Путешествие одиннадцатое

Алёша никогда не слышал, чтобы родители хвалили или ругали колхозную жизнь. Они воспринимали её просто, как данность. Может и не в присутствие Алеши, а где-то за картами, или за кружкой домашнего пива, разве что рассказывали о ней, с оглядкой, вот такой незамысловатый анекдот.
Живут в деревне старик со старухой. Устав от постоянных разговоров о близком коммунизме, понимая, что им до него никак не дотянуть, решают на семейном совете, что поедет дед в Москву, пойдёт к Хрущеву и узнает всё в точности. Добрался до Москвы и до Кремля, и к Хрущеву попал. И завязался у них такой разговор: «Никита Сергеич, ты бы мне и моей старухе просто, по-крестьянски объяснил, что такое коммунизм?» «Давай, попробую, - и подводит его к окну, — вот, видишь стоит моя «Чайка», а рядом «Чайка» Брежнева. Вот когда между ними будет стоять твоя «Чайка» это и будет коммунизм». Поблагодарил мужик, купил связку баранок, домой вернулся, щей похлебали, а старухе прям не терпится: «Видел Никиту? Узнал про коммунизм?» «Всё узнал. Давай я тебе по -простому объясню. Видишь у печки стоят мои валенки, а рядом твои? Вот когда между ними буду стоять валенки Хрущева, тогда и будет коммунизм».
Попробуем в рамках наших путешествий восстановить и, хотя бы приблизительно, решить эту самую простую, скорее, житейскую, чем арифметическую задачу: итак, что же у нас в графе «дано»?
После того, как организовался колхоз, Люба стала дояркой. Ферму толокой поставили, как и было, к сожалению, заведено тогда на берегу реки, используя для этого надворные постройки, брошенные своими же односельчанами, выехавшими в первые годы послевоенной неразберихи на постоянное жительство в Латвийскую ССР, или оставшиеся от тех хозяев, кто попал под то самое секретное постановление и отправился в Сибирь. Следует оговориться: ферму срубили явно не по-хозяйски, на крутом берегу, красоты местности она не добавила, а вот мучений принесла много. Здание получилось довольно длинным, поскольку сначала располагались конюшни, а уже потом шло собственно помещение, где содержались коровы. Доярок решили, будет две, а коров в итоге набралось больше двадцати: по двенадцать на каждую. Поскольку молоко - продукт более чем скоропортящийся, если его не охладить, то поодаль срубили небольшой домик, где этот продукт и должен был превращаться в товар: творог, сметану, масло, ибо системы сбора и сбыта молока в районе не было ещё никакой, она только создавалась, а готовую продукцию можно продать на рынке, что и было поначалу практически единственным источником дохода колхоза, позволявшим хотя платить налоги и покупать самое необходимое: те же веялки, плуги, бороны, телеги, бидоны, сбрую, соль-лизунец и прочую необходимую в хозяйстве мелочь. Надо сказать, что при всем том эти фермы, именовавшиеся «молочно-товарными», были таковыми не только на бумаге, но и по сути. И в зависимости от того, кто и как на ней хозяйничал, таков был и товар. Уже после, уже на новой ферме, когда рядом, в десяти километрах, построили маленький молочный завод и молоко из близлежащих хозяйств без переработки, просто охлаждённое, пошло туда, то творог и сметана, минуя райцентр и даже областной город, отправлялись в известные дни в один и тот же магазин в одном из районов Ленинграда. А там, прямо скажем, весьма привередливые хозяйки из числа ещё петербурженок приходили именно за ними, предпочитая молочной продукции с больших промышленных комбинатов.
Здесь, на первой ферме, у Любы появилась ещё одна возможность убедиться в справедливости её одного из главных жизненных принципов, состоящего в том, что её, сироту, Бог не оставит и в обиду не даст. В то же время это был и один из первых жизненных уроков Алёши в самой главной науке на земле, которая состоит в том, что, говоря евангельским языком, ни один волос не падает с головы человека без воли Божьей. Старший брат Николай решил покатать братика верхом на коне. Сёдел в таких случаях, как правило, не было и в помине, хорошо, если стелили на круп старую фуфайку, а то и так. Не успели они тронуться с места, как ветром подхватило белые марлевые полотнища, развешанные для просушки на верёвке, и конь от испуга встал на дыбы, чтобы ринуться прочь, а горе-всадники полетели наземь, при этом Николай отделался синяками, Алёша – испугом, а у Любы похолодело в груди.
Уж коли речь зашла о ферме и о молоке, то, вероятно, будет уместно маленькое отступление. В Загорье, да и в тысячах других деревень, пожалуй, особенно в летнее время, колодцы существовали не только для того, чтобы набирать воду. Они позволяли сохранять молоко, чтобы потом превращать в те самые творог, сметану и масло. Сыр в этой местности варить как-то было не принято, а слово «сепаратор», думаю, многим не было знакомо вообще и воспринималось бы, услышанное в разговоре, чуть ли не как ругательное. И в обиходе по-прежнему оставались старые, добрые, привычные примитивные приспособления. Промышленность раньше и выпускала для этих целей лужёные стальные цилиндры-отстойники с крышкой. Они имели специальное отверстие сбоку в самом низу, почти у дна, которое затыкалось. А ещё было специальное стеклышко-окошко рядышком со сливом на высоту примерно сантиметров десять, через которое хозяйки видели, сливая, где заканчивается молоко и начинаются сливки. Привязанные за веревку и наполненные молоком эти цилиндры опускались в колодец и, набирая воду при помощи журавля, приходилось ухитряться сделать это так, чтобы не колыхать сильно эти самые цилиндры и не перемешать молоко. Аккуратно вытащенный цилиндр давал возможность слить отстоявшееся молоко и уже потом, через горловину, оставшиеся внутри сливки, и так до следующей дойки. На двадцати коровах это бы уже не сработало, и сепаратор, а заодно и центрифугу для определения жирности молока колхозу купить пришлось.
Люба, как и её напарница, вставала на рассвете, наскоро что-то холодное съедала, доила свою корову и уходила на ферму, где предстояло вручную подоить двенадцать коров. И так три раза в день и триста шестьдесят пять дней в году. Они приходили на ферму, где большую часть года работать приходилось в полумраке, поскольку маленькие окна-бойницы, засиженные к тому же мухами, света практически не давали, а единственным подспорьем был фонарь типа «летучая мышь». А ещё для этого нужно было иметь, конечно, навык, но самое главное – очень крепкие руки, потому что и корова корове – рознь, и, если некоторые молоко отдают легко, но есть и такие из которых его нужно выдавливать чуть ли не клещами. В домашнем хозяйстве от них стараются избавляться, на ферме это даже не обсуждалось.
После дойки коров нужно покормить, а сено для них зимою хранилось прямо на улице, в стогах. В случае снега или метели их заметало, и нужно было откапывать, а в случае оттепели сено смерзалось, и его приходилось отковыривать. Покончив с кормлением, коров поили. Опять же зимою, взяв коромысло, доярки шли на реку, где устроена прорубь. Хорошо, если конюх уже обновил её после ночного мороза, если нет, -бери топор и руби. Правда, они приспосабливались к ситуации, используя проверенный деревенский метод, когда по размеру полыньи сколачивается деревянный щит, а к нему прибивается старая фуфайка ли негодный кафтан. Это помогало, когда завивала вьюга, да и лёд намерзал в такой полынье чуть тоньше, но большой разницы: рубить пять сантиметров льда или восемь уже не было. А потом, с двумя ведрами на коромысле, по утоптанной в снегу тропинке, с которой то и дело соскальзывают ноги, вверх на кручу, с которой тебя сдувает колючий ветер, снежинки примерзают к векам, а двое женщин наперекор им гнут своё и бредут в дальний угол к своим коровам, каждая из которых за сутки выпивает минимум два ведра, да ещё и находятся такие, что норовят его опрокинуть. Двенадцать раз туда-обратно утром, двенадцать вечером в любую погоду. Управившись с этим, коровник надо почистить от накопившегося за ночь свежего навоза, а потом, вымыв руки и переодевшись в чистый халат, приниматься за перегонку молока.
Ну вот, кажется, и всё. Пока бредёшь без дороги километр до дома, можешь отдохнуть, поскольку дома надо заняться своей домашней скотиной, приготовить еду, а прочую женскую домашнюю работу за тебя тоже никто не сделает. Глядишь – и пора уже снова идти на ферму на вечернюю дойку. И так изо дня в день, круглый год, девять лет подряд без выходных, где слово «отпуск» выглядело бы, как издевательство. В том числе и тогда, когда женщина на последних сроках беременности, а три дня на то, чтобы родить Алёшу в роддоме райцентра фактически раньше срока и то дали только потому.… А кто его знает почему? Могла бы родить и на ферме.
Вполне вероятно, что где-то там: в районе, в области, а, уж тем более в Москве, работали в правительстве люди, которые искренне заблуждались, полагая, что все в деревне живут именно так, как это снимают в кино, например, в «Кубанских казаках». Поскольку, если они заблуждались не искренне, или не заблуждались вообще, то грош была им цена, как руководителям. Правда, чтобы почувствовать разницу, Любе не было нужды сравнивать с кино, которого они тогда и не видели вовсе.
К тому времени, как в их семье появился Сергей, появились и первые попытки наладить сбыт молока. Первый молокоприёмный пункт, а, точнее ближайший, в четырёх километрах, оказался на территории Латвийской ССР. Туда и начал Сергей возить молоко на телеге в бидонах, по той самой дороге, где грязь в непогоду была по тележную грядку. Разницы куда везти не было: страна-то одна. Страна-то одна, да жизнь складывалась разная, начиная с того, что хлеб, сахар, мука, крупа, да всё, по сути, стоило в Латвии дешевле, чем на Псковщине. После полупустых полок их сельповского магазина, там сельповский магазин выглядел уже вполне прилично. Даже дорога за административной границей, пусть и грунтовая, но была ровнее и её даже иногда грейдировали. Да и колхозы, а, особенно, совхозы снабжались в соседней республике куда как лучше. На примере прибалтийских республик Москва создавала что-то вроде буферной зоны на границе с европейскими странами, о чём живущие в глубинке России, и за чей счёт всё это и делалось, чаще всего даже не подозревали. Надо ли удивляться, что после того, как исчез сталинский запрет на выдачу паспортов колхозникам, из Загорья и окрестных деревень постепенно, исподволь, а в итоге достаточно массово начался отток семей в соседнюю республику. Кто переезжал в близлежащие деревни и поселки, перевозил и свои дома, кто решался пытать счастья в городках, а, особенно в Риге, те бросали всё, кроме того, что увозили с собою. В итоге в латвийской столице даже стала бытовать шутка о том, что пыталовских, или «абренских», по названию уездного центра в годы буржуазной Латвии, здесь больше, чем остальных русских.
С этим парадоксом требовалось что-то делать, но делать опять стали не то…