Две версии Девяносто третий год, Боги жаждут

                Виктор Гюго. "Девяносто третий год"

                Время написания романа: 1872-1873 г.г.
                Время действия: май - декабрь 1793 г.


                Анатоль Франс. "Боги жаждут".

                Время написания романа: 1912 г.
                Время действия: апрель 1793 - осень 1794 г.г.

Другие версии:
О.де Бальзак. Случай из времён террора.
Ч.Диккенс. Повесть о двух городах.
П.-А.Эркман-Шатриан. История одного крестьянина.
Э.Додэ. Журдан-головорез.



Итак, об одном романе Виктора Гюго - "Собор Парижской богоматери" мы в своё время уже говорили на занятии. О творчестве Анатоля Франса говорим впервые.
Часто романы В.Гюго и А.Франса издаются в одной книге. Оба романа посвящены не просто Великой французской революции, а одному её году - самому трагическому, времени якобинской диктатуры.
В первом романе в основном изображена провинция. Во втором - Париж. Таким образом, они дополняют друг друга, давая полное видение событий.
Оба романа написаны в разные периоды осмысления давно минувших событий.
За сорок лет, прошедших между написанием двух этих произведений, отношение к революции конца XVIII века во Франции, как и во всей Европе, стало более взвешенным и критическим. Гюго писал в конце своей жизни ещё для Франции, где бушевала политическая борьба, продолжалось противостояние республиканцев и роялистов, либералов и радикалов... К моменту выхода "Боги жаждут" непосредственные страсти, идущие ещё из 1789-го и последующих годов, во многом улеглись. Ушли из жизни последние свидетели тех событий, да и в основном их дети. Это была уже далёкая история, влиявшая на современность лишь опосредованно.
Исторические лица - не главные персонажи этих романов. Реалии того года во Франции даны через судьбы вымышленных героев.
Робеспьер - единственная фигура, действующая в обоих романах (у Франса также мельком вначале появляется и Марат, но он лишь, "окруженный муниципальными властями, национальными гвардейцами, артиллеристами, жандармами, гусарами, медленно плыл над головами граждан...с желчным цветом лица", торжествующий после оправдания в суде в апреле 1793 г. ).

"Я задумал большое произведение. Я колеблюсь перед громадностью задачи, которая в то же время меня привлекает. Это 93-й год", - писал Гюго в 1863 г., закончив роман "Отверженные".
Основные источники для Гюго - книга Луи Блана "Французская революция", "История Робеспьера" Эрнеста Амеля, труды Мишле.
  Первое издание романа имело подзаголовок "Гражданская война".
"В "Девяносто третьем годе", – с неприкрытым негодованием писал в газете "La Presse" от 1 марта 1874 года критик Лескюр, – чувствуется дыхание революционного демона, которым теперь вдохновляется поэт; видно, как над романом реет знамя социальных требований… не белое или трехцветное, а красное знамя". Можно отметить, что всего за три года до публикации романа была провозглашена и пала Парижская коммуна... Но можно ли говорить,  что Гюго безоговорочно воспевает "дыхание революции"?

 В конце мая 1793 года Парижский батальон, проводя разведку в Содрейском лесу, был готов к любым неожиданностям. Ведь эти места стяжали трагическую славу. Автор назвал Содрейский лес самым страшным местом на свете. Потому как именно здесь за полгода до событий, описанных в романе «Девяносто третий год», произошло первое злодеяние гражданской войны. Когда-то в Содрейском лесу устраивалась вполне мирная охота на птиц. В связи с политическими событиями в Париже все изменилось. Роман «Девяносто третий год» изображает время, когда в этих живописных местах велась жестокая охота на людей.
И почти в то же самое время, 1 июня, из Англии отплыл фрегат, замаскированный под торговое судно. На корабле к берегам Вандеи плыл «высокий старик, облаченный в крестьянское одеяние, но обладающий осанкой принца». Это был Лантенак, бывший владелец здешнего замка.
 Старик, спасенный роялистами от нападения французской эскадры, является будущим предводителем мятежной Вандеи.
Прототип маркиза де Лантенака - граф де Пюизэ, один из руководителей Вандеи, написавший мемуары.
Его девиз—“быть беспощадным!”, “никого не щадить!”, “убивать, убивать и убивать!”. Уже на корабле он соответственно отнёсся к канониру, едва не сбившему судно с курса, но поспешившему исправить свою оплошность - сначала награждает его крестом святого Людовика, а затем приговаривает к смерти...
«...он первым запустил механизм возмездия с жизнью за честь, который регулирует все взаимоотношения персонажей здесь»...

Гражданская война превращает людей в исступлённых ненавистников друг друга. "Проклятия роялистов против Симурдэна составляли противовес ненависти республиканцев к Лантенаку. Каждый их этих двух людей представлялся противоположному лагерю чудовищем..." И в обоих лагерях противника представляют низвергаемым дьяволом, а себя - ангелами.
Тут ещё и восприятие бретонцами своего края как отдельной страны.
- Вы родом из Франти, а я -- из Бретани.
-- Ну, так что ж такое?
-- Да ведь это две различные страны!
-- Но отечество-то это общее!
Характерные слова при обращении к Мишель Флешар,  молодой вдове-нищенке с тремя детьми:"Принадлежишь ли ты к синим? К белым? За кого ты стоишь?" "Я стою за своих детей" - отвечает женщина, и это производит впечатление на батальон, который тут же усыновляет трёх малюток.
Клмандир батальона "Красный колпак" Говэн воспитан как гуманист, но сам осуждает его проявления в себе. Им владеет революционная сверхидея.
"Революция, – дело Неведомого… Революция – одна из форм того имманентного явления, которое теснит нас со всех сторон и которое мы зовем Необходимостью… То, чему положено свершиться, – свершится, то, что должно разразиться, – разразится".

Все герои сознательно и непрерывно жертвуют своей жизнью и платят своей жизнью за верность идее.
Крестьяне гурьбой бегут на помощь Лантенаку. Революционный отряд мгновенно рассеян, многие пленены и расстреляны. Приговорены к смерти даже маркитантка и мать детей. Сами дети заперты в замке как заложники.

Есть в романе ещё один характерный персонаж - нищий Тельмарш... «Вы республиканец? Роялист? »-« Я беден ». -« Не республиканец, не роялист? »-« Почему-то я об этом не задумывался ». -« Вы за короля или против? »-« Не было времени решать. »-« Что вы думаете о текущих событиях? »-« Я думаю, что мне не на что жить».
Тельмарш оказывается здесь, среди леденящих жестокостей и синих, и белых, самым человечным. Именно он спасает мать детей, выжившую после расстрела...
Гюго представляет в третьей главе романа и вождей якобинцев.
Минос, Эак и Радамант
"28 июня 1793 года за столом в этой задней комнате сидели три человека. Стулья их не соприкасались между собою; они сидели каждый за одной из сторон стола, причем четвертая оставалась пустой"."Первый из этих трех человек был Робеспьер, второй – Дантон, третий – Марат".
Автор этого материала может вспомнить ученика,  который, читая роман, восклицал про "триумвиров": "Как же они лаялись!" 
Не правда ли, "лай" в исполнении Марата и Робеспьера - какой-то деланный?
Гюго, питая иллюзии по отношению к Робеспьеру, всё же не может изобразить с симпатией Марата.

Дантон в романе говорит Марату:"...Вы человек подвалов,  а я живу под открытым небом и при свете дня". Вспомним предыдущее занятие, посвящённое Дантону, и подумаем с учащимися, какой смысл вложен в это заявление.
– Но весь вопрос в том, где враг?
– Во Франции его нет, и выгнал его – я! – воскликнул Дантон.
– Нет, он здесь, и я слежу за ним, – проговорил Робеспьер.
– Ну, так я его опять прогоню, – сказал Дантон.
– Внутреннего врага не изгоняют.
– Так что же с ним делают?
– Его уничтожают.
"Робеспьер молча грыз ногти. Он не умел хохотать, не умел улыбаться. Он не знал ни смеха,  которым,  как громом, разил Дантон,  ни улыбки,  которой жалил Марат".
Все же и здесь человечнее всех - Дантон. Жалящая улыбка зловеща, а человек, который не умеет улыбаться, страшен. Марат предупреждает собеседников, что им в конце-концов самим отрубят головы, и он прав, но ещё раньше будет убит он сам..."Возле двери, но с наружной ее стороны, стоял верный страж Марата, тот самый полицейский комиссар с улицы Корделье, которому суждено было две недели спустя, а именно 13 июля, ударить стулом по голове Шарлотту Корде, в эту самую минуту, то есть 28 июня, замышлявшую в Каэне убийство Марата".
  Именно Марат представляет триумвирам приглашённого Симурдэна, "революционного" епископа, которому даются неограниченные полномочия в Вандее, и в том числе по отношению к Говэну. Нам-то это знакомо по собственной истории ХХ века - комиссар над красным командиром.
"На следующий же день было разослано предписание Комитета общественной безопасности, обязывающее объявить во всех городах и общинах Вандеи о неукоснительном исполнении декрета, назначающего смертную казнь за всякое содействие бегству пленных "разбойников" и инсургентов".
Бывший священник прибывает на место, успев защитить командира от сабли вандейца, приняв на себя удар - и Говэн узнаёт своего учителя из тех времён,  когда он, юный виконт, был не знающим лишений отпрыском аристократического рода. "Они сразу же узнали друг друга, как будто расстались не далее как вчера".
"Чем же Говэн хуже других?" -- размышлял Симурдэн и впадал в глубокую задумчивость. Перед ним открывались безграничные горизонты; он переходил от одной гипотезы к другой; все препятствия исчезали; если кто один раз поставил ногу на нижнюю ступень этой лестницы, то ничто уже не может заставить его остановиться; он может только подниматься все выше и выше, он может добраться до звездного пространства. Генерал -- только начальник армии; но великий полководец в то же время повелитель идей; а Симурдэн уже видел в Говэне великого полководца. Он уже мысленно видел -- мечта возносится далеко -- Говэна в океане, преследующим англичан; на Рейне -- отражающим монархическую коалицию; у подножия Пиренеев -- разбивающим испанцев; за Альпами -- восстанавливающим Римскую республику. В Симурдэне скрывалось два человека -- нежный и суровый, и оба эти человека были довольны, так как он видел Говэна одновременно и покрытым славой и внушающим ужас".
Вместе они мечтают о том, за что борются.
Симурдэн "имел при себе декрет Конвента, угрожавший смертною казнью всякому, "кто даст свободу или позволит бежать пленному предводителю бунтовщиков", неограниченные полномочия от "Комитета общественной безопасности" и повеление -- оказывать безусловное повиновение ему, делегату, подписанное именами Робеспьера, Дантона и Марата. Другой, военный, имел только одну точку опоры -- чувство сострадания. Правда, он, кроме того, имел за себя еще руку, разившую неприятелей, и сердце, дававшее пощаду побежденному врагу. После победы он считал себя вправе щадить побежденных". Симурдэн наставляет своего воспитанника:
“Берегись!.. У революции есть враг—отживший мир, и она безжалостна к нему, как хирург безжалостен к своему врагу — гангрене... В такое время, как наше, жалость может оказаться одной из форм измены...”
Он заявляет: «Придет время, когда революция будет рассматриваться как оправдание террора». Говэн возражает ему: «Смотри, чтобы ужас не стал позором революции».

Ожесточение противников достигает апогея. Лантенак трижды в бою мог убить Говэна... А ведь он - двоюродный дед своего врага, и оба это помнят...
   -- Значит, если ты захватишь в плен Лантенака, ты и его пощадишь?
   -- Нет.
   -- Почему же? Ведь помиловал же ты триста крестьян?
   -- Крестьяне сами не знают, что они делают, а Лантенак это отлично знает.
   -- Но ведь Лантенак тебе родня.
   -- Он мне не ближе родня, чем Франция.
   -- И Лантенак старик.
   -- Мне дела нет до его возраста. Изменники возраста не имеют. Лантенак призывает англичан, готовит Франции иноземное нашествие. Лантенак -- враг своего отечества. Поединок между ним и мною может кончиться лишь его или моей смертью.
В августе мятежники в Вандее терпят поражение.
Гюго применяет приём противопоставления замка - прибежища контрреволюционеров и подступившей к нему революционной "необходимости".
"Тургская башня как будто рассматривала гильотину. Она как будто сама себе задавала вопрос: что бы это такое могло быть это нечто, словно выросшее из-под земли? И действительно, оно выросло из земли. В печальной почве зародилось это печальное растение. И действительно, эта неизвестная мстительница, эта свирепая машина-истребительница выросла из земли, обильно политой потом, слезами и кровью, из земли, в которой вырыто было столько могил для невинных и замученных жертв, из земли, в которой превратились в прах столько жертв разного вида тирании, из земли, в недрах которой было скрыто столько преступлений, в виде ужасных семян, – и 93 год сказал старому миру: «Вот и я!» А гильотина имела право сказать старому замку: «Я твоя дщерь».
"С одной стороны - узел, с другой - топор".

И вот замок осаждён "синими". "Белые" поджигают его и спешат уйти по подземному ходу.
Запертые дети обречены на смерть в горящем замке... Но вдруг Лантенак возвращается, чтобы их спасти. И тут же, спустив детей по лестнице, попадает в плен к бойцам Говэна.
Старик спокойно ждёт гильотины... Но Говэн, отправившись к нему в темницу, потрясён.  "Неужели всему миру дано будет то зрелище, что этот храбрый солдат, этот могучий старец, этот обезоруженный боец, скорее украденный, чем схваченный, застигнутый на месте его подвига, скрученный по рукам с собственного его позволения, не успевший еще стереть с своего лба пот благородного усилия, вступит на ступени эшафота, как всходят на пьедестал? Неужели под нож гильотины будет положена эта голова, вокруг которой будут летать, умоляя о пощаде, три души спасенных им ангелочков? И неужели ввиду этой казни, позорной для палачей, предстанет улыбающееся лицо этого старца и краснеющее от стыда лицо республики?"
"Не следует делать зло, чтобы создавать добро".
"Он явился на суд перед кем-то.  Перед чем-то ужасным.  Перед собственной совестью". "Говэн,  республиканец,  верил в республиканский абсолют. Теперь перед ним открывался другой абсолют, высшего порядка. Над республиканским абсолютом возвышался абсолют человеческий".
Узник обращается к внучатому племяннику, думая, что это - его последний разговор:
  -- Не скрою от вас того, что я сделал все, что было в моих силах, для того, чтобы убить вас. Уверяю вас, я сам, лично, три раза направлял на вас орудие. Я сознаюсь, что это было не очень вежливо, но было бы крайне ошибочно предполагать, будто во время войны неприятель должен стараться быть нам приятным. А ведь мы ведем войну с вами, господин мой племянник. Везде только кровь и огонь, и вы даже убили нашего короля. Хорошее времечко, нечего сказать!
"Вы свободны", - говорит Говэн, накидывая на Лантенака капюшон и выпуская его в лес.
И вот за освобождение собственного деда Говэн приговорён к смерти.
"В революции нет ничего страшнее прямой линии". Симурдэн, верный идее беспощадной расправы с врагами, высказался за казнь своего питомца!
Сержант Радуб на суде вступается за командира:
«И когда я узнал, что наш командир спас этого старика от вашей проклятой гильотины - тысячи дьяволов, - я подумал:« Вы, командир, должны получить звание генерала, ты настоящий человек. Отправь его на гильотину! Просто чтобы люди смеялись! Нет, нет, мы этого не допустим».
Итак, революционный трибунал: один  голос - за казнь, другой - против. "Тройка", третий - Симурдэн. 
Говэн пытается осудить сам себя...
"Я забыл сожженные деревни, вытоптанные нивы, зверски приконченных пленников, добитых раненых, расстрелянных женщин; я забыл о Франции, которую предали Англии; я дал свободу палачу родины. Я виновен".
В ночь перед  казнью в незапертую (!)темницу к Говэну приходит его воспитатель... Они вместе опять помечтали о будущем...
"Палач больше не колебался. Он подошел к Говэну, держа в руках веревку.
– Подождите, – сказал Говэн.
Он повернулся лицом к Симурдэну и послал ему правой, еще свободной рукой прощальный привет, затем дал себя связать.
И уже связанный, он сказал палачу:
– Простите, еще минутку.
Он крикнул:
– Да здравствует Республика!"
 Но лишь только Говен лишается головы от удара гильотины, бывший священник кончает жизнь самоубийством. «Две души, две трагические сестры улетели вместе, и та, что была тьмой, слилась с той, которая была светлой».
  Наверняка кто-нибудь из подростков припомнит похожую коллизию в другом романе Гюго: гибель Квазимодо и Фролло...

"Революция пожирает своих детей". Как и героя другого романа, такого же фанатичного своего сторонника - художника, ученика Давида - "первого живописца революции" Эвариста Гамлена. (Даже фамилии главных героев оказались немного похожи). «Он добродетелен: он будет страшен» - говорит о нём один знакомый. Ведь это - и о Робеспьере...
  Гамлен также всецело предан делу революции. Он активнейшим образом участвует в собраниях своей секции Нового Моста в бывшей церкви. "Церковь эта находилась на тесной, мрачной площади, близ решетки Суда. На фасаде, составленном из двух классических орденов, украшенном опрокинутыми консолями и артиллерийскими ракетами, пострадавшем от времени, потерпевшем от людей, религиозные эмблемы были сбиты, и на их месте, над главным входом, черными буквами вывели республиканский девиз: "Свобода, Равенство, Братство или Смерть". Эварист Гамлен вошел внутрь: своды, некогда внимавшие богослужениям клириков конгрегации святого Павла, облаченных в стихари, теперь глядели на патриотов в красных колпаках, сходившихся сюда для выборов муниципальных чиновников и для обсуждения дел секции. Святых вытащили из ниш и заменили бюстами Брута, Жан-Жака и Ле-Пельтье. На разоренном алтаре высилась доска с Декларацией Прав человека".
  Юноша, преклоняющийся перед Руссо, подчиняет революционной коньюнктуре свои работы.
   "На этот раз, однако, Гамлену, которого нужда делала изобретательным, пришла в голову счастливая и, так по крайней мере казалось ему, новая мысль, осуществление которой должно было обогатить торговца эстампами, гравера и его самого. Речь шла о колоде патриотических карт, в которой короли, дамы и валеты старого режима были бы заменены Гениями, Свободами и Равенствами. Он сделал наброски всех фигур, большинство закончил совсем и торопился сдать Демаи те, которые можно было гравировать. Фигура, казавшаяся ему наиболее удачной, представляла собой волонтера в треуголке, синем с красными отворотами мундире, желтых штанах и черных гетрах; он сидел на барабане, зажав ружье между колен и упершись ногами в кучу ядер. Это был "гражданин червей", явившийся на смену валету червей. Уже больше полугода рисовал Гамлен волонтеров, и все с тем же увлечением. В дни всеобщего подъема он продал несколько рисунков. Остальные висели на стенах в мастерской. Пять -- шесть набросков, исполненных акварелью, гуашью, двухцветным карандашом, валялись на столе и на стульях. В июле девяносто второго года, когда на всех парижских площадях были воздвигнуты помосты для вербовки солдат, когда из всех кабачков, украшенных гирляндами, неслись крики: "Да здравствует нация! Жить свободно или умереть!" -- Гамлен, проходя по Новому мосту или мимо ратуши, всем существом рвался туда, к убранному национальными флагами шатру, где магистраты в трехцветных повязках под звуки "Марсельезы", производили запись добровольцев. Но, поступив в армию, он оставил бы мать без куска хлеба".
  Кругом - Париж, поющий революционные песни и клянущийся свободой,  равенство и братством - и в то же время голодный и полный лишений.
  "Ведь им следовало победить во что бы то ни стало. Эта голь перекатная, уничтожившая королевскую власть, опрокинувшая старый мир, этот незначительный оптик Трюбер, этот безвестный художник Эварист Гамлен не ждали пощады от врагов. Победа или смерть – другого выбора для них не было".
  В Эвариста влюблена Элоди, дочь его постоянного заказчика торговца Жюля Блеза.
Мы узнаём из слов матери молодого человека, как часто он менял своих революционных кумиров. Как, впрочем, и вся Франция.
   -- Полно, Эварист: твой Марат такой же человек, как и все, и ничем не лучше других. Ты молод, ты увлекаешься. То, что ты сейчас говоришь о Марате, ты говорил прежде о Мирабо, о Лафайете, Петионе, Бриссо.
   -- Никогда этого не было! -- запротестовал Гамлен, искренне позабыв о недавнем прошлом.
  А Элоди меняла любовников... О прежней пассии:
   -- Он покинул королевство... И сразу поправилась:
   -- ...Францию.
   -- Эмигрант! -- вырвалось у Гамлена.
Так же как Говэн был готов арестовать своего деда, Гамлен говорит матери, что готов донести и на свою сестру. Та прошептала:"Это на самом деле чудовище". Но чудовищное внушила молодому художнику безгранично воспринимаемая революционная идея. Он по-человечески может заботиться о матери,  других людях, когда-то отдал свой хлеб голодной женщине на улице. Мать говорит сыну:«... Не говори мне, что Революция установит равенство; люди никогда не будут равны. Это невозможно, хотя бы вы все здесь перевернули вверх дном: всегда будут люди знатные и безвестные, жирные и тощие». Гамлен не верит.
  Рыцарь революции? Он настоял на суде над человеком, в котором заподозрил бывшего симпатизанта своей Элоди, пылая жаждой отомстить ему. И того казнили, хотя это вовсе не тот, за кого его приняли. Поняв это, Элоди пришла в ужас.
"Тюрьмы были переполнены; общественный обвинитель работал по восемнадцати часов в сутки. Разгрому армий, восстаниям в провинциях, заговорам, проискам, изменам Конвент противопоставлял террор, у богов была жажда". "Боги жаждут" - это лозунг Демулена, знакомого уже учащимся друга Дантона. "Богов узнают по аппетитам", - говорит старый Бротто, человек идей Просвещения, которому противно видеть кровь,  к которой привела радикальная трактовка этих идей. Он говорит Гамлену:«Я люблю разум, но я не фанатик разума. Разум нами руководит и нас просвещает, но когда вы сделаете из него божество, он вас ослепит и заставит совершать преступления». Но "с тех пор, как уроки великого гражданина (Робеспьера) просветили его, он возненавидел атеистов, в особенности если они обладают жизнерадостным, веселым характером, вроде старика Бротто».
Рядом с Бротто - монах Лонгмар, которому тот задаёт вопрос: «Где же милосердный Бог, в которого вы верите?» И далее - «Эпикур сказал: либо Бог хочет воспрепятствовать злу, но не может, либо Он может, но не хочет, либо Он и не может и не хочет, либо, наконец, Он хочет и может. Если Он хочет, но не может, Он бессилен; если Он может, но не хочет, Он жесток; если Он не может и не хочет, он бессилен и жесток; если же Он может и хочет, почему Он этого не делает?»
И Бротто отправили на казнь... Правда, без участия Гамлена, даже заступившегося за него...

  Гамлен "во имя необходимости" участвует в судах над новыми и новыми арестованными людьми, в основном - совершенно безвинными. Лишь дома в обществе Элоди он кратковременно забывается, но и тут во сне видит себя каким-то античным персонажем своих картин.
    "...-Но разве упрочение свободы, победы наших армий, наказание тиранов, разве все эти события не будут вызывать изумление у самых отдаленных потомков? Как же мы можем не поражаться ими?.. Как? Секта санкюлота Иисуса просуществовала около восемнадцати веков, а культ Свободы будет уничтожен, не продержавшись и четырех лет!"
«Веря, —говорит автор, - что на их стороне истина, мудрость, высшее благо, (они приписывали своим противникам заблуждение и зло. Они чувствовали себя сильными: они видели Бога, эти присяжные революционного суда. Верховное Существо, признанное Робеспьером, их озаряло своим пламенем. Они любили и верили ».
Вот и сам Неподкупный: «…на трибуну поспешно поднялся молодой человек, остроносый, рябой, с покатым лбом, выступающим подбородком и бесстрастным выражением лица. Он был в слегка напудренном парике и голубом фраке, обрисовывавшем талию. У него была та сдержанность движений, та рассчитанность поз, которые позволяли одним насмешливо утверждать, что он похож на учителя танцев, а другим - именовать его более почтительно - «французским Орфеем»… Он говорил долго, цветисто и плавно. Витая в небесных сферах философии, он поражал молниями заговорщиков, пресмыкавшихся на земле… Гамлен испытывал глубокую радость верующего, который знает, в чем спасение и в чем погибель».

Так же как Говэн, и Гамлен любит детей. Он берёт на колени ребёнка в общественном саду и говорит ему:"Я ужасен, но чтобы ты был счастлив. И жесток, но для того, чтобы ты был добр..."
Показательна сцена накануне 9 термидора. По Марбефскому саду один идёт Робеспьер. Совсем один, подойдя к мальчику-савояру с сурком и бросив ему монет. "Лицо стало жёстче и на лбу залегла скорбнач морщина".За своим кумиром наблюдает Гамлен."Сколько трудов, сколько страданий, -- подумал он, -- наложили печать на это чело! Как тяжело работать для счастья человечества! О чем размышляет он сейчас? Отвлекает ли его от дел и забот звук горной волынки? Думает ли он о том, что заключил договор со смертью и что недалек уже час расплаты? Изыскивает ли он способы победоносно вернуться в Комитет общественного спасения, из которого ушел вместе с Кутоном и Сен-Жюстом из-за мятежного большинства? Какие надежды, какие опасения скрываются за этими непроницаемыми чертами?"
Сентиментов героя не разделяют другие люди. Они шепчутся:
 -- Вот он, наш король, наш папа, наш бог...
- Диктатор,  предатель, тиран! И на тебя найдутся Бруты.
  А Гамлен продолжает рассуждать про себя:"Я видел твою грусть, Максимилиан; я понял твою мысль. Скорбь, усталость и даже выражение ужаса, застывшее у тебя во взгляде, -- все в тебе говорит: "Пусть прекратится террор и наступит братство! Французы, будьте едины, будьте доблестны, будьте добры. Любите друг друга"... Ну что ж! Я помогу тебе в осуществлении этих намерений; чтобы, мудрый и благостный, ты мог положить конец гражданским распрям, угасить братоубийственную ненависть, сделать палача огородником, который будет срезать не человеческие головы, а капусту и латук, я вместе с товарищами по Трибуналу уготовлю стези милосердию, уничтожая заговорщиков и изменников. Мы удвоим нашу бдительность и суровость. Ни один виновный не ускользнет от нас. И когда голова последнего врага республики падет под ножом, тогда ты сможешь быть милосердным, не совершая преступления, и установишь во Франции царство невинности и добродетели, о отец отчизны!"
  Святая простота?
 "-- Либо я вернусь к тебе победителем, либо не вернусь совсем. Прощай!" - говорит Эварист Элоди девятого термидора...
  Гамлен становится свидетелем последних действий Робеспьера в Коммуне и его ареста войсками Конвента и ранения. Он тут же пытается зарезаться,  но промахивается, поранив пальцы, и, арестованный и перевязанный, попадает на скамью подсудимых,  на которой ещё недавно сидели те, кого он отправлял на смерть...
  «Туда тебе и дорога, кровопийца!» - слышит он на улице по пути на казнь.
Перед казнью:  "Я заслуживаю смерти, -- думал он. -- Все мы поделом терпим поношения, которыми в нашем лице осыпают Республику и от которых нам следовало оградить ее. Мы проявили слабость. Мы грешили снисходительностью. Мы предали Республику. Мы заслужили свой жребий. Робеспьер, безупречный, праведный Робеспьер, и тот повинен в кротости и в снисходительности; он искупил эти ошибки своим мученичеством. Подобно ему, я тоже предал Республику; она погибает; справедливость требует, чтобы я умер вместе с ней. Я щадил кровь других; пускай же прольется моя собственная кровь! Пусть я погибну! Я это заслужил..."
  Что это - алиби висельника?

  Элоди в романе - как воплощение изменчивого фавора истории. Не прошло и полугода с дней термидора, а у неё уже - новый избранник, Демаи, преуспевающий теперь нувориш. В театре, куда они приходят с сестрой Гамлена, поют гимн термидорианцев и сбрасывают бюст Марата.
   "В зрительных залах решительно всех театров на колонне или на цоколе стоял бюст Марата; в театре Фейдо этот бюст возвышался на пьедестале в одной из ниш, расположенных по обе стороны рампы.
   Во время исполнения оркестром увертюры из "Федры и Ипполита" какой-то молодой щеголь крикнул, указывая на бюст концом трости:
   -- Долой Марата!
   И весь зал подхватил:
   -- Долой Марата! Долой Марата!
   Из общего гула вырвались отдельные красноречивые возгласы:
   -- Позор, что этот бюст еще здесь!
   -- Гнусный Марат, к стыду нашему, царит еще повсюду! Количество его бюстов не меньше количества голов, которые он хотел отсечь.
   -- Ядовитая жаба!
   -- Тигр!
   -- Черная змея!
   Вдруг какой-то франт взбирается на выступ ложи, толкает бюст и сбрасывает его. Осколки гипса падают на головы музыкантам под рукоплескания всего зрительного зала, который подымается и стоя поет "Пробуждение народа":
   Народ французский, все мы братья!
   Среди наиболее восторженных певцов Элоди узнала красивого драгуна Анри, прокурорского писца, свою первую любовь".
  О Гамлене вспоминают его коллеги в гравёрной мастерской.
       "-- Гражданин Блез, у меня остались еще два -- три рисунка Гамлена, которые вы дали мне гравировать. Надо ли с этим поторопиться?
       -- Совершенно незачем.
       -- Кстати о Гамлене: вчера, проходя по бульвару Тампль, я видел у одного старьевщика, лавка которого помещается как раз напротив дома Бомарше, все полотна этого несчастного, в том числе его "Ореста и Электру". Голова Ореста, похожая на Гамлена, прекрасна, уверяю вас... голова и плечо великолепны... Старьевщик мне сказал, что он продает эти холсты художникам, которые заново будут писать на них свои картины... Бедняга Гамлен! Из него, быть может, выработался бы первоклассный живописец, не займись он политикой.
       -- У него была душа преступника! -- возразил гражданин Блез. -- Я вывел его на чистую воду вот на этом самом месте, еще в ту пору, когда он не давал воли своим кровожадным инстинктам. Этого он никогда не мог мне простить... О, это был редкий мерзавец!
       -- Бедняга! Он был искренен. Его погубили фанатики."

..."Это книга полна исторической правды",  - отметил историк французской революции Олар,  назвав героя историческим типом. В романе уже нет пафоса революционной эпохи, а есть спокойный, по возможности объективный анализ того, что происходило.
  Не очень понятно,  но есть всего две французские экранизации романа Гюго. И ещё мюзикл Барбеливьена(второе название - "Вандея-93"). Об интерпретациях в разных видах искусства романа Франса автор не располагает информацией.
Вопросы учащимся: Итак, что поняли в круговерти этого страшного года сначала Лантенак, а потом - Говэн? Понял ли это Гамлен? (А ведь, кажется, это в последний момент понял и Робеспьер, когда, будучи приговорён к гильотине, отказался просить о помощи своих сторонников... Или посчитал, как Гамлен, что "грешен тем, что мало вешал?")
Информация к размышлению: бывший священник Симурдэн был любимым героем недоучившегося семинариста Джугашвили (известного затем как Сталин).

И, по словам Гюго - "Истина и справедливость парят над революциями, подобно тому, как звёздное небо возвышается над бурями".