Баинька

Мне шесть лет. Зима. Папа везет нас с мамой из теплого Казахстана на Урал. Он только что демобилизовался со службы в пограничных войсках.
На малой станции посёлка Быньговский поезд Свердловск-Нижний Тагил стоит всего две минуты. Мы сначала выбрасываем узлы, потом катимся сами в сугробы у железнодорожного полотна. Приехавших ждет небольшой старенький автобус. Холодно, окна в автобусе покрыты ледяными узорами. Пассажиров оказывается много, и от нашего дыхания в салоне скоро становится тепло. Мама развязывает на мне свою пуховую шаль, снимает варежки. Я смотрю в окно на сумеречный лес в снегу, мне страшно, я все ближе прижимаюсь к теплому маминому плечу.
Мы едем к папиной маме в горняцкий поселок Левиха. Мое первое воспоминание от встречи с новой бабушкой и новой жизнью возвращает меня в тот зимний вечер. В большом, двухквартирном деревянном доме мы собираемся все на кухне. Горит теплый свет, трещат дрова в печке. На печке в чугунке варятся пельмени. Бабушка откидывает несколько досок в полу и спускается в неглубокий подпол. Достает оттуда соленые рыжики, огурцы, моченую клюкву. На столе стоят пироги с черемухой, шаньги с картошкой. Начинается неспешный ужин. За столом незнакомые мне лица, больше все бабушкины подруги.  После чарки кто-то затягивает уральскую «рябинушку». Меня уносят спать в бабушкину комнату, кладут на кровать рядом с жарко натопленной голландкой.
Мать отца, мою новую бабушку, звали Клавдия Александровна. Моя мама почему-то звала ее баба Клаша. А мне было сказано называть ее бабинька. Но слово это казалось мне несуразно длинным, и у меня всегда выходило «баинька».
На сегодняшний день помню я о баиньке только то, что Клавдия Александровна и мой дед Михаил Дмитриевич были в гражданскую красными партизанами, а посему воевали с белыми не на живот, а на смерть. О них даже написано в книге «Были горы Высокой». Книгу эту привезла мне в Америку моя двоюродная тетка.
Деда я никогда не видела, он работал начальником овощехранилища и умер, когда отец мой был уже на фронте.  А на фронт отец ушел пацаном, только закончившим школу, в 17 лет. В тот день дед принес домой пузырек тройного одеколона, из него и налили в рюмки, с ним и проводил он сына на войну. Отец воевал на юге Казахстана, потом в Китае с гоминдановцами. После войны остался служить там же, в приграничном с Китаем городке Панфилове. Там я родилась и провела свои первые 6 лет жизни.
По рассказам мамы, за бабой Клашей водился страшный грех: она получала пенсию за якобы погибшего на фронте сына, то есть моего отца. Как ситуация разрешилась, когда мы всей семьей приехали в Левиху, остается в туманном прошлом.
Маму мою баинька невзлюбила сразу. Чувства эти вскоре стали обоюдными и рикошетили не только по моему отцу, но и по мне.
В бабушкиной комнате я спала всего одну, первую, ночь. Потом меня перевели на диван в зале, так называлась семейная комната. У родителей была отдельная небольшая спальня.
Диван, на котором я спала, стоял напротив телевизора, но смотреть мне вечерами не разрешалось. Отвернувшись к стене, я долго не могла уснуть, слушая все, что показывалось. Именно тогда, в школьные годы, я полюбила хоккей. Уже позже, повзрослев, смотрела с отцом все матчи и горячо болела за наших хоккеистов, которые стали к тому времени важной частью моей жизни.
У баиньки, кроме моего отца, была еще старшая дочь Фаина. Она жила в Москве с мужем и двумя дочерьми. Работала Фаина главным бухгалтером в большом гастрономе. По рассказам, она все время подбивала балансы, сводила цифры и писала отчеты. Эта загадочная тетя присутствовала в моей жизни посылками для баиньки. В посылках были невероятной вкусноты продукты: вафли, икра, колбасы, крупы, конфеты в золотых обертках, консервы всяких сортов и прочая недоступная нам снедь. Продукты эти предназначались только для баиньки. Она ела их отдельно за кухонным столом обычно перед тем, как мы садились за свою трапезу. Еду она себе тоже варила отдельно. Я старалась в кухню в это время не заходить. Помню до сих пор запах супа с лососевыми консервами, гречки с тушенкой, копченой колбасы.
Загадочную тетю Фаю-бухгалтершу я увидела, когда училась в 4 классе. Меня повезли в Москву на предмет медицинского диагностирования. Я была готова пойти к любым врачам, только бы поехать в Москву. До сих пор помню голос диктора в поезде:«Поезд прибывает в столицу нашей Родины Москву». Страшно было дышать, шевелиться, смотреть на пассажиров, главное было не пропустить, когда же появится столица.
Тетя Фая жила со своим вторым мужем и младшей дочкой Галиной в Тимирязевской академии, там работал муж тети Фаи, дядя Миша. Их квартира была на втором этаже старого деревянного дома, где на каждом этаже жило по 4 семьи. Во дворе стоял большой деревянный стол, за которым вечерами играли в карты, грызли семечки и просто сидели за соседскими долгими разговорами.
Дядя Миша был добрейшим человеком. Невысокого роста, толстенький и всегда улыбающийся весельчак, он работал в одной из лабораторий Академии, но не научным сотрудником, а техническим помощником. В чем конкретно заключалась его работа, я так никогда и не поняла, помню только его стол, заставленный разными кактусами, которых я никогда до приезда в Москву не видела. Там я впервые увидела негра, звали его Карузо. Кожа у него была такая темная, что отдавала синевой. Я долго не могла привыкнуть к Карузо, старалась не подходить близко и не смотреть в открытую на его лицо. Он над моим страхом подсмеивался, а как-то раз схватил меня в охапку. Я так орала, что прибежали из соседних комнат. Карузо растерялся, просил прощения у дяди Миши, а тот только смеялся и говорил, что меня надо приручать постепенно. В конце концов мы с Карузо подружились, и я долго хранила фото с ним, на котором его темное лицо было едва различимо.
Тетя Фая была очень строгой, даже сердитой, я ее боялась больше всего на свете. Ей даже не надо было ничего говорить, только посмотреть в мою сторону, чтобы я вжалась в стул или в стену. Умерла она, когда я уже закончила школу. Дядя Миша вскоре женился на веселой хохотушке и прожил с ней много счастливых лет.

Диагноз мне поставили в тот московский приезд загадочный: лямблии в печени. Я их представляла смешными человечками в виде гномов, а печень таким большим замком, где они все дружно жили.
После этой поездки баинька выросла в глазах всей семьи, она спасала внучку, которую кстати не очень любила. Причина этой нелюбви крылась в моей особой близости к бабушке Нюре, маминой маме. Баба Клаша считала, что та воспитала меня неправильно, я была всезнайкой, выскочкой и дерзила старшим. Как было на самом деле, мне судить трудно. Нелюбовь ко мне вскоре ослабла, так как у меня появился брат Саша. Он и взял баинькину любовь на всю ее оставшуюся жизнь. Ему доставались сладости из московских посылок, тонкие кружочки колбасы и бутерброды с набросанными на них красными шариками икринок. Саша прожил с ней в неге не один год.
Баинька была превосходной собирательницей грибов, любила ходить по ягоды, знала как распознать следы зверя на лесной тропинке и какую травку собрать для недуга. Ее любимыми цветами были незабудки, нашедшие приют в крохотном болотце около поселкового пруда. Где бы я ни жила, везде разводила садик, но вот незабудки удалось посадить только уже приехав в Калифорнию. Каждую весну они несмело начинают цвести во мху под елкой, тень от которой и заменяет им болотце. Баинькины цветы.
В тот год, когда я закончила школу, родители вместе с еще двумя семьями уехали на комсомольскую стройку в Белоруссию, в молодой город калийщиков Солигорск. Я к тому времени уже успела поступить в Свердловский педагогический институт, и из родных у меня осталась только баинька в Левихе. Отношения наши с годами не потеплели, и даже мое одиночество и тоска по родителям не смогли заставить меня ездить к баиньке.  Бабу Клашу вскоре забрала в Москву тетя Фая, и я ее больше не видела и, признаться, не думала о ней. Молодость эгоистична, она быстро наполняется новыми людьми и впечатлениями. Через год я перевелась в Минский институт иностранных языков, и баинка осталась за бортом моей новой жизни.
В один из слякотных зимних дней я садилась в автобус, чтобы навестить в Солигорске родителей. На переднем сидении я неожиданно увидела отца. Лицо его осунулось, в глазах не было жизни. Он возвращался с похорон баиньки.