раз у него ничего не вышло. 
            В третий раз этому похожего на человека в костюме клоуна необычному созданию удалось-таки обрести вертикально-устойчивое положение, и он, став нормальным живым человеком, этот девичий пленник воспринял всерьёз своё заточение.  Потом то ли клоун, а то ли заколдованный принц обошёл он по периметру, исследуя, построенное девочкой для него жилище и нашёл его слишком тёмным и тесным, непригодным для пребывания в нём постоянно.   И это ему не понравилось. 
            Раздосадованный он яростно со всей силой ударил кулаком по стене.
            - Глупая девчонка! – проявил он голос. – Кто тебе сказал, что у мечты должен быть обязательно в этом мире живых людей какой-то дурацкий дом или замок? – И снова нанёс он с ненавистью мощный удар кулаком по стене. – У мечты, чтобы ты знала, вообще быть не может ни замков, ни домов, ни стен, ни крыш, всего того что насильственно отупляет и убивает сознание навязанной темнотой! – продолжал он, негодуя, ворчать и придирчиво с остервенением вглядываться в глухое пространство своего обитания.  И выхода не нашёл.  Это его окончательно разозлило. – Несносная выдумщица! – выругался он и навалился на стену плечом. – Мечта всегда должна быть светла и свободна, как солнечный луч, освещая собой всё вокруг!
            Но стена устояла.  Тогда рассвирепевший весельчак, снова ударил своим окрепшим плечом в ненавистную преграду, пытаясь раскачать её.  Стена дрогнула слегка, но и в этот раз выдержала его возмущённый натиск.
            - Не надо! – прокричала во сне спящая егоза и на другой бок перевернулась. 
            Очередное усилие осерчавшей, ожившей куклы обрадовало её.  И это уже не кукла, а сильный, нацеленный на задуманный результат запертый в заточении гуманоид, с новым упорством начал раскачивать из деревянных кубиков сооружённую для него преграду, всё больше и всё сильнее наваливаясь на неё со всей своей протестующей мощью.  Но и в этот раз детский замок устоял, одолев его отчаянную его атаку, но ощутил всю непоколебимую ярость своего постояльца. 
            - Но я всё равно не буду здесь сидеть, наивная глупышка! – не соглашаясь со своим положением, потряс в пустоту кулаками, не желающий сдаваться отчаянный стоик. 
            И снова взялся обходить надоевшую ему постройку, высматривая на ощупь слабые места в этом раздражающем его девчушкином сооружении, надеясь найти место, где бы с большей пользой он смог применить свой мышечный ресурс. 
Ему очень неуютно было в этом тёмном и замкнутом пространстве, и он упорно, со всей настойчивостью продолжил искать способ его разрушения.  И понял, что угол – это и есть то самое слабое в данной конструкции место, которое он так долго искал.  Эта мысль укрепила его правильный выбор в намеченной цели и придала ещё больше сил и желания ему добиться своего.
            - Посмотрим чья возьмёт! – встал он наизготовку.
            - Мыумым… – донёсся до смельчака чей-то тяжёлый вздох спросонок.
            Тогда дерзкий клоун отошёл подальше как мог от угла, постоял, как бы определяя в темноте нужную ему точку удара, разбежался и прыгнул.  Жахнул обеими ногами в стену рядом с углом, сделав кульбит назад через голову, и, прочно встав на ноги, был готов и ко второй попытке.  А стык двух стен от его удара не выдержал и немного прогнулся изнутри наружу, лишь слегка покачнувшись, но не рухнул.
            - Ага-а! – возликовал повеселевший трюкач. – Если я твоя мечта, то ты непременно знать должна, самонадеянная пигалица, что даже самая скромная и неказистая мечта, даже из самых наилучших побуждений, но насильно посаженная в клетку, никогда и никому не принесёт желаемых результатов! – разбежался одинокий философ балаганного шапито и с новой силой прыгнул, крепко всадив ногами в ненавистный угол. 
            Но и в этот раз он всего лишь предательски шевельнулся, но не развалился.  Тогда прыжки заточённого во мрак скомороха утроились, с большим усердием раскачивая эту в сочленении угловую опору замка.  И стойкий бастион детского творчества, наконец-то, не осилив постоянного давления, закачался и, накренившись наружу, неуклюже выронил вон из своих цепких объятий пару, другую раскрашенных кубиков.  Образовался пролом.
            - Бабушка! – жалобно всхлипнула, во сне напуганная чем-то или кем-то спящая её стрекоза. 
            - Да, здравствует свобода! – возликовал победивший стену клоун. – Да, здравствует мечта!  Да, здравствует победа! – уже не прокричал, а прорычал отчаянный боец. – Мечта – это необходимая для полёта мысли неограниченная пространством и временем, свобода! – гордой произнёс он в тишине свою победную фразу, как триумфальный лозунг-гимн для всех угнетённых, но устремлённых в будущее! 
            Подбежал к образовавшейся прорехе и стал быстро руками выталкивать кубики раз за разом из стен наружу, совершенно не заботясь о том, что, рухнув, они могут завалить и его самого.  Но желание вырваться из удушающих объятий девичьего заточения совсем не остановило непримиримого поборника необозримых просторов, и он с утроенной силой, с неистовой страстью продолжил выворачивать из обеих стен их отдельные, но устойчивые части, сложенные в баррикаду.
            - Клам! – отзывалось эхом каждое падение наружу выбитой детали.   
            - Только отсутствие всяких оков и унизительных принуждений дают мечтателю его мощные крылья! – твердил он упорно, разбирая поддавшееся ему препятствие. – И только свободное движение мысли способно позволить ощутить истинный полёт неукротимых и смелых фантазий.  Свобода – вот наивысший стимул к всяким познаниям и к творческому созиданию! – подвёл итог бесстрашный воин, сражаясь со своим, девичьим застенком. 
            И вот подломленный им угол медленно, заваливаясь внутрь, ожил и посыпался, как карточный домик, увлекая за собой остальные, стены и крышу с готическим шпилем.
            - Мама! – испуганно прокричала девочка, не в силах разлепить отяжелённые веки. 
            - Ура-аа! – успел издать победный клич, удовлетворённый своими действиями этот разгневанный разрушитель ненавистного ему замка. 
А тот, развалившись, погрёб под своими обломками и самого, счастливого безумца. 
Какое-то время спустя, это явление устало выбралось наружу, с трудом продираясь сквозь груду завала нагромождённых кубиков, и в изнеможении рухнуло на самом гребне вершины личным победителем, снова став ярко раскрашенной детской игрушкой.   
            
            Утром совершенно разбитая и в холодном поту девочка открыла глаза и в гнетущей тишине настороженно посмотрела прямо перед собой, но потолок не зеркало и там ничего интересного не отразилось.  Полежала немного, ни о чём не думая, и вспомнила странный свой нехороший сон.  Тогда, не совсем проснувшаяся отважная хлопотунья посмотрела со страхом туда где должен был стоять, возвышаясь, построенный вечером из кубиков замок для мечты.  Но вместо старательно возведённого чуда на полу лежала лишь бесформенная груда деревянных цветных брусочков. 
            С таким желанием и усердием воздвигнутый ею для куклы бастион кем-то был до основания безжалостно разрушен.  А сам он, олицетворение радости, рыжий весельчак и грустный Арлекин венчал собой вершину этой отвратной пирамиды в какой-то уж больно странной и неловкой, изломанной позе.  И только ещё более широко, будто на зло, с едкой наглостью на малолетнего строителя молча взирал, ярко разрисованный разверзнутый рот циркового пересмешника. 
            Ничего непонимающая, удручённая разором изумлённая вчерашняя именинница с болью в душе, чуть не плача подумала:   
            - Неужели это он, её любимчик и мечта, разрушил эту замечательную постройку? – ужаснулась ещё совсем недавно счастливая и радостная будущая первоклассница.
            - Но он же кукла, а не человек! – прокричало ей несогласное сердце.
И тут же вкрадчивая память подкинула фразу одного из вчерашних гостей.
            - Иногда и куклы могут вдруг становиться живыми, если сильно захотеть, когда это кому-нибудь нужно!
            - Всё равно! – упёрлось детское сознание. – Кукла этого сотворить сама не могла! – но в голове у неё тут же возник жуткий кошмар ночного видения.   
            - Тогда кто? – теряясь в догадках, глотая слёзы, подумала девочка.
            Восстановив все события прошедшего дня, она поняла, что папа, и мама разрушить замок не могли, так как оба они к ней сюда в комнату даже не заглядывали.
            - Но, может быть, они заходили к ней сюда ночью, когда она спала? – обожгла ум и душу каверзная в голове подсказка.
            - Нет! – отвергла этот пакостный намёк любящая дочь. – Мама и папа любят меня и разрушить мой замок они не могли!      
            Мама и в самом деле ничего не знала о построенном дочерью замке для мечты, так как была увлечена разучиванием своей новой роли.  И папа, весь вечер читая газеты, тихо дремал, знать, не зная о дочкином строительстве.  Папа с мамой чувствовали себя немного неловко за возникшую на дне рождения дочери нелепую и совсем ненужную размолвку в семье, и поэтому не заходили они в комнату к ней – не хотели напоминать о случившемся во время праздника досадном недоразумении, чтоб не травмировать ранимую психику их любимой девочки. 
            Сама же она прекрасно понимала, что хоть и проявляли родители к ней сдержано в отношениях свою любовь, но никогда её не обижали и не наказывали за детские невинные шалости, а вот строгие замечания имели место быть.  Просто, папа был искренне убеждён, что излишнее баловство, как не раз он говаривал вслух, только портит и развращает души детей.  И в этом рассуждении он был в доме совсем не одинок.
            - Но кто мог совершить это жуткое безобразие? – терзала детское сердечко ночная неразбериха. 
            И это непонятное, более чем странное по своей сути необъяснимое событие, как бы понуждало обескураженного мыслителя подвергнуть сомнению на лояльность отношения к ней со стороны всех её родных и близких в доме.
            - Бабушка, – загнула пальчик, рассуждая, егоза. – Тем более, не могла.  Кто тогда? – ломал голову малолетний прораб. – Она единственная, кто знал и видел в её комнате это конструкторское творение вечером?
            Но любящая душа резко сопротивлялась этому недоказанному умозаключению.  И тогда, перебирая в памяти всех домашних, ничего не понимающая малая хозяйка детской, всё больше и больше убеждалась в том, что никто из них сломать замок не мог.  Тогда она стала думать о том, а кто бы мог сотворить эту гнусную шутку из друзей или знакомых её родителей.  Но и здесь её ожидало фиаско.  Зачем кому-то ночью приходить и разрушать её творение, когда все кругом спят?   
            В общем, кандидатов на обвинение в этом подлом, мелкопакостном поступке всё ж у юного следователя не нашлось.  Оставалось только одно – это сам по себе развалился её деревянный шедевр, потому что она сама где-то, не заметив, совершила непродуманную ошибку, увлёкшись строительством. 
            - А сон? – заискрило в мозгу. – Это всего лишь ночной кошмар, чтобы утром она, проснувшись, не сильно расстраивалась! – подвела итог малолетний адвокат.
            - Всё пройдёт!  Всё перемелется – мука будет! – говаривала часто бабушка, утешая свою провинившуюся в чём-то заигравшуюся проказницу.
            - Ну и пусть! – в растрёпанных чувствах решила та. – Строить больше я не буду, но и подаренный клоун будет теперь находится со всеми другими надоевшими ей игрушками вместе! 
            Встала босая и простоволосая пигалица, подняла своего размалёванного бедолагу и положила его к себе на кровать.  Постояла, посмотрела пристально на него, успокоилась и втиснула босые ноги в домашние тапочки, сообразив, что пора привести себя в порядок. 
            - Да ты не заболела ли, душа моя? – увидев, идущую с полотенцем на шее мрачную внучку, выглянула из кухни, озаботившись её непривычным видом, бабушка. – На тебе же лица совсем нет! – попыталась она участливо ободрить любимицу.   
            Но та не ответила, и с трудом сдерживая, предательски наворачивающиеся слёзы, в быстром темпе прошмыгнула в ванную комнату и закрыла за собою дверь.  Водопровода в доме не было, но холодная вода была.  Её качали насосом из колодца во дворе к себе в бак на чердаке, из которого она поступала потом на кухню, в ванную и туалет.  Раньше в доме не было этих бытовых удобств, но папа придумал, как это сделать и позвал мастеров. 
            Сам бак и трубы к нему были тщательно утеплены, чтобы зимой они не замерзали, и можно было принять горячую ванну.  А для этого надо было принести дрова, протопить двухметровый в углу титан, и часа через два, лежа в ванной с нагретой водой, можно было получить радующее тело удовольствие. 
Так что, спустя какое-то время, почистив зубы и ополоснув лицо и руки, на пороге ванной комнаты появилась посвежевшая бабушкина попрыгунья.
            - Хлоп! – сообщила бабуле закрывшаяся дверь, что радость её к завтраку готова.
            - У меня есть остаток именинного торта! – по привычке спросила у внучки хозяйка кухни, – Будешь есть, шлёндра непричёсанная?   
            - Не-а! – беспечно ответила девочка, стараясь придать голосу равнодушный тон.   
            Мотнула головой и, не торопясь, прошла к себе в детскую комнату.  Беспорядочно валявшаяся на полу разномастная куча из конструкторских деталей снова мутно ткнулась хаосом в душу посрамлённого строителя, и она взялась за дело.  Аккуратно заправила, как надо свою постель и выскочила на кухню.  Там она доверительно попросила: «бабуль, дай мне, пожалуйста, наш утюг!».
            - Зачем он тебе? – насторожилась та.
            - Я хочу погладить костюм!
            - Чей костюм?
            - Рыжего клоуна!
            - А что с ним?
            - Я помяла его!
            - А зачем ты это сделала? – усомнилась кормилица.
Не зная, что придумать, маленький хитрован молча поджала губки и зябко так, как взбалмошная капризуля передёрнула голыми плечиками.
            - Нечаянно получилось!
            - Ладно… – уступила потатчица прихоти своей баловницы и достала из шкафчика сверху завязанный на узелок мешочек. – На вот! – протянула она его внучке. – И смотри, не обожгись! – подала она в добавок сухой лоскут медицинской марли.
            В то время появилась в стране признанная у населения новинка – электроутюг.
            - Хорошо! – пообещало обрадованно покорное чудо и поспешила к себе.    
Достала с полки в шкафу чистую простынь, сложила вчетверо её и, включив утюг в розетку, постелила на стол.  Потом бережно сняла с расхристанного весельчака клоунское его облачение.  Самого же его, раздетого голыша она усадила подле подушки на кровать и разложила на столе поверх простынки помятую одежонку её бунтаря.  Затем вернулась на кухню, намочила там под краном марлю и быстро вернулась назад.
            - Смотри не обожгись! – напутствовала вслед ей семейный кашевар.
            - Не обожгусь! – аукнулось ей в ответ, и дверь в детскую плотно закрылась.
            С опаской, подражая взрослым, старательная белошвейка плюнула на гладкую, как зеркало поверхность утюга, проверяя его нагрев.  Слюна зашипела и быстро скатилась на пол закипевшим шариком.  Тогда она с ещё большей осторожностью сквозь увлажнённую марлечку принялась отпаривать клоунскую в горошек мантию.  Отгладив этот крикливый наряд, юная прачка начала аккуратно, чтобы не повредить его, надевать на гуттаперчевые телеса.  И в этот момент ей вдруг показалось, что одеваемый как-то судорожно дёрнулся у неё в руках, как корчатся и извиваются при прикосновении к коже те из живых людей, кто очень боится щекотки.
            - Иеэх! – уколол огорошенный колпак ладонь отважной костюмерше. 
            - Что бы это значило? – придирчиво осмотрела она полураздетую свою игрушку, со всей осторожностью повертев её в руках. – Наверное, мне показалось!
            – с лёгким сердцем вздохнула она. – Будешь теперь сидеть со всеми игрушками вместе! – завершив одевание, подвела она итог своим стараниям. – И не вздумай шалить! – как бы догадываясь о чём-то, погрозила она, улыбаясь, пальчиком своему молчаливому весельчаку. – Надеюсь, ты меня понял, проказник? 
            Но в ответ тот лишь вызывающе щерился своим большим, смеющимся ртом.
            - Нельзя мечту упрятать в клетке! – кричало всё его неживое естество.
            - Вот так-то будет лучше! – повеселев от проделанной работы, мягко сказала егоза. – Вот приберусь, и найду тебе, дружок, твоё постоянное место! 
Настроение поднялось и, нахлынувшая было утром горечь досады и разочарования сами собой рассосались и улетучились, будто и не бывали.  Такова природа детских обид: коротки и забывчивы пустяшные слёзы.  И хозяйка неприбранной комнаты молча начала с удвоенным старанием собирать разваленные на полу остатки от ей мечты, точно кладя по своим местам каждую деталь в свою ячейку и в свою коробку. 
            За этим занятием и застала её, не ожидая увиденного, обомлевшая бабушка, войдя неслышно в комнату через чур активной своей егозы, желая убедиться, что с утюгом, да и с внучкой ничего плохого не случилось. 
            - Батюшки свет! – воскликнула озадаченная зрелищем милая нянька. – Ты зачем же сломала замок-то свой? – всплеснула она руками. – Ведь он такой у тебя был красивый!
            Сердце её ликовало.  Она однозначно восприняла этот поступок своей баловницы с разрушением ненужной постройки, как обдуманное разочарование в пустой затее.      
            - Я не ломала! – последовала та. – Он сам!   
            - Как это сам? – не поняла обрадевшая сторона.
            - Не знаю! – пожала плечами уборщица.               
            - Ну да! – удовлетворённо кивнула седой головой повеселевшая её потатчица. – Ну, конечно же сам! – развела она руками и вышла, захватив с собой остывший утюг и марлю.
            А та даже не обратила на бабушку никакого внимания, продолжая складывать свой конструктор, наводя в комнате порядок.
             - Теперь бабуля будет довольная мной! – вздохнула удовлетворённо чистюля.
             Но оставшийся осадочек царапался где-то там, в глубине подозрительной детской души острым и настойчивым коготочком недоверчивой кошечки, которая в тайне хотела бы доесть всю порцию из своей чепарушки под названием «Правда и Справедливость», но беда в том, что миска то эта была мистически пуста.
 
                Глава 5         

             Пролетели, отзвенели звонками, отшумели переменами и отгуляли каникулами все школьные незабываемые годы, в результате которых угловатая непоседа девчонка сама не заметила, как из первоклашки превратилась в невысокую, как и мать и такую же красивую и стройную как она юную барышню.  За время учёбы в школе у неё открылись, как у папы весьма неплохие способности к рисованию, и она на радость торжествующему родителю с охотой совершенствовала их в местной детской студии живописи, которую вёл папин друг и его коллега.  К окончанию школы на стенах комнаты у молодого дарования уже не было пустого места на стенах для шедевров любимой дочери отца. 
            И это увлечение под ненавязчивым патронажем родного покровителя повлияло всё же на выбор девушки будущей профессии.  Школьная медалистка, не раздумывая, поехала и поступила в областной университет на престижный в те годы архитектурный факультет по специальности промышленное и гражданское строительство.  Училась студентка легко и с большим интересом.  Позади первый курс.  Летняя сессия в самом разгаре.  Волнения перед экзаменами и… 
            Именно в эту непростую пору, как часто бывает у молодых людей, и постучалась в сердце без пяти минут второкурсницы ранее незнакомое и непонятное ей чувство с лёгкой грустинкой переживаний, виновником которого оказался высокого роста и атлетического телосложения, молодой человек с третьего курса одного с ней факультета.  Тёмноволосый шатен он сразу привлёк её внимание к себе.  Всегда подтянутый и энергичный, известный в университете спортсмен он выделялся среди всеобщей массы обычных студентов своей порывистостью прирождённого спринтера.   
            Но и оперившаяся ласточка не затерялась в толпе среди университетских сверстниц с ростом чуть выше канцелярской кнопки.   Её распахнутые с лукавой смешинкой зелёные глаза, мелкие, будто выточенные искусным мастером мягкие черты лица предрасполагали к себе и не остались не замеченными в студенческом кругу среди противоположного пола.  Обратил своё внимание на неё и знающий себе цену красавец спортсмен. 
            Время шло.  Молодые люди продолжали учиться.  Иногда встречались на общих в ВУЗе мероприятиях и были даже немного знакомы.  Но так как оба они боялись первыми проявить свою заинтересованность и нарастающее между ними обоюдное желание к более тесному общению, оказалось для них непреодолимым препятствием. 
            Он, как мужчина, который знал, что пользуется повышенным вниманием у женщин и набивал себе цену.  Она же не спешила из чисто морально-нравственных убеждений.  И тем не менее их обоюдные симпатии росли.  Однажды по законам природного жанра, они сблизились и подружились в Новый год на студенческом празднике, и провели весь вечер вместе, не расставаясь.  Иногда танцевали, но в основном говорили, говорили и говорили, никого и ничего не замечая вокруг.   
            Праздник прошёл.  Началась зимняя сессия, и разговоры остались разговорами.  Но сам праздник отложился в памяти у обоих будущих архитекторов, хотя настоящая дружба у них началась не сразу, а ближе к лету.  Поначалу это были частые, но короткие и ничего, казалось бы, не значащие встречи в коридорах университета.  Потом уж как-то сами собой возникли их встречи после занятий с провожанием студентки до её общежития.  Правда, с наступлением каникул эти встречи прекратились по причине отъезда красавицы домой.  А осень пришла, и прерванные свидания переросли в постоянные рандеву с прогулками по городу без всяких излишеств. 
            Весной, уже перед самой сессией, осмелев, провожаемый рискнул поцеловать свою пассию, и она этот дерзкий его поступок не отвергла, то ли оттого, что не осталось сил, но то ли, ощутив от этого приятные для себя эмоции, оттого что сама давно уже этого хотела.  Но первый откровенный контакт с поцелуем без всяких слов дал понять неравнодушным друг к другу парню и девушке, что и они обречены.  Всё то, что тлело угольком в глубине их пылких душ, вырвалось наружу и обожгло сердца заревом разбуженного вулкана.
            А тут и долгожданные каникулы.  У одной в зачётке за третий курс проставлены на круг одни пятёрки, у другого же имеется не менее успешно защищённый диплом.  С этим багажом, сговорившись, дипломированный инженер и студентка четвёртого курса молча с рюкзаками за спиной и отправились отдыхать дикарями на юг к Чёрному морю.  Как один день пронеслась и скрылась где-то там, за горизонтом счастливая пора на пляжном берегу в дружеском окружении таких же, как и сами влюблённых пар. 
            Загоревшие до негроидной расы, возвратившись домой, влюблённые должны были снова расстаться.  Ему, прорабу с дипломом предстояло уехать по распределению строить в городе соседней области дома для проживания горожан, обещая ей оттуда писать, а она осталась на месте встречать бабушку, чтобы, перебраться с нею из общежития на съёмную квартиру, продолжая дальнейшую учёбу. 
            Едва уловимая тень вынужденной разлуки лишь слегка отразилась печатью грусти на лице у затосковавшей Джульетты, и эта резкая перемена в её настроении была сразу же замечена неусыпным оком опытной в жизни бабушкой.  В силу того, что родители даже и думать не могли о дальнейшем проживании дочери в общежитии, сняли от университета в ближайшем районе города вполне приличный угол без хозяев и соседей, и отправили туда на правах смотрящей любящую внучку кормилицу, чтобы оберегать единственное чадо от ненужных встреч и знакомств, отвлекая их самостоятельную егозу от учёбы.
            - Общежитие! – сказал, отправляя тёщу в долгосрочную командировку, папа. – Для нашей девочки уже не подходит!  Того и гляди – найдётся шустрый наглец, и тогда уже не      оберёшься горя, прозевав доверчивую душу созревшей девственницы!
            - Ну и кто ж он такой? – однажды не удержалась и задала бабуля, давно назревший у неё вопрос, когда её голубка, вернувшись с занятий, присела тихой птахой, не разуваясь, за стол на кухне. 
            - Ты о чём это, ба? – еле слышно отозвалась студентка.          
            - Да я всё о том, о ком твоя грусть-тоска? – участливо подсела к ней верная душа. – Может, ты поделишься со мной своей тайной?  Я, глядишь, и пригожусь тебе старая!   
            И пунцовый румянец густо залил миловидное личико, тем самым предательски, со всеми потрохами выдав красавицу.  И ей пришлось ответить откровенно.
           - Наш университетский выпускник!
           - Это с ним ты, якобы со своей подружкой, всё лето на море провела?
           - Угу! – последовало краткое признание.
           - И что там между вами было? – сузила недобро брови строгая нянька.
           - Ничего такого! – удивлённо прозвучало ей в ответ.
           - И где он сейчас этот твой выпускник-подружка? – полюбопытствовала семейный страж девичьего целомудрия.
            - Уехал! – чуть не плача, доложила присмиревшая егоза.
            - Бросил что ли богохульник и скрылся? – вознегодовала православная душа. 
            - Почему сразу скрылся? – не восприняла обвинения девушка. – Почему ты вдруг решила, бабуля, что он богохульник?
            - Потому что ты с самого начала занятий постоянно находишься дома и все вечера, скучаешь тут со мной одна! – резонно заметила сама справедливость.
            - В другом городе по распределению! – вздохнула грустно студентка. 
            - И что он там делает?
            - Работает!
            - И как долго он там будет работать по распределению?
            - Два года!
            - А кто он по профессии?
            - Инженер-строитель!
            - Это хорошо, что строитель! – улыбнулась вдруг строгая нянька.
            - Почему хорошо? – улыбнулась и внучка. 
            - Потому что строит, а не разрушает!   
            - Ты о чём это, бабуль? – поняла намёк девушка.
            - Да так!.. – махнула та рукой. – О своём, о старческом!
            - Он хороший! – зарделась, барышня. – Сильный и внимательный! – вспомнила она о том, как решила подарить детям из детдома свой большой, деревянный конструктор. 
            Возвращаясь домой, уставшая от экзамена по русскому языку, школьница, проходя мимо детского дома, который находился недалеко от школы, заметила, как одна девочка в песочнице там что-то соорудила, но, когда у неё всё почти получилось, вдруг из неоткуда появился мальчишка, подбежал к ней и сломал всю её песочную постройку.
            - Ты зачем это делаешь? – подбежала, осерчав, к забору грозная стрекоза.
            Но проказник мальчишка, ничего не ответив ей, убежал.
            - Ничего! – спокойно отреагировала девочка. – Я снова построю!
            - А что ты, милая, строишь? – присела у забора сердобольная душа.
            - Мост! – взялась за новую постройку упрямое создание.
            - А зачем тебе, милая, мост? – назвав своё имя, протянула она свою руку.
            - Там, где я раньше до детдома жила!..– коснулась протянутой ладони своей рукой песочная рукодельница. –У нас через речку не было моста, и я не могла поехать в город к маме моей!  Потом меня почему-то забрали сюда!  Вот я и строю мост к дому моей мамы!
            - А с кем же ты жила до того, как тебя забрали сюда? – прониклась к детской мечте добрая самаритянка.
            - С бабушкой!
            - А где сейчас твоя бабушка?
            - Там же в нашей деревне осталась!
            - Живая она?
            - Не знаю!
            После этого и возникло у будущей студентки желание подарить свой конструктор в этот детский дом, оставшимся без попечения родителей осиротевшим детям.  И когда уже у неё был аттестат с отличием и золотая медаль, она пришла в детдом и сказала тамошней директрисе о том, что хочет сделать им подарок.
            - Это очень похвально с вашей стороны! – согласилась с ней начальница. – отлично зная чья это дочь к ним пожаловала. – И мы будем рады принять от вас ваш подарок!
            - Но я не могу его принести! – смутилась немного дарительница.
            - Как так? – удивилась руководитель детского учреждения. – Подарить вы хотите, а принести подарок не можете!  Так не бывает! – скривилось у неё на лице подобие улыбки.
            - Бывает! – улыбнулась бывшая школьница.
            - Поясните! – упёрся в глаза ей предвзятый взгляд.
            - Он тяжёлый!  Его надо привезти, а у папы нет машины! – извиняющимся тоном призналась посетительница.
            - И что это за подарок? – последовало бабское недоумение.
            - Большой сборный конструктор!
            - А почему вы хотите его нам отдать?
            - Потому что я люблю, когда дети радуются! – показала зубки егоза. – А когда дети радуются, особенно те из них, у которых мало радости в жизни, значит, им стало хорошо, весело и приятно! – пояснила мотивацию своего поступка щедрая душа. – А все весёлые – это счастливые люди: и взрослые, и дети!  И становятся весёлые и радостные люди добрее и внимательнее ко всем окружающим! – заключила мамина дочь.
            - И всё? – вытянулось в жалкую сосульку женская физиономия.
            - Нет!  Не всё! – прозвучало в ответ.
            - Что ещё? – начала уставать от этого визита чопорная директриса.
            - Когда будет машина?
            - У нас в детском доме нет своей машины! – доложила, ощерясь, хамовитая тётка. –
Вы уж сами постарайтесь свой подарок к нам в детский дом привезти! – уколола баба-язва
незваную гостью. – Если у вас, конечно, найдётся на чём привезти!
            - Привезу! – поняла всё сама справедливость. – Обязательно привезу! 
            Не сразу, но всё-таки помог великодушному спонсору с доставкой конструктора по назначению её любящий папа, заказав появившееся в городе такси.  Сиротской радости и бурного восторга от этого подарка, особенно у мальчишек, не было границ.
            - Ты знаешь, пап! – призналась ему дочка. – когда у меня появится своя семья, то у меня будет много детей!
            - Зачем тебе много детей? – не понял её благодушный родитель.
            - В большой семье жить веселее!
            - Ты думаешь?.. – поняв свою егозу, смутился вдруг её верный помощник.
            - Ты у меня, самый хороший в мире папочка! – обняла отца повзрослевшая дочь.
           И тёплая улыбка озарило лицо его любимой непоседы.
           - Он хоть пишет тебе, твой хороший? – нарушала затянувшуюся паузу, набравшись терпения, бабушка.
            - Пишет, но не часто! – вздохнула студентка.
            - Может быть, и правильно, что не часто… – согласилась с ней её кормилица. – Не хочет отвлекать тебя от учёбы…
           - Может быть…
           - Или есть сомнения? – посмотрела девоньке прямо в глаза её охранник.
           - Не знаю я! – отозвалась красавица.
           - Письма-то хоть хорошие? – перевела разговор в иное русло её опекунша.
           - Очень! – донеслось до уха старой потатчицы.
           - Ну, и чего ты грустишь? – ободрила любимицу родная душа. – Время пролетит – и не заметишь, как промчатся эти два разлучных года!
           - Не получается что-то, бабуль, не замечать! – чуть не пустила слезу егоза.
           - Это сначала кажется, что время тянется, как резиновое, а на самом деле – и глазом не моргнёшь, как промчится и следов не оставит!  Вот увидишь! – утешила любящая душа свою красотулю. 

            Бесконечно длившийся первый год вынужденной разлуки всё же закончился тихо и без потрясений, как и предполагала, знавшая жизнь бабушка, но она не знала, что в самом конце прошлогоднего отдыха в объятиях тёплого моря милая внучка с её избранником там решили, что после того, как она закончит учёбу, он сделает ей предложение, и осенью они сыграют свадьбу. 
            Второй срок расставания прошёл быстрее чем первый и был посвящён со стороны родителей подготовке к предстоящему торжеству, который при встрече сообща наметили провести обе семьи на начало будущей осени.  Студентке предстояла защита диплома, а её будущему мужу завершение отработки, которая завершалась как раз в начале сентября.  И каждая из сторон познакомившихся родителей были удовлетворены, по их мнению, столь удачным выбором своих чад, и сговорились обо всём быстро и слажено. 
            Свадьбу решили провести в доме у родителей жениха, а жить молодые будут уже у родителей невесты, так как в той семье было единственное чадо, а в другой – ещё мальчик и девочка.  Когда на Новый год приехала домой будущая невеста, то на семейном совете и решили, что летом надо будет провести небольшой ремонт – освежить, так сказать, жилое помещение.  А потом и поменять непригодную для взрослой жизни детскую по размерам мебель маломерку.   
            К концу июля общим старанием женской части семьи был завершён весь по плану задуманный фронт работ и необходимых обновлений.  Кровать, шкаф и письменный стол перекочевали в комнату бабушки, потеснив её старый диванчик.  А висевший старинный над ним гобелен, на котором был выткан в окружении могучих деревьев на берегу пруда или озера средневековый замок, перебазировался на стену в обновлённую детскую. 
            Расстаравшийся папа привёз, наняв машину, из магазина добытую по величайшему блату двуспальную с деревянными спинками кровать, шифоньер с зеркалом по середине и раскладной стол-тумбу, двумя креслами и четырьмя мягкими стульями.  И всё это было по папиным расчётам аккуратно втиснуто и расставлено по своим местам в комнате будущих молодожёнов.
            - В тесноте, но не в обиде! – ворковал довольный собой родитель, создавая уют для семейной жизни своей единственной оперившейся ласточки.
            - Это и будет мой настоящий замок для семейной мечты! – решила неисправимая в душе фантазёрка, радостно оценив появившийся в её комнате на стене старинный гобелен из бабушкиной комнаты, который, как нельзя кстати, подчеркивал её из детства желанную задумку. 
            Настал черёд и для кукол с игрушками. Большая часть их была отдана в детдом, но что-то досталось и соседским детишкам, остался только цирковой рыжий клоун.  Девичьи рисунки нашли себе приют на стенах у родителей и в бабушкиной келье, но самые из них интересные, по решению папы, были оставлены в комнате будущих молодожёнов, но уже на стенку напротив, переехав.  И рыжего весельчака со слезой на лице надо было куда-то незаметно пристроить так, чтобы он своей кричащей пестротой он создавал дисгармонию. 
            Не определившись с этим вопросом, будущая хозяйка семейного гнёздышка, устав от бесполезного занятия, упала безмятежно в новое кресло и задумалась.
            - Теперь уже не ты моя мечта! – с лёгким сожалением призналась она молчащему в колпаке звездочёту. – А другой!  Живой и самый настоящий! 
Но плачущий весельчак всё так же молча продолжал взирать на скоропостижные в
доме перемены, нагло разодрав во всю ширину свои с вызовом накрашенные губы.
            - А я и не клоун вовсе! – как бы намекал он ей, ощерясь в улыбке.
            - Ничего ты не понимаешь, глупая кукла! – после небольшой паузы тихо вздохнула девушка. – Я для него, для своего любимого готовлю этот будущий наш замок для мечты!
            - Мечту в замке не спрячешь! – глядели на девушку говорящие глаза.
            И она, кисло улыбнувшись, прижала рыжего кривляку его щекой к своей щеке, как ребёнка к щеке матери, не предполагая даже, что ожидает её впереди. 
            - Как у неё сложится с её любимым их семейная жизнь? – терзали сердце девушки тревожные раздумья. – Так ли уж безоблачно и счастливо, как бы ей хотелось и как у них вдвоём предполагалось? 

            Непростая штука – взрослая жизнь.  То ли дело беспечное детство…  Скоротечно и время земного пребывания.  Детство, как сладкий сон осталось далеко, где-то на рассвете начавшейся жизни.  Промчались, сбежав, и неповторимые годы счастливой студенческой юности.  Настал черёд главного экзамена в судьбе – вступление в этап иного жизненного взросления.  Вместе с ним и новое вмешавшееся в сознание чувство беспокойства, труда и ответственности не столько за саму себя, сколько за того, кого ты сама же себе выбрала в спутники жизни, о ком тебе предстоит заботиться до конца дней своих в будущем. 
            Грустно расставаться с тем, что когда-то всё было в жизни так просто и ясно, когда за тебя принимали ключевые решения взрослые: твои папа, мама и бабушка.  Но королева настенного замка решила пристроить своего, на разноцветную кляксу похожего грустного весельчака на самом видном месте.  И этим местом оказалась старая-новая люстра. 
            Старая, потому что она и раньше в её комнате тут висела, а новая потому что один папин знакомый мастер по его просьбе снял, отдраил её до зеркального блеска и заменил устаревшие плафоны на современные из тонкого с рисунком матового стекла.
            - Мечта – это то, что всегда находится высоко и озаряет своим светом будущее! – с уверенностью решила для себя девица на выдане.
            - Но, может быть, ты поспешила с решением? – уколола вдруг её заноза сомнения.
            - Вот потому и люстра! – убеждая себя, подхватилась с кресла повеселевшая егоза. 
            Пододвинула новый стол под самую люстру, поставила на него стул, и проворно со всей отвагой вскарабкалась на сооружённую ею пирамиду и посадила гуттаперчевое чудо ровно посередине обновлённого источника света.  Слезла.  Вернула на место стол и стул и отошла немного в сторону.  Придирчиво оценила свою выдумку и осталась ею довольна.   
            - Что ещё опять учудила моя неугомонная выдумщица? – весело поинтересовалась у неё вошедшая в комнату бабушка, услышав там непонятный шум.
            - Егоза! – в тон ей откликнулась, в сущности всё ещё тот же шалун-ребёнок, хоть и наречённая уже невеста.
            - Что егоза? – озадачилась та.      
            - Ты забыла, сказать: «егоза!», – напомнила бабушке её шалунья.
            - Согласна! – откликнулась та. – Егоза!
           Украсив своё будущее семейное гнёздышко, влюблённая козочка стала ждать, как и Любава от Садко радостную весточку от будущего мужа.  В назначенный срок сыграна по всем правилам шумную свадьбу, влюблённые, теперь уже законные муж и жена, переехав из областного центра в районный городок, поселились в обустроенном супругой новом их замке для мечты под крышей у её родителей. 
            Первые полгода прошли как в тумане – один сплошной медовый месяц.  Всплеск и ненасытность жарких объятий, страстные поцелуи ночами и обоюдная от любовных утех худоба светились упоительным счастьем в глазах молодожёнов.  Муж трудился прорабом на городской жилищной новостройке, а жена, так и не приступив к работе, дожидалась по вечерам кормильца дома, хлопоча по хозяйству. 
            И молодому человеку поначалу нравилась эта постоянная забота о нём, вызывая в его душе осознанную гордость за свою супругу.  Но однажды, придя с работы домой, он с радостью сообщил любимой женушке, что ему, как молодому и семейному сотруднику их инженерно-технического отдела, при условии, что он вступит в кооператив для молодых в тресте специалистов, пообещали в одном из трёх домов, на строительстве которых сейчас, собственно то, и занят, предоставить в порядке очереди однокомнатную квартиру!
            - А зачем нам квартира? – не поняла его обиженно молодая жена. – Разве тебе здесь плохо? – укорила она добытчика семейного достатка.
            - Здесь хорошо! – поцеловал её, окрылённый посулом строитель. – Но когда у нас с тобой появится маленький, ему здесь негде будет играть!
            - А откуда ты знаешь про маленького? – зарделась вдруг его ненаглядная.
            - Ты хочешь сказать, что… – прикусил губу будущий папаша.
            - Рано ещё говорить об этом! – приложила свой пальчик к его губам хлопотливая в доме хозяйка. – Надо ещё раз перепроверить! – забыла она быстро о неприятном для неё о мужнином сообщении про собственную квартиру.
            Привыкшая с раннего детства к этому обжитому с бабушкиным уютом дому, став в нём сросшейся частью, сама будущая мама не могла даже и представить себе, что, просто так, сможет сорваться с насиженного места и уйти куда-то, оставив одних своих любимых родителей и обожаемую ею бабушку.   
            - Всё равно! – подхватив жену, закружился муженёк по комнате. – Да это ж в семье самая замечательная новость! – и всё вернулось на круги своя.   
            Бабушка, глядя на цветущий восторг своей единственной внучки, радовалась за неё больше всех в доме.  Она даже не догадывалась, что самое короткое и непредусмотренное семейным раскладом затянувшееся опоздание мужа с работы домой вызывало у её егозы с раздражением пока ещё скрываемые приступы неоправданной бабской ревности.  Всё, как в библии: читай – не хочу.  Правда, к весне, как-бы сами по себе ревностные притязания у женщины неожиданно стихли, и молодая жена обрела благостный вид мадонны.
            - Ты не к врачу ли идти-то собралась? – помогла будущей мамаше надеть пальто, с радостью в сердце уточнила седовласый ангел её и хранитель.
            - К ней! – доложила, целуя няньку, остепенившаяся попрыгунья.
            - Смотри!  Иди осторожно! – напутствовала её будущая прабабка, – береги себя, да и плод свой, егоза! – добавила она. – И не спеши, торопыга, широко шагать!
            - Не буду! – донеслось уже с улицы.
            И ведь, как в воду смотрела старая.  Не сберегла её баловница желанного первенца.  Не стала в срок счастливой матерью.  Через несколько дней у неё неожиданно для всех, да и для неё самой случился выкидыш и целую неделю она безутешная промаялась, лежа, вся в слезах одна в палате местного роддома.  Каждый вечер сразу после работы спешил к ней в больницу удручённый несчастьем верный супруг, чтобы навестить и успокоить убитую горем любимую. 
            Если телесная рана по понемногу у молодой роженицы притупилась, то боль её от утраты первенца, не заживая, саднела постоянно, пугая, что в один прекрасный день она из-за этого выкидыша может остаться одна, без мужа и без ребёнка.
            - Где и с кем он сейчас находится? – билась в голове её неотвязная мысль.
            Но и дома, после выписки из больницы, эта мысль не перестала мучить её и терзать в раздумьях надломленную душу несостоявшейся роженицы.  Так как перед выпиской сам главный врач роддома рекомендовал ей почаще гулять, вот она и стала каждый день после обеда к мужу ходить на работу и скрытно за ним наблюдать. 
            Не обнаружив каких-либо за ним даже косвенных, порочащих связях, она немного успокоилась, но возникшая где-то в глубине души ревнивицы маленькая заноза-трещинка недоверия, всё же осталась и коробила сердце.  Некогда окрылявшая молодого семьянина хлопотливая о нём забота со стороны супруги, начала слегка его раздражать и угнетать. 
            Понемногу в нём стало угасать, задыхаясь в объятиях чересчур уже хозяйственной половины желание интимной близости, но при этом супруги мечтали о малыше, надеясь в глубине души, что он свяжет и объединит их в постоянных хлопотах о его рождении.  Как не крути, но второй год после преждевременной утраты беременности этой радости им не принёс, да и сами супружеские обязанности между двух любящих голубков уже не были в их отношениях, так же страстны и нежны как ранее. 
            Не свыкся молодой человек с этим у ненаглядной половины навящевым желанием заполнять собою, всё его личное мужское пространство.  Несмотря на это он оставался всё тем же ласковым, чутким и внимательным её оберегом, финансовой и моральной опорой в семье, да только не спешил с работы возвращаться домой, находя какую-нибудь для этого причину, чтобы задержаться там подольше обычного.
            - Неладное что-то творится у внучки в семье? – мучилась по ночам обеспокоенная в недобром предчувствии мудрая голова пожившей женщины.
            
            Третий год супружества был похож на бабье лето.  Первый год – весенний восторг, радужное ожидание открывающихся перспектив и обновлений.  Второй – жаркая, но уже удушливая пора летнего солнцестояния с неотвратным убыванием дня.  Третий – осень, и её дождливо сумрачные дни с порывами просветления.  И так каждый раз после тяжелых, спонтанно возникающих нервозных размолвок, наступали недолгие страсти тепла, всегда заканчиваясь обильными слезами. 
            Наконец, в этой разрушающейся семье уже без погодных перемен, окончательно по закону жанра жутко заморосило.  На излёте года между супругами состоялся, наконец, уж давно назревший разговор об их отношениях в семье.  Когда муж, как всегда задержался с возращением с работы домой, но к рюмочке тяги, как спортсмен, ещё не проявляя, пришёл уставший домой:
            - Я так больше не могу! – встретила его с упрёком у порога раздражённая жена.
            - Чего ж ты, милая моя, не можешь? – миролюбиво улыбнулся её суженый.         
            - Тебя постоянно нет дома! – не приняла она его жест примирения.
            - А где ж я, по-твоему? – попытался приласкать любимую супруг.   
            - Да где бы ты ни был! – ушла она от объятий. – Я о том, что я постоянно сижу тут с кастрюлями на кухне одна и неприкаянным истуканом дожидаюсь тебя!
            - Ну почему же одна то? – не стал настаивать на поцелуе родной прораб. – Рядом с тобой все дни напролёт твоя любимая бабушка!
            - Но мне не бабушка нужна, а ты!
            - Но я не могу быть всё время рядом с тобой! – впервые возмутился, обидевшись за всю их недолгую, совместную жизнь молодой человек. – Кто-то же должен нам на жизнь с тобой зарабатывать!  Не сидеть же мне, взрослому мужику у твоих родителей на шее?!
            - Я не о деньгах! – передёрнула плечами раздосованная баба.
            - А о чём? – снова попытался уйти от скандала проголодавшийся работник. 
            - Я о тебе! – набирала обороты супруга.
            - В смысле?.. – напряглось лицо мужа.
            - Ты всегда домой приходишь очень поздно и злой, не так как это было раньше!
            - А как было раньше?
            - Раньше ты возвращался раньше и не был мрачным!
            - Значит, я много работаю и устаю!
            - И я устала тебя ждать! – перешла на крик домохозяйка.
            - И что я должен сделать, чтобы ты, родная, не кричала? – ушёл в глухую оборону удручённый несправедливостью мужчина.
            - Я хочу знать, где ты всё это время находишься! – насытились влагой глаза жены.
            - И где я, по-твоему, бываю? – осведомился добытчик средств для семьи.
            - Я не знаю! – недовольно парировала уже не жена, а раздражённая мегера. – Но ты же где-то бываешь и везде без меня! – пустила она слезу.
            Огорченный неприятным разговором узаконенный в доме примак не ответил на эти надуманные, по его мнению, дамские беспочвенные обвинения и молча прошёл в комнату совместного с милой проживания.  Он то в самом деле любил свою жену и даже помыслов в голове о каких-то там изменах никогда не имел, но жёсткие тиски супружеских объятий постепенно, как ржа, разъедая дух и волю, разрушали его цельную мужскую натуру. 
            Тем не менее и этот очередной, неприятный разговор между супругами закончился мирно, хотя тяжёлый осадок в душе у каждого из них остался.  Дальше было только хуже: необоснованная подозрительность и недоверие со стороны жены, ревнивой собственницы, стала всё чаще и чаще повторяться, перерастая из бурных выплесков негодования в акты безумных, пламенных примирений в супружеской постели. 
            Так прошло ещё полгода, с каждым днём сокращаясь в развитии и без того уже, как мгновение короткие интервалы временного затишья в ускорявшемся их семейном разладе.  И вдруг издёрганная в клочья нервная супруга начала заметно сдавать, прекратив все свои беспричинные истерики.  На лице у неё стала возникать какая-то загадочная задумчивость и в движениях неспешная осторожность.  Изменился и маршрут её прогулок, выпрямилась спина, предъявив окружающим слегка округлившийся у женщины животик.  Папа и мама тут же предложили отяжелевшей дочери немедленно лечь на сохранение в больницу и тем самым предотвратить, будучи под наблюдением врачей, возможный повторный выкидыш.
            Но дочка отказалась, заверив их, что у неё, по мнению врача, пока всё в порядке и с её протеканием беременности тоже.  Удручённая непонятным семейным положением у её егозы постаревшая бабушка вновь ожила.  В измаявшейся душе за любимую фантазёрку с надеждой робким росточком взошла её вера на то, что всё в жизни у неё таки наладится.
            - Вот родит! – рассуждала она. – И всё пройдёт!  Перемелется и мукою станет! 
            В конец, измученный долгими и беспочвенными придирками муж обрадовался, что он снова может стать отцом, но встретил со стороны своей жены молчаливое отторжение.  На все его попытки обнять, приласкать и поцеловать, любимую, она холодно отвечала ему постоянно: «Не надо!».
            И однажды, не выдержав это демонстративное отстранение со стороны матери его будущего ребёнка, он задал ей прямой вопрос.
            - Что происходит?
            - Это не твой ребёнок! – ответила та.
            - А чей? – взял себя в руки отторгнутый мужчина.
            - Мой!  И только мой! – недвусмысленно дала понять женщина виновнику своего обретённого статуса.
            - А я, выходит, тут не при чём? – разочарованно улыбнулся отвергнутый супруг.
            - Только, как производитель! – дерзко бросила раздражённая чем-то его половина.
            - И всё?! – уточнил уязвлённый старатель женского тела.
            - Именно так! – последовал резко краткий ответ.
            Приняв это как вызов, будущий папаша уволился с работы, собрал свои вещи и, не прощаясь, перебрался жить к своим родителям.  Он понял, что этот начавший распадаться любовный союз уже не спасти.  Беременной бабе, правда, хватало мудрости не проявлять открыто при родственниках своё неприятие отцовства будущего ребёнка, но и житейского ума ощущалась явная нехватка, чтобы разобраться в причинах их супружеского разлада, в корне самой пересмотреть собственное отношение к семейной жизни. 
            Так часто бывает в жизни, особенно, когда женщина находится в определённом по статусу положению.  Короче говоря, семейное судно разрушилось о волны неправильно, с ошибкой поставленной цели, и пошло, получив смертоносную пробоину, ко дну.
            Бедная бабушка после отъезда зятя заболела и слегла в постель.

                Глава 6

            Весной уже бывшие муж с женой расстались насовсем.  Развод их был тяжелым, но скорым, без упрёков и взаимных обвинений.  По всей вероятности, ещё не совсем угасшие чувства с обеих сторон, не позволили молодым людям осквернить память о светлых своих чувствах в начале их отношений непримиримой враждой в конце.  Свои обязанности отца в недалёком будущем разведённый муж в суде признал полностью, тем самым подтвердив и свою гражданскую, и человеческую порядочность.
             Вернувшись из суда домой, разведёнка плюхнулась устало на кровать, где совсем недавно ещё вихрились по ночам жгучие протуберанцы семейного счастья и проревела, не вставая, весь оставшийся день.  Так и уснула вся в слезах, не раздеваясь.  И сквозь тяжкую дрёму зримо пробивается в её обиженное сознание странное и не менее мрачное видение: их первая с мужем в жизни брачная ночь. 
            Они одни.  Они вдвоём полные любви и неукротимых желаний.  Сладкие объятия и горячий шёпот искренних клятв в вечной любви.  Пламенные поцелуи и страстный трепет обнажённых тел – безумный полёт разнополого естества.  Наконец-то, вот он, её любимый и желанный мужчина рядом с ней пылкий и возбуждает в девственной плоти сладостное и подчинённое стремление принадлежать ему.  Его воспалённые губы исступлённо и нежно одновременно всю её непорочную суть, лаская, покрывают едва ощутимыми, но жадными прикосновениями.  Ещё мгновение – и резкий толчок пронзает насквозь всё её девическое естество, причинив тем самым острую боль и непостижимо-упоительное удовольствие.  А боль, что вдруг низвергала разгорячённое тело в пучину вулканических наслаждений в то же время унесла окрылённую душу на орбиту одухотворённого космоса. 
            Подчиняясь всепоглощающему, пьянящему душу и разум чувству, она и любимый в едином и умопомрачительном ритме телесных атак, отдались на расправу конвульсивно безудержной страсти, отвергая все законы земной гравитации. 
            Ночь.  Бледный пятак луны в окне.  Тишина и безмятежное изнеможенье.  Но вдруг возникла духота и опустошённая в горле жажда.  Он и она ещё парят на вершине счастья и блаженства, но пересохшие губы сковали их учащённые дыхания.  Её любимого мужчину мучит жажда.  Он хочет пить и пытается встать с постели, разорвав объятия, но она ровно слепая и глухая от переполнявших её чувств со всей силой прижимает его к себе и, требуя, шепчет распутно с желанием ненасытной жрицы любовных утех.   
            - Ещё немного!  Подожди!!  Не уходи!!! 
            Но и он не слышит её, ослеплённый жаждой.  Жгучая сухость во рту изуродовала в судорожную гримасу всё его приятное глазу лицо, и он, не прекращая попытки вырваться из её объятий и встать, хрипло, как стон твердит одно и тоже единственное слово:
            - Пить!  Пить и пить!
            - Подожди, подожди! – кричит всё её сознание вместе с сердцем и душой.   
            - Дайте мне глоток воды! – задыхаясь, взорвался криком её желанный муж.
            Но продолжает упорно и настойчиво удерживать его в своих удушающих объятиях.  Тогда этот первый в её жизни мужчина, резко причинив ей душевную и физическую боль, оттолкнул её, разорвав жаркую хватку окольцованных рук её, и вырывался на свободу.
            - Ура-а! – кричали молча его душа и натренированное тело, соскочив с постели.       
            Его живые руки на глазах у оскорблённой супруги стали вдруг странным образом с неистовым остервенением обретать неживую, но гибкую гуттаперчевую форму.  И вот он превратился из любимого во взбешённую куклу клоуна.  И это уже не муж и драгоценная радость, а прорезиновая игрушка с бунтующей ходульной яростью начала разбрасывать и разрушать всё, что с такой заботой и любовью обустроила она в их комнате ради любви и их общего семейного блага.
            - Несносная девчонка! – буйствовал он. – Любовь – это тебе не вещь! 
Её ты в угол, как предмет не поставишь и на ключ, огородившись от всех, не запрёшь в своём глупом на забаву придуманном замке под видом благополучного семейного счастья! – яростно мстил разъярённый не на шутку её цирковой потешник.
– Любовь – это доверие и понимание, но не упрёки и подозрения, которые способны легко задушить всё самое дорогое и светлое в людях, утратив должное уважение!
            Удивлённая женщина приподнялась на постели и со слезами на глазах прошептала:
            - Разве плохо, когда тебя так сильно любят?
            На что, то ли муж, то ли уже ряженый клоун ядовито в ответ усмехнулся:
           - Любовь – это терпкое вино, которое иногда пьют взахлёб, но и не захлёбываются в возлиянии!  Иначе в пьяном угаре не трудно разбить и сосуд, из которого пьёшь ты – это хмельное содержимое! – закончил он свой протестный монолог и рухнул посреди им же и порушенной комнаты в неестественно изломанной позе.
            Проснувшись, будущая мать одиночка проснулась вся в холодном поту и замерла с непониманием.  В окно комнаты с высоты небес тихо и зябко, отголоском морозной зимы светила тусклая луна, мертвенной скорбью освещая разбросанные по комнате предметы и вещи.  А посредине этого погрома корчилась в полумраке застывшей конвульсии, словно издеваясь над ней, её любимая гуттаперчевая кукла.  Хищно оскалившись своим широко разукрашенным ртом, она как бы, злорадствуя, говорила ей:
            - Ну что?  Допрыгалась, егоза? 
            Пробудившись окончательно от этого странного ночного видения, отяжелевшая по времени умом и телом баба, испуганно села, поджала ноги на нерасправленной постели и стала жадно, с пристальным вниманием всматриваться в густой сумрак уже осиротевшего гнёздышка.  С трудом, но всё же попыталась она сообразить, что ж такое могло произойти в её в комнате, пока она вся в расстроенных чувствах тут, забывшись, дремала. 
            - Неужели он приходил сюда отвергнутый ею любимый? – шепнула шалая голова.
            - Он одумался!  Он понял, что она любит его!  Он вернулся! – обожгла напрасно её внезапная догадка, вселяя смутную надежду на примирение.
Быстро соскочила с кровати.  Включила свет.  Но в комнате никого не оказалось.  И только повсюду валялись непонятно зачем хаотично разбросанные вещи.  А рыжий клоун, свалившись с люстры, лёжа на полу в неестественной позе, завершая собой открывшуюся взору возникшую неразбериху.   
            - Бабушка! – последовал громко из бывшей детской призыв.
            - Что случилось, милая? – тут же, словно давно поджидала она у двери, осторожно поинтересовалась, протиснувшись в узкую щель, сильно сдавшая её ангел хранитель.  Но, увидев в комнате полный кавардак, она тут же захлопнула за собою дверь. – Здесь кто-то был у тебя сейчас? – сухо, не повышая голоса, спросила у внучки она.   
            - Никого! – удивлённо ответила та.
            - Разве, не ты вверх дном тут всё перевернула?
            - Нет! – опустила голову вниз располневшая матрёшка.
            - Странно… – недоверчиво обронила бабуля. – Здесь только ты и была одна…
            Бедная бабушка.  Разбитая разводом внучки, она страдала ничуть не меньше, чем и её неугомонная егоза.  А как она радовалась тогда перед свадьбой предстоящему счастью своей повзрослевшей любимицы.  Но счастье оказалось недолгим.  Обеспокоенная горем верная и безгранично любящая нянька ещё больше, сдав, постарела.  Острее всего развод единственной дочки воспринял папа, укоряя себя в том, что он не смог помочь ей сберечь свой семейный брак по любви и будущего их ребёнка, по сути, ещё нерождённого, но уже обожаемого внука.
            Время, как известно, лечит да не всё и не вся, вот родители с бабушкой и старались не докучать одичавшей в замкнутом одиночестве предстоящей роженице своим излишним от избытков чувств сердобольным вниманием.  И она начала потихоньку, неторопливо всё же оттаивать.  В её на сносях округлившейся фигуре появились степенная осмысленность материнской ответственности и заботы о будущем своём дитя, результате вымученных по согласию коротких страстей двух непримиримых антагонистов-влюблённых, чей плод всё настойчивей просился на божий свет. 
            В августе ночью накануне своего дня рождения будущая мама благополучно, как и ожидалось, разрешилась миленькой девочкой.  И через неделю после выписки из роддома новоиспечённый дед, будучи на вершине счастья, с гордостью шёл впереди всех, бережно неся на руках самый дорогой для него конвертик с наградой, мурлыкал себе под нос свою любимую песню:
            - И на марсе будут яблони цвести! 
            А позади него, подхватив роженицу с обеих сторон под руки, шагали, не торопясь, мама с бабушкой, опекая ещё не совсем окрепшую от родов дочку и внучку.  А вечером, в связи с этим радостным с желанным прибавлением в семье, папа, теперь уже дед, закатил грандиозный ужин с подарками и поздравлением в адрес вернувшейся из роддома домой, ставшей мамой, обожаемой им дочурки. 
            И в унывшем доме снова поселились радость и приподнятое настроение.  Бабушка, ставшая прабабушкой, всё же дождалась своего желанного счастья, как признавалась она, всякий раз пеленая это самое родное для неё крохотное существо женского пола.
            - Вот подрастёшь, и мы станем с тобой гулять, маленькая ты моя егоза! – пела аллилуйю своей правнучке православная душа, когда та при пеленании сучила ножками и, улыбаясь, положительно реагировала на действия взрослого человека.
            Но недолго пришлось прабабушке радоваться наступившему счастью.  Уставшая её душа радостно обрела покой, и через годочек с небольшой добавкой после первых, робких и самостоятельных шажков младшенькой егозы старшая в доме нянька, ангел хранитель и оплот всей семьи тихо под утро отошла в мир иной. 
            А следом за ней ещё через годок и папа, недолговременный дедушка приказал всем своим домочадцам долго жить.  Все эти резкие и крутые перепады климата у его дочери в семье надорвали и без этого не самое крепкое у него здоровье.  Правда, она уже начала на работу ходить за полгода до папиной кончины в городской отдел архитектуры, но уже без папы в нём.  И маме, оставшейся без поддержки мужа и мамы-бабушки, пришлось срочно переквалифицироваться из актрис и заведующей библиотекой в домашнюю хозяйку, став вдовой бабушкой, выйдя раньше срока на заслуженный отдых.
            Нельзя сказать, чтобы ей это сильно нравилось, но, не решаясь оставить в прошлом свой театр, она, чтобы разгрузить от родительских обязанностей надломленную разводом дочь и подспудно поддержать себя вдову, стала три дня в неделю вечерами брать с собой в Дом Культуры на репетиции в родном театре свою маленькую внучку.  И там милейшее создание в окружении артистов любителей нежилось в неподдельной любви и всеобщем обожании. 
            Постепенно с взрослением родного чада уже не актриса, а лишь заслуженный член коллектива, она незаметно привязалась всем своим вдовьим сердцем к этой подрастающей рядом радости, от которой исходили тепло и трогательное умиление.  Не совсем старой по театральным меркам приме пришлось оставить сцену ради её любимой внучки, взвалив на себя все хлопоты по дому и заботы о незамужней дочери.   
            Но что-то такое непонятное мучило и угнетало молодую одинокую маму, и улыбка на лице была замечена редко, даже маленькая дочь кровинушка не избавила её от горьких воспоминаний омрачённую в прошлом душу.  Отец растущей малышки исправно платил с заработка на её содержание алименты, но сам ни разу так и не приехал в покинутый город, чтобы повидаться с ней.  Уехал, как отрубил, за всё сложив вину на жену, не зная, что его появившаяся красатулька, как две капли похожа на него. 
            - Наверное, глухое равнодушие со стороны отца по отношению к его родившемуся младенцу и скорый уход из жизни самых близких родных людей ожесточило истерзанное сердце женщины-матери и убило в ней радостное восприятие сегодняшнего дня! – думала бывшая библиотекарь и актриса по совместительству, рассуждая на едине с собой о своей, ставшей неулыбчивой егозе, но в душу к ней, осознавая ситуацию, со своим утешением и глупыми советами, не лезла, а ждала и надеялась на её душевное выздоровление, всецело отдаваясь подрастающей внучке.
 
            Так прошла ещё одна унылая зима.  И вот уже где-то вдали лениво погромыхивают в небе первые весенние грозы, а вместе с ними накатила, как гроза радостная новость, что в город снова приехал передвижной цирк шапито с акробатами, зверями и клоуном.  Он и раньше сюда, хоть изредка, но заглядывал.  И мама, ныне уже бабушка, как представитель более высокой сферы искусства недолюбливала цирк, как что-то более низкое, абсолютно не достойное её олимпийского внимания, вместе с тем не отрицала и высокое мастерство, и умение артистов манежа. 
            Она считала, что высшей сферой проявления артистизма может быть только театр с его системой перевоплощения.  А покойный папа с уважением утверждал, что цирк славен не перевоплощением, а представлением и, где его артисты каждый раз жонглируют между жизнью и смертью постоянно находясь в зоне риска.
            - Каждый номер – это вызов артиста самому себе в преодолении страха!  Любой, с его стороны, неточный шаг, и тут же расплата, как результат непоправимой ошибки! – Не навязчиво убеждал он свою молодую супругу.
            - Обыкновенный площадной балаган для толпы! – с некоторым пренебрежением со свойственной ей прямотой называла она это такое же площадное, как и её любимый театр, древнее искусство. – Что может быть в нём такого интересного и поучительного?  Пошлое фиглярство, да и только!
            - Но театр так же начинался на площади! – не сдавался папа.
            - Ну и что? – парировала мама.
            - И звери пошлость? – резонёрски замечал в ответ молодой юрист.
            - А зверей, которых туда-сюда возят в клетках на колёсах, мне, просто, жалко! – не соглашаясь с ним, пожимала плечами прима местного театра.   
            И разговор на этом завершался, поэтому родители и не ходили никогда в цирк, и не водили туда свою дочку на любимые в народе представления.  Но в этот раз всё было уже по-другому.  Не высказывала своего пренебрежительного мнения о приезжих гастролёрах постаревшая мама, молча отстранившись от заполонившей город эйфорической вести.  Да и девчонка егоза была уже не девочка, а мать, у которой была своя маленькая чудо лялька.  И время наступило другое!  И скорость жизни увеличилась! 
            Цирк приехал.  В городе об этом, приветствуя, буйно резвился благоухающий май, и повсюду пестревшие яркие плакаты, оповещавшие население о скором начале весёлого представления прибывших к ним артистов, дрессированных зверей и балаганного клоуна.    И на площади рядом с Домом Культуры на виду у любопытных горожан начали возводить рабочие цирка из железных конструкций брезентовый купол разъездного шапито.   
            Занятия в школе подошли к концу, и свободная от уроков городская ребятня днями напролёт пропадала на площади, но само строительство циркового шатра интересовало их соглядатаев.  Гораздо интереснее им было то, что находилось рядом со строительством их будущей арены.  Там стояли полукольцом, примкнув к Дому Культуры, раскрашенные на колёсах жилые вагончики с гримёрками для артистов, с клетками для животных, подсобки с цирковым реквизитом, и грузовики, которые тянули за собой весь этот длинный поезд на резиновом ходу. 
            Но всё внимание со стороны обывателей этого патриархально-тихого городка было приковано к клеткам со зверями, от которых исходил специфический запах и который, как бы должен был отпугивать всех излишне любопытных обывателей.  Несмотря на это сюда и тянулась вся местная неугомонная шантрапа.  Были среди них и отчаянные девчонки, те, у кого хватал смелости на равных толкаться среди неугомонных шалопаев. 
            Редко в этом городке что-то подобное бывает, как бесплатное зрелище – приезд на гастроли звериного иллюзиона.  И всякий раз для неизбалованных жителей концертными дивертисментами, такая неожиданность становилось для них чем-то вроде экзотического праздника.  Вот и в этот раз радостные подростки роем облепили строящуюся площадку.  Толпились там и взрослые любопытные граждане. 
Воскресенье.  Солнце в зените.  И никуда не спешащая по делам молодая мамаша с дочкой гуляла по городу, наслаждаясь хорошей погодой.  Придерживая за ручку игривую свою, припрыгивающую слегка непоседу, обронила негромко:
            - Прекрати дурачится, егоза! – заметив на городской площади толпившихся людей, и тут же заинтересовано направилась к ним. 
            Подошла, не спеша, привстала, вытянувшись, на цыпочки и попыталась заглянуть в ту сторону, куда были устремлены взгляды обывательских интересов, по верх их голов.  А там между вагончиками происходило весьма забавное действо.  Решив, что дочке это тоже будет интересно, она подхватила её на руки, посадила себе на плечи и смело протиснулась сквозь толпу. 
            Их взору открылась преинтереснейшая картина, где возле вагончика с медведем со всей осторожностью неловко суетится юное создание, пытаясь приготовить косолапому в его тазике еду.  А голодный хозяин тайги ревел и нервничал, требуя себе еды, и всё время пытался достать неопытного ухажёра лапой. 
            Но вот сытное месиво в перемешку с витаминами добавками готово, и юнец, чей-то сын артистов, видимо, перемешав все компоненты по рецепту медвежьего рациона, начал неуклюже, с долей опаски снизу под решётку пропихивать к нему в клетку вместительную посудину с трапезой для косолапого циркача.  А тот, не беря во внимание эту полную для чеплагу с кормёжкой, продолжал доставать с упорством хищника лапой такого же, как он сам неловкого кулинара.  В очередной раз, увернувшись от попытки когтистого достать из клетки своего кормильца, тот вдруг дёрнулся телом, и алюминиевая лохань с харчами для мишки оказалась на земле, как и полагается, кверху дном.   
            Толпа взревела, заулюлюкала, засвистела, смеясь и хватаясь за животы, особенно в этой комической ситуации преуспевали шустрые, остриженные налысо кренделя, никогда не ведающие пощады.  Без улыбки на это, и вправду, невозможно было смотреть, и милая крохотуля, восседая на материнских плечах, заражаясь общим настроением толпы, звонко залепетала непонятное что-то, весело захлопав в свои махонькие ладошечки. 
            Оценив эту радостную у дочки реакцию на комическую кормёжку у медведя, мама повеселела и решила, что, когда цирк начнёт давать свои представления, она обязательно их посетит.  Окрылённая, возникшим спонтанным желанием и предчувствием чего-то там хорошее увидеть, она выбралась из толпы и пошла домой, подгоняемая весёлым лепетом своего разыгравшегося чада.
Но смех, злорадство и потешное кривляние безжалостных зевак неожиданно вдруг за спиной у покинувшей толпу повеселевшей мамы смолкли, и замолчал сам бунтующий в клетке топтыгин.  Это из вагончика рядом с медвежьей берлогой на колёсах вышел на вид крепкий зрелый мужчина с пакетом в руках, явно медвежий дрессировщик.  Не торопясь, спустился по ступенькам на землю, подошёл к своему помощнику и тихо сказал ему.
            - Собери!
            Паренёк собрал в опрокинутую миску медвежье угощение и подал его мужчине.  А тот отошёл от клетки, поставил медвежью кормушку на ступеньки своего вагончика и сам что-то из пакета туда добавил ещё, перемешал руками и вернулся к своему подопечному в бурой шкуре.
            - Ешь, Машка!  Ешь моя хорошая! – просунул он в клетку её еду.  И медведь, но не он, а как оказалось молодая медведица, понюхав, начала жадно и с удовольствием, чавкая, поглощать свою собранную с земли и разбавленную чем-то хозяином сытную смесь.    
            С началом лета в день защиты детей приехавший цирк торжественно распахнул для заждавшихся горожан щедрые объятия своих развлекательных выступлений.  И народ, как оголодавшая стая оголтелых беспризорников двинул туда на потешную эту забаву со всем семейством и без оного. 
            В первую неделю свободных мест под куполом не было, так как все билеты загодя были раскуплены.  Но ощутившая вдруг под ногами твёрдую почву разведёнка с ребёнком твёрдо решила, что обязательно посмотрит это весёлое и смешное цирковое мероприятие. 
            Отстояв длинную очередь в кассу, она купила билет на конец следующей недели и стала терпеливо дожидаться в кругу семьи предстоящего выходного дня, когда сможет по велению души с открытым забралом впервые войти под своды этого высокого из брезента циркового купола гастрольного шапито.  Она не знала, но почему-то верила, что там такое что-то должно обязательно произойти.  И это что-то перевернёт всю её неустроенную, как обуза на данный момент одинокую бабскую жизнь.   
            А постаревшая родительница, теперь уже бабушка накануне перед выходом дочери в свет весь день со странным ощущением предстоящих перемен колдовала над своим ещё нестарым, предназначенным для её премьер бархатным платьем, специально переделывая его на повзрослевшую егозу, которая была чуть повыше её и после родов немного полнее, чтобы она на цирковом представлении выглядела гораздо импозантнее других. 
            То и дело она что-то подправляла и разглаживала, стараясь придать обновлённому платью шик и респектабельность.  Как мать, она надеялась, что посещение заезжего цирка чудесным образом исцелит её одичавшую дочь от незадавшегося замужества навсегда. 
            И вот долгожданный вечер настал.  Нарядная и слегка волнующаяся сама красота к сроку появилась из комнаты на обзор самой рукодельницы и, как на подиуме повернулась вокруг своей оси, демонстрируя переделанное ею же её премьерное облачение.   
            - Ну-ка, ну-ка покажись нам, дочка! – придирчиво осмотрела свою работу хозяйка в доме и хозяйка платья довольная тем, что у неё получилось.    
Но её тут же прервала, захлопав своими розоватыми ручонками, маленькая кокетка – будущая красотка высшего разряда, залепетав радостную белиберду.
            - Что?  Нравиться тебе, доча? – отреагировала на детскую радость нарядная мать. 
            - Да!  Хорошо! – поддержала восторг своей внучки и бескомпромиссная оценщица своего труда. – Очень даже элегантно!  Были бы живы бабушка с папой… – призналась со слезой в глазу она, присев на краешек стула. – Они бы тоже порадовались за тебя вместе с нами! – обняла она счастливую от увиденного родную безотцовщину.
            - Спасибо, мама! – только и смогла ответить, погрустнев, то ли женщина, то ли ещё девушка, то ли же благодарный ребёнок.
            - Да, ладно, иди уж! – махнула она, отпуская дочь в люди.
            - Иду! – заторопилась, воспрявшая духом мадам. – Но вернулась к себе в комнату.
            - Опоздаешь ведь, дочка! – удивилась мать.
            - Я сейчас! – донеслось из комнаты. – Ещё успею!
            - Ну смотри… – замолчала домашняя модистка. 
Но когда повеселевшая тётя в расцвете лет вышла, держа в руках своего рыжего, на
день рождения, подаренного ей циркового раскрашенного губошлёпа, то озадаченная мать недвусмысленно у чада спросила:
            - А этот-то тебе зачем?
            - Пусть будет! – улыбнулась повзрослевшая егоза. – Мне так будет лучше! – И, не дожидаясь родительской реакции, чмокнула свою дочурку в нос. – Пожелайте мне удачи!
            - Храни тебя Господь! – откликнулась вслед родная душа.
            Возле цирка, куда и направлялась молодая мамаша одиночка, как и предполагалось, толпился народ.  Из репродуктора, что висел у входа на столбе, заполняя своим звучанием всё пространство старой площади во всю мощь громогласной радиоточки, напоминающей колокол, из которого, как из рога изобилия лилась задорная музыка. 
            Празднично одетые женщины с их разновозрастными детьми, толкаясь в очередях, атаковали выросшие рядом с прибывшими гастролёрами торговые палатки, жадно скупая всё подряд без разбора, хотя двадцатый век на исходе народ не баловал изобилием, но вот к открытию цирковых гастролей в город, как замануху завезли разные сладости, бочковое пиво, которое продавалось только тем, у кого были билеты на данное представление.   
            Любители пенного напитка, как и полагается мужчинам, не суетясь, выстроились в ряд у пивного киоска с высокой амбразурой и, с вожделением обзаведясь кружкой, другой желанной влаги, степенно отходили в сторону и неторопливо устраивались стоя у высоких наскоро сколоченных деревянных столиков, вежливо потеснив соседей и тихо приступали к священнодействию. 
            Отпив немного из кружки прохладной амброзии, удовлетворённо кряхтели, отерев от пены рот, и закуривали.  Под пивко с неспешным табачком тары-бары ни о чём себя не заставляли ждать.  И лишь потом со смаком делался второй и полноценный до насыщения неторопливый заход.
            - Ииээх! – выдыхали с наслаждением любители слабого хмельного напитка. 
            Женщины же с детьми, понабрав охапку всего, отходили уже в другую сторону, где живо, как и подобает этому роду-племени, махровым цветом цвели досужие сплетни.  Так, развязав свои языки, одни мамаши спешно пили и ели то, что успели прикупить, подгоняя своих малолетних зевак-последышей, другие же, охладившись лимонадом, прихватив чад спешили укрыться под сводом брезентового купола циркового ристалища. 
            В предбаннике все семьи, разойдясь перед этим, с успехом воссоединялись и споро семенили ногами, не напирая на контролёров, одетых в костюмы лесных зверюшек.  Шли, подав, милым зверюшкам с указанными местами свои билеты, все взрослые улыбались и говорили, немного смущаясь: «Здрассте!».
            - Милости просим! – вежливо отвечали животные, оторвав у билетов контрольный талон.
            Как можно быстрее, стремясь, занять свои места, люди входили в этот перегретый на солнце полог, попадя в плохо освещённое, полусумрачное пространство, но не роптали, а приглядевшись, быстро находили свои места.  А тем, кто всё же терялся, тут же спешили на помощь женщины билетёры.  Через день весь городок узнал, что сможет увидеть в этом цирке, но всем было интересно увидать всё самим, поэтому и шли горожане, чтобы лично поглазеть на то, что привезли с собой заезжие артисты арены сегодня. 
            Главным было, не столько насладиться рискованным мастерством удалых артистов манежа и послушной исполнительностью дрессированных животных, а в том, чтоб потом в разговорах можно было обронить, что были там и он, и она с детьми, при этом лениво с акцентом добавить:
            - Не плохо, конечно!   Но ничего особенного!
            - Да, здорово всё! – отвечали несогласно другие.
            В основном люди признавались, что им и их детям всё понравилось.  Сарафанное в городе радио быстро разнесло по друзьям, соседям и знакомым, что нынешняя программа в цирке вполне достойная, но особенно хороши и забавны все номера с животными.  Вот и шли горожане, жертвуя сбережениями, в приехавший шапито ради собственных детей, так как не баловали город своим вниманием служители культуры и искусства. 
            Ещё немного, и зрители займут свои места, и начнётся представление.  Лишь одна молодая, симпатичная женщина с куклой в руках стояла в стороне и не торопилась войти внутрь, чтобы занять своё место в зрительском ряду в переполненном брезентовом шатре передвижного цирка. 
            Уже вся публика на своих местах, и скрылись за кулисами артисты, что при входе отрывали контрольную часть билетов, а одинокая, нарядно одетая молодая дама всё ещё стояла, как оробевшая козочка, неспособная совладать с собой, чтоб, наконец, решиться и сделать свой первый шаг внутрь, где она с тревогой в сердце ожидала больших и важных для себя перемен.   
            - У вас что, девушка, нет билета? – раздался рядом с ней негромко старческий, как кашель хрипловатый голос.
            - Нет, нет!  У меня всё есть! – показала она свой пропуск с указанным местом.   
            Пожилая тётка, взяла из рук оробевшей посетительницы билет, просмотрела его и подняла на неё большие оттого, что в очках с толстыми линзами, неопределённого цвета, по-матерински добрые глаза.
            - Следуйте за мной! – мягко сказала она. 
            Её очаровательная подопечная сделала за ней шаг, другой и остановилась в центре прохода.  Увидав, открывшуюся перед ней пустую арену и оцепенела.  Между рядов ещё продолжали суетиться, размещая опоздавших зрителей, активные билетёрши из местных пенсионерок.  Остальная зрительская рать активно шуршала, хрустела, жевала и чавкала, переговаривалась между собой, ожидая начала представления. 
            Впервые в жизни попавшая в атмосферу передвижного цирка, наша егоза потеряла дар речи и ориентацию.  Ей всё здесь было в диковину, интересно и привлекательно, даже включая запах.  И она с немым восхищением, как школьница стояла и разглядывала всё до самых незначительных, неприметных на первый взгляд разных мелочей, пытаясь угадать их смысл, задачу и назначение. 
            От всего увиденного сердце её вдруг почему-то забилось, затрепыхалось, точно так же, как когда-то перед первым свиданием с будущим мужем, и, ухнув, оборвалось вместе с внезапно ярко вспыхнувшим светом, и она испуганно выскочила наружу.  За её спиной в тот же миг неожиданно громко заиграл небольшой оркестр из местных музыкантов.  А это означало, что представление началось и началось без неё.  А на фоне бравурно звучавшего оркестра следом с неменьшей громкостью раздались и бурные рукоплескания.  Это уже и зрители дружно встретили, приветствуя, высыпавшую на арену в ярких костюмах, труппу
цирковых артистов.  Парад алле пригласил горожан к просмотру гастрольной программы.
            И, казалось, что ничего ещё особенного не происходит, подумаешь, аплодисменты, но сердце у женщины вдруг как-то сжалось, затрепетав, в жалкий комочек в предчувствии чего-то, но при этом непременно чего-то хорошего.  Оркестр затих, хлопки прекратились, и под высоким куполом натянутого конуса, раздалось что-то такое странное, от чего вдруг одиноко за порогом цирка стоящую посетительницу идущего представления, кто-то взял и подтолкнул сзади в спину.   
            - А вот и, я-а-а-а! – зазвенела в ушах многообещающая фраза.   
Женское сердце ткнулось, обжигающим комком в рёбра под самой грудью, с болью
заставив её развернуться, и, буквально, ворваться туда, во внутрь сборной пирамиды, всей душой откликаясь на балаганный призыв.  И что это?  По ярко освещённому кругу арены, выстланной свежими опилками, семеня ногами, бегал артист, точь-в-точь повторяющий её рыжую игрушку, которую она держала в своих руках. 
            От такого сюрприза удивлённая гостья тут же в один миг онемела, а её душа разом взорвалась непонятным желанием, и руки сами подняли на уровень глаз её размалёванный подарок, гуттаперчевое чудо в колпаке. 
            - Не может быть! – вылезли из орбит глаза прекрасной полонянки цирка. 
            Там, по арене бегал, смеялся и кривлялся человек, как две капли воды похожий на сюрприз от маминых друзей ей в день рождения преподнесённый.
            - Как будто знали всё заранее, подгадав с подарком! – ткнулась в голову женщины каверзная мыслишка.
            - Никто из них ничего не знал! – одёрнула себя гостья заезжего шапито. 
            Но такая же на удивление, как и у её любимца грубо отёсанная голова в высоком и смешном колпаке звездочёта на нечёсаной макушке и такие же ярко намалёванные во весь лоб огромные глаза и тот же широко улыбающийся, словно вечно незакрывающийся рот с густо обведёнными помадой губами.  Но главное – его костюм.  Огроменный бант на шее, такие же белые, как пушистые котята мягкие тапочки с большими розовыми пампушками: ну ни дать, ни взять её любимая игрушка детства. 
            Вот оно, рядом – её живое воплощение.  От такой неожиданности, оторопевшая на миг в прошлом маленькая егоза, вдруг поняла, что это совпадение вовсе не случайное, что именно он, этот самый настоящий, а не игрушечный клоун поможет или подскажет, как ей быть одинокой бабе, и что ей дальше делать в этой жизни.  И когда, отработав начальную репризу, клоун собрался убежать, как из глубины зрительских рядов неожиданно взлетел под самый купол пронзительно взволнованный женский голос. 
            - Постойте!
Публика в цирке разом ахнула и замерла в ожидании непредвиденного действия.  И
ковёрный балагур от неожиданности вздрогнул, встал как вкопанный, ожидая подвоха, и с настороженностью устремил свой взгляд на зрительскую аудиторию.  Там, сквозь тишину затаившегося шатра к арене медленно приближалось невысокое, женское создание, руки у которой прижимали к груди какой-то предмет похожий на куклу. 
            Весь цирк: смолкнувшие зрители, застывшие колом униформисты и взбулгаченные выкриком артисты за кулисой и их шпрехшталмейстер застыли в ожидании развязки этой внештатной ситуации.   Подавшая голос, хрупкая, похожая на девочку молодая женщина, смело подошла, перешагнула через манежный барьер, ограждающий арену от зрителей, и подошла к нему, к кому только что она обратилась. 
            Вблизи она разглядела, что клоун оказался человеком не молодым, но и не старым – лет так около сорока.  Яркий, толстым слоем наложенный, грим не скрывал на близком расстоянии его с крупными чертами усталое лицо.  Обычные, но очень грустные глаза уже повидавшего жизнь человека пристально и с выжиданием смотрели на приближающуюся к нему симпатичную незнакомку. 
            Побелевшие казанки её небольших, как у ребёнка пальчиков предательски давали понять, что её переполняет чрезмерно сильное душевное волнение.  Отважно приблизясь к обескураженному человеку в костюме паяца, с похожей на него куклой в руках, это чудо создание остановилось и произнесло неровным, дрожащим голосом:       
            - Возьмите! – протянула она ему сдавленного в её руках игрушечного клоуна. – Он ваш и очень на вас походит!  Очень похож!  Возьмите его!  Возьмите, пожалуйста! 
            Потеряв дар речи, тот, чья профессия заключалась в том, чтобы развлекать в цирке публику, взял из рук женщины похожую на него старую куклу, внимательно осмотрел её и с присущей обычному человеку благодарностью улыбнулся тепло и печально.  Он вдруг понял, что это не просто случайный эпизод, а встреча, которая сыграет уже в дальнейшем поворотную роль в его судьбе и в жизни этой молодой особы, как предначертанное свыше кем-то продолжение.
            - Он мне тоже нравится! – тихо ответил ковёрный балагур. – Приходите в гримёрку ко мне сразу после представления! – пригласил он эту неожиданную визитёршу в гости.
            - А где находится ваша гримёрка? – не ожидала такого приёма та.
            - В вагончике, на котором везде нарисован я! – ответил ей размалёванный дядька в колпаке и быстро покинул, забыв раскланяться, пустое его место действия.   
            Разочарованная публика дружным хором застучала, затопала, засвистела, выражая, таким образом, своё всеобщее неудовольствие.  А нарушившая привычный ход циркового представления маленького роста, статная молодая дама, с благодарностью восприняла это простое, человеческое признание её поступка от умудрённого опытом служителя цирка и, не обращая ни на кого никакого внимания с гордо поднятой головой направилась прочь на выход из цирка.  Сердце её, необузданно бухая, ликовало.
            - Как хорошо, что она взяла с собой этого рыжего своего пересмешника! – пела, как соловей на ветке ранимая душа.
            - Что он сказал вам? – встретила на выходе радостную егозу та же самая билетёрша в очках с толстыми линзами.
            - Что он ему тоже понравился! – призналась ей странная гостья.
            - Кто он? – не поняла её добрая тётка.
            - Мой клоун! – остановилась на полпути незнакомка.
            - Ваш клоун? – прозвучал упавший голос.
            - Да клоун, моя игрушка! – и, не дожидаясь ответа, быстро вышла на улицу.
            Там окрылённая душа недолго искала вагончик пригласившего её рыжего буффона. Возле ступенек его размалёванного узнаваемыми образами передвижного пристанища на земле стоял старый, потрёпанный дорогой и временем одноместный пляжный шезлонг.  И в его никем не занятое соломенное лоно с удовольствием опустилась, присев, уставшая от житейских невзгод, воспрявшая духом миловидная барышня и прикрыла лицо руками.   
            Ласковое солнце в зените обняло её своим убаюкивающим теплом и она, задремав, видит вдруг к своему удивлению странный сон, в котором отданный артисту её оживший, заколдованный принц бегает, прыгает, кувыркается и скачет на манеже этого разъездного шапито и кричит, будто с ума сошёл, выделывая несуразные кренделя:
            - Вот он мой замок для мечты, где живут опасность и риск, свобода и смех, радость и изумление, то самое острое ощущение жизни, а не то, что твоя причуда из каких-то там кубиков или иллюзия из надуманного с гипертрофированной ревностью пошлого счастья в замкнутом пространстве!  Прощай, глупая девчонка! – совершил кувырок через голову потешник. – И не сотвори себе зла, несносная выдумщица! – скаканул он под купол цирка и исчез в вышине, будто растворился в необъятной синеве распахнутого неба.
            Уснувшая в шезлонге приглашённая гостья от увиденного во сне, очумев, очнулась и спросила напугано у самой себя.
- Что это было? – и поняв, что это всего лишь сон успокоилась, ожидая хозяина.

                Глава 7   

           Давно уже опустел брезентовый купол после последнего представления.  Разошёлся по домам довольный увиденным нарядный зритель.  Угомонились уставшие за день и все артисты с униформой.  И только презревший усталость ковёрный шут, не сняв с лица свой толстый слой кричащего грима, молча, внимательно, не перебивая, слушал свою молодую, очаровательную гостью, которую он нашёл спящей в своём шезлонге возле вагончика. 
            А та рассказывала ему о своей любимой бабушке, маме и папе, о том памятном дне рождения, и о подаренной ей вместе с конструктором чудесной куклой клоуном.  О своём, неизвестно кем разрушенном замке для мечты, который она построила для этой куклы.  И не утаила она о том, что окончила в университете архитектурный факультет, о возникшей в студенческие годы большой любви, и не обошла стороной неудавшееся в последствии её замужество, вторую её попытку построить свой сказочный замок для семейной жизни. 
            Поведала она и о том, что у неё есть маленькая дочурка, что живут они с её мамой втроём, а папы с бабушкой уже нет.  Не стала скрывать как она решилась посетить и этот цирк, и, как прихватила неизвестно зачем свою старую гуттаперчевую игрушку, которую и отдала она артисту на манеже цирка, и как была поражена поразительным сходством её игрушки с новым её знакомым. 
            Короче говоря, открыла она всю свою обездоленную бабскую душу, честно, как на исповеди очистив её от беспричинных обид детского максимализма.  Только, когда она с нескрываемой грустью закончила свою нерадостную повесть, лицо у молчащего долго её собеседника, ожив, расправилось сквозь грим в тёплой и переживательно-сочувственной улыбке, улыбке много чего повидавшего в жизни человека. 
            - Всё будет хорошо! – успокоил он свою гостью, встав с расшатанного стула. – Да! У тебя, милая девочка, будет всё, просто, преотлично! – и начал медленно мерять шагами тесноту своей гримёрки, и было видно, что её хозяин над чем-то усиленно размышляет:
            - Мечта, – остановился он напротив своей собеседницы. – Это, не просто, звук или обычное слово! – сказал ей, глядя прямо в глаза, и продолжил вслух свои мысли дальше. – Мечта!  Что она означает?  В чём конкретно она должна выражаться?  И что такое должно произойти при её достижении?  Какова суть, и цель у этого романтического устремления?  Что такое по сути человеческие грёзы? 
            - Моей мечтой была вот эта самая кукла, которую я вам сегодня подарила! – честно признавшись, смутилась гостья.
            А её гуттаперчевый весельчак, этот самый подарок миловидной барышни, скромно восседал на краю старого гримёрного столика, откинувшись спиной на освещённое двумя лампами по бокам невысокого потускневшего трёхстворчатого зеркала.  И размалёванное лицо его выражало открытую радость и демонстративное удовлетворение, чтобы хозяин и его посетительница, находящиеся рядом в вагончике, это заметили.
            - Стран-нно… – взял в руки уменьшённую копию самого себя не клоун, а зрелый и настоящий мужчина. – Кукла, даже такая как эта, никак не может быть мечтой.  Мечта – это главная идея всей жизни, которую истинный мыслитель, а не пустой фантазёр, всегда стремится чётко воплотить в дальнейшем предметно!  А, в чём твоя была, девочка, идея?
            - Ну, как вы не поймёте? – удивилась та. – Клоун дарит людям радость!
            - Согласен! – улыбнулся как-то по-отечески сердечно гастрольный артист, и стянул с головы свой рыжий парик. – Значит, ты, понимаю, хотела стать клоуном?
            - Нет! – отказалась бывшая егоза. – Я хотела построить замок, где могла бы жить в нём моя мечта!
            - Какая мечта?
            - Дарить людям радость!
            - А почему именно замок?
            - Не знаю!  Может быть, как оплот собственной безопасности!
            - Тогда причём здесь цирк и клоун?
            - Мне, когда я в первый раз в жизни пришла сюда, к вам, на ваше представление, не знаю почему, но показалось, что цирк – это и есть тот самый замок, где должна жить моя в этом мире детская мечта!
            - Может быть!.. – поддержал запальчивый тон рассказчицы хозяин вагончика. – Но цирк и безопасность плохо сочетаемые вещи!
            - Почему?
            И от наивного вопроса в тесной гримёрке возникла лёгкая неувязка. 
            - Знаешь ли ты, милое моё создание, что такое цирк? – вопросом на вопрос, жёстко ответствовал, начав разгримировываться манежный обольститель публики.
            - Наверное, нет! – последовал тихий ответ. – Но я знаю, что в нём живёт радость!
            - Радость?  Да! – последовало в ответ. – Но скорее удивление и восхищение! – тихо, не возражая согласился с ней представитель древнейшего искусства. – Отчасти вы в этом, признаюсь, правы!
            - Вот видите! – захлопала, улыбаясь, повзрослевшая егоза.
            - Цирк – это невероятно искромётное зрелище, но сам то он прежде всего арена, где в древние времена, если бы вы знали, происходили далеко не самые радостные, но весьма потрясающие представления!
            - То есть?.. – оробела, внимая, молодая особа.
            - Там шли гладиаторские бои – убийства людей и животных!
            - Я знаю! – отозвалось мягко та. – Изучала историю!
            - А как, вообще, появился современный цирк, ты, девочка, знаешь?
            - Нет! – порозовело женское личико. 
            - То-то и оно… – после недолгой паузы выдохнул служитель очерченного круга на городской площади в древние времена.  И быстро, резким движением одной рукой он взял со столика увесистую сувенирную пепельницу и неловко уронил её, как бы себе на ногу и изобразил гримасу жуткого страдания.
            Гостья весело улыбнулась, узрев нарочитость его поступка.  Тогда он выровнял обе ноги в чёткую линию и, как бы, скользя ступнями ног своих по туго натянутой проволоке, балансируя руками, продемонстрировал канатоходца.
            - Браво! – снова захлопала в ладошки персональная зрительница.
И тут же её просветитель, сделав кувырок назад, взял, как бы две ходульные палки и, держа на них шутливое равновесие, совершил несколько шатких шагов вперёд к гостье своей навстречу.   
            - Вот так появился цирк! – подняв оставленную им на полу уроненную пепельницу, подвёл он итог, – поняла?
            - Не совсем! – донеслось до ушей просветителя.
            - Тебе показалось, что мне было больно, но в то же время стало и смешно!
            - Смешно и больно! – вздохнула удивлённо молодая мама.
            - Тебе было страшно и в тоже время интересно, когда я, как бы шёл по канату?
            - Было! – сжала та свои кулачки у груди.
            - А тебе захотелось вместо меня встать, на ходули?
            - Захотелось!
            - Но ты не рискнула?
            - Да!
            - Потому что это опасно?
            - Да! – упавшим голосом созналась гостья.
            - Хотя в нынешнем цирке и имеются страховки! – продолжил мудрый искуситель. – Всё же в нём есть некоторые номера, совсем не лишенные смертоносной опасности!
            - Жизнь тоже, штука не совсем безопасная! – подхватила упрямая блоха.
            - Однако!.. – улыбнулся, рассуждая вслух, уверенный в себе артист и осторожный в жизни человек.
            - Егоза! – вслед печально улыбнулась молодая женщина.
            - Что? – не ухватил её суть властелин своей гримёрки.
            - Так звала меня в детстве моя добрая бабушка!
            - Как, как? 
            - Егоза!
            - Так вот, госпожа егоза! – нащупав нить дальнейшего разговора, продолжил речь свою служитель разъездного шапито. – Цирк – это дело не простое и не только опасное!
            - В смысле не только?
            - Цирковой артист – это вечный бродяга, а, значит, что он лишён привязанности к какому-либо месту!  Дорога и постоянный тяжкий труд – вот его удел и его судьба! 
            - Но, когда человек, преодолев опасности, дарит людям радость, это и есть, на мой взгляд, высший смысл и полёт мечты! – прозвенел негодующий возглас в небольшом, как клетка закутке по совместительству спального автофургона.
            - Вот тебе и карты в руки! – тут же отозвался мужской ответ.    
            - Карты? – недоумённая пауза. – А при чём здесь карты?  И какие карты? Тогда нагруженный опытом человек, заговорчески, начал издалека:      
            - У вас в областном городе есть своё настоящее, профессиональное и стационарное здание цирка?
            - Не знаю! – осеклась храбрая тютя. – Наверное, есть!
            - А я знаю, что есть, но очень старое! – скромно доложил уставший артист.
            - И что это меняет? – не уловила смысла архитектор по образованию. 
            - Ну вот вам и карты! – впрямую дал ей совет собеседник.
            - Ещё раз не поняла?! – извинилась сама простота.
            - По профессии вы кто?
            - Архитектор!
            - Вот и руки!
            - Какие руки?
            - Ваши, то есть твои!
            - Вы хотите сказать?
            - Вот именно!  Возьми – придумай, и построй у себя в областном городе большой и настоящий, современный цирк, красивое и функционально предназначенное для радости в нём удобное для животных, артистов и зрителей. здание!  Вот это уже мечта, настоящая и достойная во всех её проявлениях! – подвёл итог мужчина и клоун.   
            - Но я не знаю, что такое цирк!
            - Так в этом и суть моего предложения!   
            - То есть…
            - Над тобой не будут довлеть закоренелые штампы и профессиональные догмы.  Ты и придумаешь, и построишь свой, абсолютно ни на что непохожий праздничный цирк!
            - Я?!
            - Ты!   
            - Создать-то, может быть, я и создала бы, если позволят!  Но ведь надо ж ещё знать и что такое цирк, не только как здание с высоким куполом, но и как производство! 
            - Прелестно, милое дитя!  Прелестно! – похвалил, став похожим на отца, старший в возрасте повеселевший философ, повторив его любимую фразу. – Для этого есть уже всем известные построенные в разных городах и странах замечательные цирковые сооружения.  Изучи досконально все их достоинства и недостатки, и ты будешь точно знать, что да как, и зачем тебе будет нужно!
            - И что потом?
            - Изучи всё до мельчайших подробностей, переосмыслишь свои знания и создашь в оригинальной форме свой персональный, ни на что непохожий проект! 
            - Но это же не, просто. взял, изучил и создал!  Я не Македонский!   
            - А кто тебе говорит, что это просто! 
            - Но любой проект всегда даже самый малый, что ни на есть, упирается в деньги!  В средства, и совсем, совсем не малые?!
            - Наверное! – согласился с ней опытный в жизни человек.
            - И что тогда?
            - А тогда! – многозначительно поднял палец вверх уже не клоун. –Для тебя есть и другой путь для реализации своей мечты!
            - Какой?!
            В ответ последовал долгий и откровенно признательный рассказ о том, как он, этот её сегодняшний пока ещё работник передвижной арены решил, что сразу после окончания этих последних в его жизни обширных гастролей собирается служение в цирке прекратить и принять потом священный сан!  Посвятить, так сказать, всю свою оставшуюся жизнь его в служении Господу Богу и Вере его!
            - Вы хотите стать попом? – изумлённо воскликнула, удивившись, его собеседница.
            - Священнослужителем! – мягко поправил свою гостью будущий пастырь.
            - Но ведь это же одно и то же!
            - Не-ет! – ласково окончил долгий свой рассказ мужчина. – Священнослужитель – это глава и настоятель храма! 
            - А как же радость? – огорчилась немного повзрослевшая шалунья.
            - Какая радость?
            - Ну та, которую вы, как артист цирка, дарили, дарите и ещё какое-то время будете дарить в разных городах нашей страны!
            - Священник тоже дарит людям радость и утешение! – последовал мягкий ответ.
            - Какую радость может дарить скучная и бесконечно длинная, однообразно идущая церковная проповедь?
            Пауза.
            - Вы бывали когда-нибудь на службе в церкви? – нарушил тишину проповедник, да и апологет добра и справедливости.
            - Да!
            - Сколько раз?
            - Два раза!
            - И по какому случаю?
            - Когда бабушку и папу отпевали!
            - Отповедь – не проповедь! – озарила лицо улыбка циркача. – И церковь тоже дарит людям радость, но не сиюминутную, как клоун в цирке, а постоянную и одухотворённую, просветлённую, как свеча во тьме, освещая путь идущему с сердечной радостью в душе!
            - Вы забыли добавить, не знаю, как вас теперь уже называть! – произнесла в ответ молодая особа.
            - Что добавить? – не понял её снова будущий священник.
            - Егоза!
            - А это уже, как вам будет угодно! – завершил беседу, глядя гостье прямо в глаз – в самую глубину её души, пока ещё разъездной Арлекин. – Просто, Егоза!.. Или же матушка Егоза!
            - Вы что, делаете мне предложение? – прозвучало нескрываемое удивление.
            - Пытаюсь! – приложил руку к сердцу автор, сделавшего предложения.
            - Я подумаю! – серьёзно отреагировала на этот акт женщина и мать, и, не прощаясь, быстро покинула гостеприимный, но слишком тесный цирковой приют.
            
            Расставшись со своей собеседницей в чёрном одеянии, продавщицей из церковной лавки, я направился к своему старинному приятелю, к которому, собственно, то и приехал повидаться.  Жил он недалеко от этой реставрируемой красавицы церкви по-прежнему, по тому же адресу.  Так что через несколько минут я уже стучался к нему в калитку.  И меня хозяева встретили более чем радушно, так как я в первый раз был у них в гостях. 
            Достав из сумки прихваченный с собой подарок, я поставил его по середине стола.  Отужинав в узком кругу под стопочку, другую хорошего вина, мы с приятелем, отпустив супругу, разговорились, попивая душистый чай, и я рассказал ему о встрече в церкви, для краткости рассказа опустив незначительные для меня некоторые моменты.  И вот что я от
него услышал в ответ.
            Отработав прощальные гастроли бывший клоун, приняв сан, вернулся в город, став батюшкой и настоятелем этого самого восстанавливаемого ныне храма.  После того как из города уехал цирк люди в городе долго судачили между собой об инциденте, который там устроила дочь этой женщины из церковной лавки, пускаясь в догадки. 
            Сначала взбудораженные случаем горожане думали со слов присутствующих в тот день на цирковом представлении, что это обычное подставное лицо, как часто делают это не только в цирке.  Но потом оказалось, что это была дочка библиотекарши, всем в городе известной главной героини в местном драмкружке. 
            Затем по городу прошёл злой слушок, что у неё с клоуном была давнишняя связь, и ребёнок у неё от него, а не от мужа, потому они и расстались.  Но это оказалось ложью.  И наконец, пришли к общему выводу досужие сплетницы, что всё это было не просто так, а, значит, что роман у них только начался, не зря же она подолгу прогуливалась возле цирка!
            - Так что надо ожидать продолжения! – решили бабы в городе. – Выйдет или же не выйдет замуж за клоуна их разведёнка с дитём! – трепали они своими языками. – А если и выйдет, то как скоро это случится?  И где они будут жить? – волновалось глухо городское сарафанное радио. – В ихнем городе или уедут куда-то?
            Но все были уверены, что клоун и дочь бывшей артистки всё равно будут вместе, и не было ни одной, самой маломальской мелочи, которую бы не обмусолили в магазинных очередях и на дворовых посиделках бдительные кумушки между собой.  Но главным было одно, о чём никто, ничего не знал:
            - Была после инцидента в цирке между ними интимная встреча, или же роман у них только начинался? 
            Им не ведомо было, что к тому времени полуразрушенное культовое строение при поддержке местных властей и настоятельной просьбе верующих горожан было передано навсегда во владение русской православной церкви.  И будущая матушка приняла в этой передаче самое, что ни на есть активнейшее участие.  Это она и уговорила всё городское руководство и поместного владыку от щедрот свои выделить хотя бы небольшие средства на ремонт и на восстановление разрушающегося, осквернённого поруганием атеистами и
богоборцами святого прихода.   
            В конце концов несмазанная колымага со скрипом, но тронулась с места.  Первым делом там было разобрано внутри, варварски сооружённое перекрытие, которое служило потолком в образованном кинотеатре, и была смыта со стен вся многократная побелка и с осторожностью сбита безликая штукатурка, высвобождая полуоблупившуюся в храме на стенах цветную роспись.
            После этого новоиспечённый батюшка, очистив храм от мусора, и начал службу по воскресеньям вести.  Пошли пожертвованья, и тогда уже вместе с добровольцами и были организованы ремонтные работы по возрождению и восстановлению в городе поруганной безбожниками единственной церкви.
            - Я тебе больше, друг мой, скажу! – откровенно признался мне мой приятель. – Как только в церкви службы начались, батюшка первым делом окрестил дочку своей будущей матушки, собираясь удочерить её, чтобы стать ей и отцом, и батюшкой сразу же в двух, по воле Божьей, ипостасях: родной и крёстный вдобавок!
            - Думаю, что это вполне разумный поступок с его стороны! – отхлебнул я из чашки давно остывшего чая.
            - А знаешь, кто был крёстной матерью у девчушки на крестинах? – вкусил чайку за мною вслед и гостеприимный мой товарищ.
            - Откуда?.. – пожал я плечами.
            - Моя жена!
            Не выразив совсем никакого удивления, я только полюбопытствовал.
            - Так вы с этой семьёй, надо понимать, давно уже были знакомы?
            - Моя жена такая же любительница театра, как и та женщина, о беседе с которой ты
какое-то время назад, сам же мне и поведал! – назвал меня по имени отчеству вежливый и щедрый потомок местных священнослужителей.
            Дальше я узнал от него, что новый настоятель возрождающегося храма согласно их церковным канонам в назначенный срок отбыл со всеми своими домочадцами в областной город и там владыка окрестил его будущую жену и её мать, предстоящую тёщу, и в тот же день обвенчал молодых.  После чего молодые супруги навестили бывшего отца девочки, и тот, написав отказную, дал тем самым согласие на её удочерение. 
            Домой новая семья уже вернулась полностью воцерковлённой и объединённой там уже узами освящённого брака.
            - А где сейчас этот клоун-игрушка находится? – под занавес нашей беседы задал я свой назревший вопрос. – Сохранил свой подарок нынешний настоятель или нет?   
            - Не знаю! – поднялся из-за стола местный зав. отделом культуры города. – Кстати! – задержался он, ставя на место стул. – А не покурить ли нам на улице, так сказать, на сон, грядущий?
            - Я не курю! – отказался я. – Но рядом постоять могу!
            - Так я на это и рассчитывал! – признался мне хозяин дома, заядлый дымокур.
            
            Ворочаясь ночью в чужой постели, я всё думал о том, что закончит роспись в храме повзрослевшая егоза, и будут лики святые со стен преображённой церкви взирать на своих прихожан, напоминая людям, что писал эти светлые образы с мечтою в сердце, со светлой душой влюблённый в жизнь человек непоседа.  А годы спустя, никто и имени даже этого в городе творца, придя в этот храм Господа нашего, не припомнит. 
            И будут люди, взирая на эти запечатленные рукотворные образа, свои с почтением молитвы читать, ничего не зная о том, что эта красота и величие – чей-то осуществлённый замок для мечты.  С этой мыслью я и заснул.  Сколько времени удалось мне поспать, я не припомню, но проснулся рано утром бодрым и отдохнувшим душой, как никогда.       
            Чуть свет, и я, уже открыл глаза.  Встал с постели, стараясь не разбудить их, своих благодетелей, написал им, благодаря за тёплый приём, записку и ополоснув лицо тихо, не завтракав, покинул этот гостеприимный дом, чтобы успеть на первый автобус обратно.   
            На улице было довольно свежо.  И я, вдыхая всей грудью эту прохладную свежесть утра, вдруг увидел, как над горизонтом в рассветной дымке появился краешек встающего светила.  Это остывшая за ночь земля, встречая тепло, принакрылась саваном конденсата.  И возникшая над городом оранжевая полусфера в обрамлении перистых, будто небесные пёрышки земли, облачков, напомнила мне улыбку того размалёванного гуттаперчевого в руках живого клоуна, только перевёрнутую вверх тормашками. 
            И я подумал:
            -  Хороший день начинается!
            От этого на душе у меня, не смотря на колючий с порывами ветерок, стало как-то и легко, и радостно, понимая, что не зря я посетил эти родные и дорогие сердцу, редко мной посещаемые места. 
            Подойдя к церкви, я увидел, что на паперти в длинном чёрном пальто и в такой же по цвету шляпке с вуалью у приоткрытых врат стоит и курит моя вчерашняя знакомая.  И она, заметив мою одинокую фигуру, подала мне приветственный знак, дескать, я жду вас. Подойдите ко мне, что я, собственно, и сделал.
            - Здравствуйте! – наклонил я голову, подойдя.
            - И вам не хворать! – ответила мне курящая дама.
            - Вы всегда так рано ходите на работу? – предупредил я её готовый вопрос.
            - Нет! – коротко ответила та.
            - Однако!.. – осенила меня догадка.
            - А вы всегда так рано утром покидаете своих друзей? – сделала глубокую затяжку любительница табака.
            - Хочу с первым автобусом поскорее добраться домой, так что надо мне успеть ещё и в кассе купить билет, если достанется!
            - Нужда заставляет или что-то вам не понравилось? – пустила она колечко дыма.
            - Никакой нужды нет! – улыбнулся я. – Просто, хочу на едине с самим собой дома в тишине переосмыслить всё вами мне тут рассказанное!
            - Зачем? – вынула курилка мундштук изо рта.
            - Чтобы понять смысл вашей повести!
            - Зачем?
            - Так надо! – уклончиво ответил я.
            - Я ещё вчера хотела спросить! – спустилась с паперти на грешную землю, доверяя моей порядочности, церковная служка. – Вы сами верующий человек или нет?
            - Скажем так! – начал я издалека. – В детстве я был бабушкой крещён!  И наличие Бога в душе не отрицаю, но в церкви бываю очень редко, быт, знаете ли, заел! – искренне признался я.
            - Это не быт виновен, а вы сами! – услыхал я в ответ.
            - Возможно!.. – согласился я.
            - А у вас там, где вы живёте рядом нет даже никакой захудалой часовенки?
            - В том то и дело! – пожал я плечами. – Но когда я бываю в центре города, то там я обязательно стараюсь заглянуть в наш главный собор, но не затем, чтобы там помолиться, а как бы постоять в благостной тиши, отрешаясь от городской суеты и, никому ни в чём не мешая, о вечном и сиюминутном поразмышлять, и полюбоваться на внутреннее величие в священном храме, осознавая царственную стать его и благостную атмосферу православия в святой Обители на русской земле и вообще на планете под названием Земля!
            - Да вы философ! – затушила в карманной пепельнице остаток от своей папиросы дворянка из бывших.
            - А где сейчас этот клоун, гуттаперчевая игрушка? – задал я, расхрабрившись, свой самый главный вопрос в нашей с ней утренней встрече.
            - Сидит у батюшки в кабинете на его письменном столе! – честно призналась тёща.
            - И что он с ним делает?
            - Ничего!  Сидит, как напоминание о том, кем был раньше до принятия сана и отец в семье, и батюшка в храме!
            - И как относится к этому ваша дочь? – не мог я уйти, не выяснив всё до конца.
            - Никак!
            - То есть?..
            - Она же его подарила ему!
            - И всё же, что-то тут не так! – подумал я, и снова задал мучивший меня вопрос. – Просто, сидит эта игрушка на столе у настоятеля церкви, и всё?
            - Нет не всё! – улыбнулась слегка моя собеседница. – Она теперь считается в семье у дочери счастливым талисманом и ангелом хранителем.  Но зять мой иногда позволяет с ним поиграться младшим детям в семье!
            - Все мы люди, человеки! – подвёл итог я нашей встрече.
            - Когда по долгу нет средств, чтобы продолжать ремонтные работы в храме! – тихо сказала мне на прощание с горечью в сердце тёща. – Как сейчас! – вынула из пачки новую папиросу церковная служка. – Батюшка отдыхает, усердно молясь!
            - Но матушка то не отдыхает! – гнул я своё.
            - Она за этот труд денег не получает!  И роспись ведёт исключительно по желанию!
            И батюшка сие богоугодное дело поощряет!  Но и писание святых скоро у нас закончится! – сделала глубокую затяжку бывшая прима местного театра.
            - Это почему же закончится? – удивился я.
            - На сносях у нас благочинная, к зиме ещё одним ребёночком станет больше!
            - Так, может быть, не так уж была не права ваша Егоза, назвав свою гуттаперчевую неживую куклу своей мечтой! – попытался я ободрить уставшую от жизни женщину.
           - Может быть!.. – согласилась со мной мать, бабушка и тёща. – Когда младшие то в доме девочки с этим клоуном играются! – призналась она мне напоследок. – То они часто называют его, веселясь, рыжий папин егоза!
            - Рад за вас и рад, что с вами познакомился! – поднял я на прощанье руку.
            - Храни вас Бог! – отозвалось вслед негромкое эхо.
            А солнце всё выше и выше, всё больше и больше заполняло собой горизонт, как бы напоминая мне идущему, что всё в этом мире имеет свой смысл и своё предназначение. 
            - Будь счастлива, матушка иконописец! – пожелал я ей успешно от бремени к зиме разрешиться. – Твоя мечта нашла свой замок, Егоза, где живут радость и упокоение греха – всё то, что освобождает наши человеческие души от капризно-алчущего эго. – Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя и матушку Егозу с её домочадцами. – Осенил я с удовлетворением лоб свой трижды. – Аминь!