Данное произведение целиком и полностью является художественным вымыслом автора. Все персонажи: имена, фамилии, упомянутые в данном произведении, не имеют никакого отношения к реально существующим персонам. Совпадение же может расцениваться только чистой случайностью, для придания произведению духа современности.
Если тебе кажется, что жизненный путь подошел к концу, не спеши умирать. Возможно, через мгновение твоя жизнь повернется таким боком, что к тебе вновь вернется молодость, а вместо похорон, близкие и друзья соберутся на твоей свадьбе.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ОНО СЛУЧИЛОСЬ
….А случилась это еще в октябре, героине этой удивительной истории в виду своего преклонного возраста было совсем не до предстоящих праздников. То ли предчувствие конца света, то ли предчувствие собственной кончины, толкнуло её совершить ту безрассудную покупку, которая и стала отправной точкой, начавшейся фантастической истории.
Обожженный паяльной лампой, и покрытый особым мебельным лаком сосновый гроб, который она купила у деревенского столяра Мирона, стал для Максимовны последней покупкой, которую она совершила в теле немощной старухи.
Присев у окна, она на какой–то миг отключилась от реальности и сама того не замечая, погрузилась в омут былых воспоминаний тех счастливых дней, когда она была молодой, красивой, и до безумия желанной. Ходики на стене уже давно отсчитывали двадцать первый век, но душа — душа жила теми днями, когда она была здорова и крепка телом.
Непонятный треск и сноп искр, который исходил с улицы, заставил Максимовну отвлечься от созерцания фотокарточек. Отодвинув занавеску, она чуть ни лишилась дара речи. Чистой воды «Армагеддон» почти стучался к ней в окно.
Там в проводах линии электропередач, которая проходила невдалеке от ее дома, запуталось нечто такое, от чего её мозг начал плавиться. Несколько секунд предмет больше похожий на оцинкованный таз из деревенской бани, осыпало искрами и трясло разрядами тока. Он трещал. Он гудел, как трансформатор электросварки, а магниевые искры летели во все стороны, словно это был огромный новогодний фейерверк.
В какой–то миг «тазику» удалось вырваться из объятий высокого напряжения, и он упал на землю. Словно огромное колесо НЛО, покатилось с горы в направлении дома. Максимовне показалось, что вот — вот и инопланетная громадина снесет старенькую хатку, оставив на её месте груду раскуроченных бревен. Старуха зажмурилась. Но в этот миг, «тарелка» подмяв под себя дощатый забор, завалилась на «брюхо». Дым рассеялся и тогда, Максимовна сквозь кухонные стекла увидела мерцающий огнями неопознанный летающий объект. Он лежал в огороде посреди грядки с капустными кочанами и испускал струйки сизого дыма.
Вдруг аппарель инопланетного агрегата с шипением открылась. Сердце старухи затрепетало от вброса адреналина. Яркий белый свет залил окрестность, и, она увидела их. Это были самые настоящие пришельцы, о которых столько писали в газетах и журналах. Да — это были реальные инопланетяне с чужой цивилизации. Два существа с тонкими длинными ручками, были похожи на людей больных дистрофией. Они потрепанные блуждающими токами «Фуко», выползли из агрегата. Глотнув, воздух чужого отечества, тут же были сокрушены ударной дозой деревенского кислорода.
«Что бляха медная, — сдохли, — сказала сама себе Максимовна, — Так вам и надо — басурмане хреновы».
Гости нашей планеты немного полежали, пока их инопланетное сознание не вернулось в их головы. Достав какой–то странный прибор, они принялись чинить «тарелку», торкая длинный металлический шнурок в различные места «поджаренного» электрической дугой НЛО.
Пришельцам так пришлась по вкусу земная атмосфера, что они скинули с себя скафандры, представ перед взором Максимовны, в истинном инопланетном обличии.
Бабская природа при виде особей мужского пола, пришла в восторженный трепет.
«Ха, так енто же мужики — мать их ети», — сказала она в голос, увидев у гостей странные отростки, которые своей формой напоминали грибы опята.
Пришельцы, ничего не опасаясь, и не стесняясь, как у себя дома, обошли несколько раз аппарат, ощупывая его потрепанные электричеством бока. Убедившись в его целостности и исправности, они перенесли взор на диковинные для них растения, которые торчали из матушки Земли в виде капустных кочанов.
— Борщ — орщ — орщ, — сказал один из гуманоидов.
— Щи — щи — щи, — ответил другой, одобрительно покачивая головой. Максимовна, наблюдая за непрошенными гостями, глубоко вздохнула, и обратилась к кошке:
— Смотри Мурка, сейчас эти гады наш урожай начнут приватизировать! Чего только не придумают эти гуманоиды, лишь бы у народа его кровное стырить. Вчера ось на машине милицейской приезжали. Сегодня прикидываются пришельцами. Вот я им бляха медная, сейчас устрою голубцы в сметане.
«Жаба» проснулась в груди старухи, схватив ее за горло. Максимовна взяла ухват, который стоял возле русской печи, и тихо — по-партизански, вышла на улицу.
Над деревней, висела полная Луна и смотрелась она, словно лампочка «Ильича». Было видно всё — как на ладони. Старуха, прячась за сараем, словно призрак, короткими перебежками, подкралась на дистанцию броска.
Ночь была тиха и безветренна, словно по Гоголю. Только где–то вдалеке из сельского клуба доносилась легкая музыка, да разноголосье пьяной молодежи. На другом конце села, чуть слышно играла гармонь, и ничего не предвещало о предстоящем межгалактическом конфликте.
— Хенде хох! — проорала старуха, не придумав ничего лучшего. — Скотобазы ваша мать — не ожидали?
Внезапность, напор, и бесстрашие старухи, ввергли пришельцев в полный ступор. В пылу атаки, она неизвестно откуда нашла в себе силы, и подхватила пришельца на ухват. Слегка приподняв его, словно охапку сена, Максимовна прижала его к звездолету. Гуманоид что–то закричал. Болтая ножками, он устрашающе стал вращать грибообразным «светляком», стараясь хоть как-то напугать Максимовну. Но все его усилия были тщетны. Попытки вырваться из рук бывшей партизанки, терпели фиаско. Окрыленная победой Максимовна, крепко держала внеземного агрессора на ухвате, и улыбалась, обнажив единственный во рту зуб.
— Загрызу гадина, — сказала она, выпучив для убедительности глаза.
Второй гуманоид внезапно выскочил из-за неопознанного объекта. Увидев своего соплеменника в позе распятого «чугунка», он бросил сорванный кочан, и, выхватив «бластер», как стебанёт в сторону Максимовны пучком лучистой энергии так, что её чуть не схватил инфаркт.
Голубая молния вылетела из «чудо оружия», и попала в черенок ухвата. Ослепительно синее пламя, словно змея, обвила деревянную палку, и, разбрасывая искры, разрубила черенок в нескольких местах. Пришелец пал на грядку. Старуха, парализованная неземным оружием, на какое-то мгновение, окаменела среди своих кочанов в позе гипсовой фигуры Ильича, которая стояла с протянутой рукой напротив правления колхоза.
Ошеломленные представители чужой цивилизации, похватав пожитки, вползли обратно в «тазик». Через мгновение, вся эта металлического цвета конструкция, бесшумно поднялись над деревней, и странно присвистнув, скрылась, уносясь в далекий космос.
Скованная невиданной космической силой Максимовна, простояла среди огорода до самого утра, пока солнце не появилось над горизонтом. Оцепенение покинуло её тело, и старуха глубоко вздохнув, завалилась на землю:
«Вот же басурмане хреновы! Еще раз суньтесь, я вам роги поотшибаю», — сказала она, разминая затекшие за ночь ноги.
Старуха подняла остатки бытовой утвари, и в этот миг её глаз поразила удивительно светлая искра. Она увидела нечто такое, что одномоментно перевернуло её жизнь с ног на голову. Ну или наоборот. На ржавых, почерневших, от времени вилках ухвата, висела золотая цепочка, на которой болтался невиданной красоты огромный лучезарный кристалл, похожий на часть подвески хрустальной люстры, вправленный в филигранную, и замысловатую оправку.
Как обыкновенная советская женщина, Максимовна, не могла пройти мимо такой драгоценной находки. Окрыленная удачей, она тут же нацепила его на шею.
«А ну и хрен с ним, с ухватом этим», — сказала сама себе. — «Сколько мне той жизни–то осталось? И как говорит председатель: «Если счастье лезет вам в подхвостье, не стоит отталкивать его ногой».
Так — с того дня и начались в деревне Горемыкино невиданные приключения инопланетного характера.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ВТОРАЯ МОЛОДОСТЬ
А ночью у старухи страшно разболелся последний зуб. Боль донимала её до самого утра, и лишь забрезжил рассвет, а стрелки ходиков приблизились к восьми, дверца на часах со скрипом открылась. Деревянная кукушка, высунувшись из «скворечника» и пропищала восемь раз:
«Ку–ку, ку–ку, ку–ку, ку–ку».
— Хрен тебе в руку, — передразнила её старуха. После чего, приняв утреннее омовение и натянув чистые панталоны с начесом, направилась через всю деревню на фельдшерский пункт.
— Здрасте вам, — улыбаясь, сказала фельдшерица, увидев первого пациента.
— Ну, здоров — коли не шутишь, — ответила Максимовна.
— Что у вас бабушка болит?
— Жуб, — скупо ответила Балалайкина, держась рукой за щеку.
Фельдшер по имени «Светка–пипетка» была не из местных. Каждый день она приезжала из соседнего города, на старом «горбатом Запорожце», распугивая местных гусей страшным ревом выхлопной трубы. За скромную зарплату, десяток яиц, да килограмм сала, оказывала она местным, страждущим здоровья, медицинскую помощь. Её длинные спортивные ноги, четвертого размера бюст, конопатое, но не лишенное красоты лицо, стали теми «объектами», которые запустили в деревне процесс не контролируемого кобелирования мужского населения.
Механизаторы, дояры и прочие одинокие самцы, жаждущие секса, почуяв природную зрелость, каждый день ошивались вокруг фельдшерского пункта, в надежде завладеть девичьей плотью.
— У меня мать его — жуб болит, окаянный! Задолбал он меня Швета — спасу нет! — сказала Максимовна. — Ты мне его фыдери к щерту.
Фельдшерица, с видом профессора стоматологии, усадила бабку на «козла» (гинекологическое кресло), которое стояло в акушерском пункте со времен Брежнева. Наставив лупу, она заглянула старухе в рот. В тот же миг, она как-то дернулась и упала на пол вместе со стулом.
— Ну, ни хрена себе! Это бабушка, просто офигеть можно, — сказала Пипетка, выпучив глаза. -Я баба Маша, такую канитель, как у вас, первый раз вижу!
— Ну, и что ты там такое видишь?..
— Вижу! Зубы у вас растут новые — вот что вижу!..
И действительно, в глубине ротовой полости у восьмидесятилетней старухи, словно у ребенка, резались молодые белые жемчужины зубов.
Отойдя от шока Пипетка, схватила с полки пузырек, и накапала сорок капель валерьянки. Плюхнув в мензурку немного медицинского спирта, она выдохнула воздух, как это делают бывалые алкоголики, и залпом проглотила снадобье. Закусив лекарство соленым огурцом местного посола, Светка глубоко вдохнула, и умиленно прищурив глаза, расплылась в блаженной улыбке:
— Придется вам бабуля, немного здесь посидеть. Сейчас сюда главврач приедет. Она вас осмотрит, — сказала Пипетка, улыбаясь, словно новоявленный нобелевский лауреат.
Слегка захмелев, Фельдшерка, достала смартфон и ехидно улыбаясь, сказала:
— А давайте Мария Максимовна, мы с вами на память селфи сделаем. Посмотрим, сколько лайков наберет ваше фото с новыми зубами.
Старуха вспылила. Мудреные слова «селфи», «лайкнуть», запустили в её мозге образы сексуальных извращений.
— Я тебе сейчас такое селфи сделаю, шалава ты беспутная! Лайкать тебе не захочется! А ну, признавайся, что ты там такое увидела!? — спросила старуха, глядя, как фельдшерица, заходила по фельдшерскому пункту, бормоча под нос, загибая при этом пальцы.
— Да, вы бабуля, не волнуйтесь! Все будет нормалек! Подождите, сейчас, скорая помощь приедет!..
— Ты мне душу–то не томи! Дери мне зуб — сучка рыжая, а то я тебя сейчас «конем» по хребту заеду. Будешь потом на больничном сидеть, да валерьянку свою со спиртом пить, — сказала зло Максимовна. — А ну признавайся, что у меня!? Может, у меня рак какой, а ты скрываешь это?
— Да не переживайте бабушка, нет у вас никакого рака. А вот зубы новые у вас есть!..
— Дура! Ой, какая же ты дура! Ты Светка, совсем, умом тронулась. Мне, через четыре года девяносто стукнет. Какие, на хрен могут быть жубы!? — прошипела старуха. — Я вчера уже себе гроб купила, чтобы на днях отойти! Тебе Светка, только собак лечить! К людям и подпускать нельзя, — сказала Максимовна, и выплюнула на пол больной зуб, который неизвестно каким образом покинул рот старухи.
— А вот бабушка, и зубик ваш больной. Самоампутировался! — сказала фельдшерка, подняв его с пола.
— На шею его себе повесь, — зло ответила Максимовна, и слезла с «козла». — Я к тебе больше никогда не приду. Подыхать буду, а не приду.
— Желаю вам сто лет прожить, — ответила Пипетка.
Обидевшись, старуха вышла из фельдшерского пункта, и уверенной поступью поковыляла в сторону деревенского «Сельпо».
Как водится во всех русских деревнях, там был пункт сбора местных деревенских «блогеров». Не доходя до магазина пару сотен метров, Максимовна обернулась, плюнула и, швырнула палку со злостью за забор. Звук разбитого стекла, заставили её включить «пятую передачу».
«Вот же черт, будто кто подменил, — сказала Максимовна про свою трость, которая верой и правдой отслужила ей больше пятнадцати лет. — Неловок, как стал — спасу нет!
Максимовна еще не осознавала, что в её организме начали протекать какие–то странные и необратимые процессы, которые запустили механизм регенерации всех органов. Все её тело, словно чесалось от генетических изменений. Мышцы наливались какой–то приятной упругостью и былой силой. С каждой минутой её поступь становилась все тверже и уверенней, а боль в коленях, которая раньше изводила старуху, куда–то стала исчезать. Ноги теперь не заплетались, как это было еще вчера, а шли по земле, словно и не было за её плечами прожитых лет.
Деревенские старухи собирались около «Сельпо» еще до его открытия. Только здесь, можно было узнать все свежие новости, которые произошли в деревне Горемыкине, за последние сутки. Это был деревенский «информационный центр». Здесь можно было выведать все: кто с кем гуляет, кто кому изменяет, и сколько было выпито самогона и съедено огурцов на поминках у конюха Семена.
Максимовна ввалилась в магазин, грохоча оббитой оцинкованным железом дверью, к которой была прикручена тугая пружина.
— Ну, что кобылы — здрасте вам! Что дома то не сидится, клюшки вы старые, — сказала Балалайкина. — Что хлебца свеженького захотелось? А может, мы девчонки, по сто грамм, да на колхозный стан к мальчишкам!?
— Ты, что «балаболка» умом тронулась? — спросила её Канониха, расплываясь в улыбке. — Тебе что, ночью крышу ветром сорвало?
— Крыша Тань, моя на месте….
— А тогда, откуда ты прешься, старая перхоть, — спросила подруга.
— Ты Таня, не поверишь! Беда со мной приключилась. Зуб у меня ночью заболел! Между прочим, был последний! Я с самого утра к Пипетке с ним поперлась, — ответила Максимовна.
— А ты, что протезы еще себе не ставила!? — спросила баба Клава.
— Нет! Нет у меня никаких протезов! Зуб у меня был один. Болел уж больно сильно! Не видишь, мне всё рыло на бок стянуло! — сказала Максимовна.
— Становись поперед меня, — сказала Канониха. — Я тебе место заняла — будто знала, что ты придешь.
Слегка потеснив очередь, Канониха пропустила вперед свою подругу. Она знала еще с тех времен, когда они ходили в первый класс сельской школы.
— А куды ты глиста старая, «коня» своего задевала? — спросила баба Таня.
— Ты Тань, не поверишь! Выкинула к Мирону в огород… Да видать побила ему теплицу. Я ведь с утра пришкандыбала к Светке, да и говорю ей: Света, бляха медная — Зуб у меня болит! Ты мне его тяни быстрее! Светка меня на «козла» усадила, словно у меня зубы болят не в роте, а. Ноги мне дурочка растопырила, и через лупу смотрит.
— Что прямо в…. — спросила Канониха, опуская взгляд.
— Да нет же! В рот! «Какой вам баба Маша, зуб тянуть!? Их у вас столько как грибов в нашем лесу — мама моя дорогая»! Мне почудилось, что фельдшерица умом поехала. Совсем шаболда, на кобелях мозги свои профукала….
— Глянуть дай? — спросила Канониха.
Максимовна открыла рот. Танька Канониха с любопытством, заглянула ей в ротовую полость.
—Ну, и шо? Ти ёсь там зубы? За показ сто рублей беру! Кто следующая!?
— А соленых огурцов кадушку тебе не подкинуть? Я за сто рублей, могу даже в космос слетать! Не вижу я ни хрена, тут нужен кто зрячий.
— Тогда, что тебе на халяву зеньки пялить!? Не видишь, горе у меня.
— Какое горе? Какое горе? — спросила Канониха. — Это разве горе?
— Зуб я Таня, последний свой потеряла…. Теперь мне не чем даже семечки грызть, — ответила Максимовна, сделав трагическое выражение.
Лицо Балалайкиной изменилось, и перекосилось на бок. Ей померещилось, что у неё во рту снова кто–то зашевелился:
— Что это бляха медная. Ой, бабаньки! У мене в роте опять что–то шевелится, — заверещала она. — Черваки меня грызут –караул, спасайте женщину!
Баба Клава по кличке «Телескоп», подошла к своим подругам и, любопытствуя, заглянула ей в рот сквозь шестикратные линзы.
— Ты Машка, мялицу то свою шире разуй и скажи «А», — сказала Клава. — Глянуть хочу! Брешешь, наверное?
Максимовна, открыла рот, да как заорет на весь магазин:
— А–а, а–а, а–а!
В этот миг Клавка навела диоптрии, как в телескопе, и с умным видом направила взгляд прямо в рот Максимовне.
Увиденное настолько потрясло её сознание, что она не удержалась на ногах. Схватившись за стенку, Клава запричитала: «отче наш еже еси ты на небеси» и перекрестившись, завалилась на пол. Ведра, стоящие на витрине, загремели. Бабы, хватаясь, кто за валидол, кто за прилавок, отпрянули от Клавы, давая ей приток воздуха.
— Дуба врезала! — завопила Канониха. — Уверовав в чудо, верно представилась…
Максимовна склонилась над телом старухи, приложила ухо к груди. Послушала сердечные ритмы и после недолгой паузы, выдала перл:
— Сердце ёное стучить! Сердечные ритмы вроде в норме. Давление — сто тридцать на девяносто….
— Батюшки господние, что это такое делается, — запричитала Клава, приходя в себя!? Валидолу мне скорее дайте. Помираю я!
— А все из-за тебя, клизма ты старая! Ты что не могла рот не открывать. Клавке ведь волноваться нельзя, — сказала Канониха, накинувшись на Максимовну. — У неё же к сердцу батарейка припаяна….
— Твоя Клава нам мозг всем пудрит! Нет у неё никакого приступа, — сказала Максимовна.– Жертвой она тут прикидывается….
Тут бабы загудели, словно шмели над цветочной лужайкой. Вытянув из карманов мобильные телефоны стали всем кагалом набирать номер скорой помощи. Кто кричал, что надо звонить по ноль один. Кто орал, что ноль три. Все попытки связаться с дежурным доктором приводили к полному фиаско, и как результат, к полному ступору всей сотовой связи на селе.
Балалайкина виновница приключившегося конфуза, вырвалась в лидеры. Плюнув на телефон, она открыла двери «Сельпо», и, задрав выше колен юбку, дунула в сторону своего дома.
— Во попёрла! Во «балалайка» поперла! Во дает, шаболда старая.
— Умчалась, словно ракета! — сказала глубоко, вздыхая Канониха. — А ты Клава, какого черта, тут в обморок падаешь? Народ весь взбаламутила — актриса ты хренова….
Клавка, достав из кармана таблетку валидола, положила её под язык. Баночку завязала в носовой платочек, и сунула обратно в карман «душегрейки». Слегка отдышавшись, она осмотрела переполошившихся старух, и выдала:
— Не бабы, не время мне еще помирать…. Погожу малость. Хочу глянуть, как Машка своими новыми зубами будет морковку грызть, и с телевизора на нас глядеть.
— Эх, ты Клава, Клава, как была дурой, так дурой и помрешь! — сказала Канониха. — Какие в её годы могут зубы.
— Молочные, — кто–то крикнул из очереди.
Старухи звонко и душевно засмеялись.
Клава «Телескоп» приподнялась с пола и, стукнув Канониху посохом, сказала:
— Вот крест святой! Заглянула ей в рот, а там по деснам зубы новые режутся, как у моего правнука Ваньки. Настоящие зубы не то шо у нас квакушки.
С того дня Мария Максимовна Балалайкина, стала объектом пристального внимания односельчан.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
МЕТАМОРФОЗЫ
С каждым часом на лице Максимовны становилось все меньше и меньше морщин. Они словно разглаживались, прижатые горячим утюгом. Седые и редкие волосы странным образом наливались здоровьем и приятным блеском, приобретая приятный золотистый оттенок.
Все эти метаморфозы с телом настолько беспокоили старуху, что она стала бояться выходить из дома. На третий день после победы над «внеземным разумом», седина на её голове совсем исчезла. Рот заблистал белоснежной «голливудской» улыбкой. Глядя на себя в зеркало, «старуха» перестала сама себя узнавать. Её жизненный век по каким-то неизвестным причинам начал стремительный отсчет в обратную сторону. От таких перемен у неё даже захватило дух. Еще вчера, кожа на руках была дряблая, и до ужаса тонкая. А сегодня — сегодня она дышала молодостью и первозданной красотой, как в те годы, когда она ходила в девках. А в последнюю ночь стали ей сниться удивительные сны. Такие сны обычно снятся тогда, когда молодость и жажда любви ежеминутно будоражат женскую плоть. Эти природные инстинкты с каждым часом всё больше и больше стали доводить старуху, стараясь разорвать её сердце любовной страстью.
На четвертый день, после очередного эротического сновидения, она вскочила с кровати, и взглянула на себя в старинное трюмо. Там, в жалком и холодном куске стекла, стояла не сгорбленная судьбой «старая кляча», а очаровательная молодуха — лет двадцати пяти. Максимовна не могла поверить глазам. Скинув с себя льняную самотканую рубаху, она внезапно увидела в трюмо «возродившееся тело».
Её молочные железы, ранее напоминавшие «крымские чебуреки», стали вдруг аппетитными и упругими, словно были половинками сочного яблока. Они приятно высились на её груди, придавая образ объекта для вдохновения художникам, поэтам и тем, кто жаждал любви и кипучей страсти. Кожа стала упругой и бархатной, а ноги, несколько лет страдавшие подагрой, выправились так, что даже шишки на её суставах бесследно рассосались.
«Боже, праведный — что это, — промолвила Максимовна себе под нос. — Это как так, получается!?» — хотела в голос спросить себя Балалайкина. Но в этот миг, её рот выдал удивительно чистый и приятный уху звук. Тот звук, который был у неё в те времена, когда она была молодой и здоровой.
Собственный голос настолько перепугал старушку-молодушку, что от страха она закрылась в хате на все засовы. Занавесив все окна старыми одеялами и простынями, она спряталась за стенами, чтобы здесь в тишине, пережить свалившиеся на неё природные изменения.
«Боже мой! Стыд-то, какой! Бабы своим глазам не поверят» — сказала Максимовна, расхаживая по дому в обнаженном виде.
В этот миг она поняла, что её новый образ начинает нравиться ей, больше, чем, то старое и разбитое болезнями тело. Целый день она любовалась обновленной фигурой, которая прямо на её глазах набирало необычайную сочность и былую сексуальную привлекательность. Ягодичный отдел приятно округлился, а тело вытянулось, словно морковка сорта амстердамская.
Недельное отсутствие Максимовны в сельпо, насторожило в округе всех местных жителей. Недобрый слушок о покупке гроба, который пустил столяр Мирон, прокатился по всей деревне и оброс такими деталями, что народ понял — Максимовны больше нет.
Не дожидаясь скорбных новостей, бабы решили, всем пенсионным коллективом идти к «балалайке», чтобы как подобает, достойно придать её тело матушке земле. Опираясь на свои палки и трости, старухи, словно лыжная сборная, дружно двинулись по улице в сторону её дома.
Канониха, вырвалась в лидеры. Она шла первая, увлекая за собой коллектив, рыдающий и обильно исходящий соплями. Приблизившись к хате, она первая стала стучать клюкой по стенам, чтобы постараться «пробудить» хозяйку.
— Эй, старая, открывай! — вопила она, и стуча палкой по срубу. — Ти жива ты, ти не, — продолжала орать Канониха, переходя местами на истерику и ядреный русский мат.
Со всей силы, она грохотала в дверь дома и каждый раз, приставив ухо к дверному косяку, прислушивалась к любым шорохам. Но все было таинственно тихо.
Машка, отодвинув шторку, через щель увидела, что возле её дома собрались незваные гости. Сзади перепуганных баб, щелкая семечки, стояла «бригада» местных представителей фирмы ритуальных услуг «Магарыч», которые подрабатывали рытьем могил, и доставкой тел усопших для упокоения.
— Ну, что баба Таня, ти будем хоронить — ти не!? — спросил Митяй, пыхтя самокруткой.
— Погодь малость, сейчас узнаем, — ответила Канониха, и еще раз стукнула палкой в стену.
Максимовна от такого грохота основательно растерялась. Она не могла себе даже представить, как выйти из этой ситуации. Была возможность спрятаться в подполье, но тогда было бы непонятно, каким образом дом был закрыт изнутри и все её старания терпели фиаско.
Вскрыв сундук, Машка влезла в него с головой. Схватив первое попавшее платье времен покорения целины, Максимовна надела его на свое обновленное тело и, накинув на плечи яркий платок, предстала перед зеркалом в образе девушки с пониженной социальной ответственностью, изгнанной из столицы на сто первый километр за разврат.
Теперь можно было не спешить. В таком виде её вряд ли бы кто узнал. Накрасив красным карандашом губы, Балалайкина сама себе улыбнулась, подмигнула и, поправив налившиеся соком груди, направилась к дверям, которые уже с помощью топора и лома собрались вскрыть переполошившиеся односельчане.
— Давай Прохор, ломай — мать твою. Руби скорее, чай Максимовна, наверное, перед господом уже представилась! — орала Канониха, вытирая катившие по лицу слезы.
Прохор, поднялся на высокое крыльцо, держа в руке топор. Перекрестившись, он обернулся к народу, и словно с трибуны, сказал:
— Бабы! Бабы, да простит меня господь! Не ради любопытства праздного, а истины ради, творю я сие беззаконие! Не держите на меня зла! Участковому подтвердите, что не ради умысла лихого, а ради спасения тела усопшей Марии Балалайкиной, приходиться мне портить частную собственность.
Только он замахнулся, чтобы ударить в дверь, как за ней послышался звук падающей утвари. Здоровый русский мат, перемешанный с проклятиями, послышались из дома. Прохор бросил топор, и, крестясь, слетел с крыльца, испугано глядя на воскрешение покойной.
— Свят, свят, свят, — молился он, встав на колени.
За дверью кто–то зазвенел железным засовом. После небольшой паузы она распахнулась. На пороге во всей своей красе возникла молоденькая девушка. Она грызла яблоко и ехидно улыбалась перламутром новых зубов.
— А! Шлюха, — заорала Канониха, видя красный платок и алые, как ягоды клубники губы.
Бабы в страхе отпрянули назад.
— Это кто тут шлюха? — заорала Машка, и швырнула в Канониху недоеденный огрызок: — Это я, что ли шлюха!? Чего вы мою хату ломаете!? Что не видите, сплю я, — сказала Балалайкина. — Может мне участковому вашему позвонить, да сообщить о погроме?
— А ты нас участковым то не пужай! Пуганые мы! Ты откуда такая здесь взялась, — завопила Канониха, переводя свои тощие руки в положение боксерской стойки.
Максимовна обернулась. Она подтянула поближе к себе ухват, стоящий на всякий случай, и спустилась с крыльца. Стиснув от злости зубы, она замахнулась на митингующих, и сказала:
— Цыц — старые клячи! А ну разбежались по норам! А то я вам сейчас бляха муха, устрою бойню под Фермопилами, — сказал Машка, — Эх, я сейчас вас. Ух!
Старухи крестясь, отпрянули от хаты, давая себе оперативный простор для бегства.
Канониха, была не робкого десятка, закрыв грудью баб, пошла вперед, чтобы дать достойный отпор наглой незнакомке.
— Ты, кто такая, чтоб нас тут допытывать!? — спросила она, подбоченясь.
— Я, может, быть, тут квартирую! — сказала Максимовна, видя, что её никто не признает.
— А где наша Максимовна!? Где наша боевая подруга Балалайкина!? — спросила Канониха, еще сильнее напирая на квартирантку.
— Максимовна ваша, два дня назад, укатила в район. Навсегда от вас уехала. Нашла там какого-то деда и поехала, за него выходить замуж. Меня тут на свое хозяйство кинула, чтобы такой, огузок с топором, её хату не раскрал, — показала Максимовна на Прохора, который сидел на земле, открыв рот от удивления.
— Ведь брешешь же собака! — сказала Канониха, топая босыми ногами.
Танька Канониха была из той породы русских баб, про которых еще Некрасов слагал легенды. В целях экономии, она всю жизнь ходила босиком. Обувь старуха надевала лишь на великие праздники, и тогда, когда снег ложился на землю. Снимала, когда апрельское солнце своим теплом разгоняло зимние осадки, перетапливая их в воду. От того, в её сундуках всегда была новая обувь. Здоровье у неё было такое, что в свои восемьдесят лет, она ни разу ни чем не болела, и даже не знала, какие лекарства пьют от простуды.
— Бабы дорогие! Я вам, точно говорю, Максимовна нашла деда и уехала к нему в город. Там будет век свой доживать. Может, еще вернется за приданым, а может, и нет, — сказала девка, стараясь снять напряжение.
Старухи, постояв еще пару минут, не спеша, стали расходится по домам. Неудавшиеся «похороны», и поминки с блинами, и клюквенным киселем, были отложены на неопределенное время.
Бригада копателей удалилась не солоно хлебавши, так и не упокоив еще не усопшее тело.
Старухи посчитали, что Балалайкина их предала. Не просто предала, а разрушила веру в нерушимую бабскую солидарность, и сбежала от тех, кто уже видел её «в гробу в белых тапочках».
Самая близкая подруга Танька Канониха, была удручена. Как самая близкая подруга, она с молодости знала о любовных пристрастиях Балалайкиной, и почти не удивилась такой новости. Но сейчас — в её возрасте — это был явный перебор.
Девка, квартирующая в хате Максимовны, подозрений вызывать не могла. Мало ли хозяйка брала квартирантов и раньше из числа студентов, которые приезжали покорять сельхозугодия местного колхоза.
Как только народ покинул двор, Машка с облегчением выдохнула. Присев на крыльцо, она горько заплакала, чувствуя, как случай с её омоложением, оторвал её от этого сердечного коллектива. В этот момент, вся её жизнь пролетела перед глазами, и она вспомнила каждую из этих старух, с которыми когда–то она бегала в сельский клуб на танцы и посиделки. Теперь их пути разделились. Было непонятно, каким образом она теперь должна жить. Вернувшись в дом, Максимовна сняла «молодырь», и посмотрела на него с какой-то душевной болью, стараясь разгадать не только его тайну, но и познать самую его природу и сущность.
«Ах, вот ты какой загадочный, камень молодырь», — сказала она сама себе. В этот момент еще раз осмотрела на себя в зеркале, и увидела за своей спиной, появившийся из неоткуда полупрозрачный образ гуманоидов. Они, молча, смотрели на неё бездонными черными глазами и грозили ей тонким пальцем. Девушка резко обернулась. Но в хате никого не было. Страх холодным комом прокатился по телу от кончиков волос до самых пяток. Вновь она посмотрела на себя в зеркало, и вновь увидела себя в том виде, в котором прибывала лет шестьдесят назад.
«Эх — маманя моя дорогая, а ведь хороша же я — черт побери! Такое тело и без мужицкой ласки пропадает», — сказала она, и потянулась до хруста шейных позвонков.
Истопив баню, Максимовна помылась, попарилась, как в былые годы. Испив горячего и крепкого чая, она устроилась на кровати, и принялась перебирать семейный архив. Вытащив из шкатулки «гробовые деньги», документы, она разложила все это по мере надобности в дамскую сумочку времен Никиты Хрущева и, успокоив сердечную мышцу рюмочкой «рябины на коньяке», погрузилась в омут ночных грез.
Выкинув подобный фортель, её жизнь не могла дальше продолжаться в том же русле немощной старухи. Надо было как-то кардинально изменить образ до неузнаваемости, и принять тот вид, который бы более соответствовал реалиям современной жизни.
Как обычно в четверг, в районном городке, был день большого базара. Народу на это мероприятие собиралось всегда великое множество. Яблоку было упасть некуда.
За годы старости, Машка отвыкла от подобных мест, и все ей было в диковинку. Она заметила, что никому нет дела до какой–то двадцатилетней девчонки, кроме местных молодых мужчин, которые не сводили с неё глаз, удивляясь её старинным и затрапезным нарядам. На данном этапе жизни Марию Балалайкину проблема мужчин пока еще не очень остро волновала. Она просто хотела жить - жить на всю катушку. Хотела учиться, чтобы раз и навсегда покончить с деревенским образом мышления, которое все её годы сформировал в её характере особый алгоритм поведения. Прожив на этом свете больше восьмидесяти лет, она была настолько искушенной в делах амурных, что до молекул знала коварство мужиков.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Пришельцы — как позже прозовут в народе инопланетян с планеты «Нубира», появились в деревне нежданно и негаданно. Обычно, так появляются скупщики антиквариата и икон в период перемен в государственном обустройстве, или представители налоговых служб, в поисках народных заначек.
Отойдя от шока, они обнаружили пропажу. Кристалл был реликвией и символом верховной власти, и они просто вынуждены лететь на Землю. Нужно было вернуть верховному правителю утерянный символ вселенской власти. На Земле ни кто мог знать, что этот символ миллионы лет назад был послан на избранную планету главным властителем вселенной. Он видел в жителях планеты «Нубира» носителей прогресса, цивилизации и гуманизма для десятков тысяч соседних планет и галактик.
Ошибка возвращения гуманоидов в село Горемыкино, была очевидной. «Нубирийцы» еще не знали с каким «коварным» врагом предстоит им встретиться лицом к лицу. Разве могли инопланетяне знать, что именно в ночь их высадка на Землю, все жители планеты будут праздновать очередной новый год. Операция по возвращению символа вселенской власти окажется провальной. Земляне не примут условия владыки. Даже под угрозой «межгалактической войны», люди, встречая новый год, будут радоваться, и веселиться.
«Тазик» вынырнув из–поднебесья, сделал круг над деревней. Он бесшумно приземлился в заснеженный огород, словно на пуховую перину. Скользнув по девственной глади, НЛО проехал несколько метров, и плавно уперся в изгородь. Целый пролет деревянного забора, не выдержав напора космолётного судна, упал на проезжую часть.
Тем временем, когда пришельцы покоряли снежные заносы, Канониха занималась любимым делом — она гнала самогон.
В радиусе ста километров её животворящий напиток был известен, как брэнд колхоза «Красный пахарь».
По традиции землян, в каждом доме к двенадцати часам уже стояла елка, украшенная игрушками и электрическими гирляндами. Закуска томилась в русских печах, ожидая своего часа стать праздничной пищей на столах жителей великой России. По многолетнему советскому обычаю в сельском клубе шли последние приготовления к новогодней дискотеке, которая должна была состояться ровно в двенадцать часов.
Балалайкина в новом образе, прикинувшись беженкой от деспота мужа, заняла пустующее место директора клуба, которое уже десять лет было вакантно. Используя жизненный опыт, и пристрастия к художественной самодеятельности, она развернула на почве сельской культуры небывалую активность. Администрация посчитала её появление, как подарок судьбы. Новогодний карнавал должен был покорить все население района костюмированным конкурсом и дефиле.
Забытые традиции новогоднего карнавала смело возвращались под крыши сельских клубов, получая даже государственную поддержку. Раззадоренные премиальными выплатами за призовые места, деревенские мужики и бабы с энтузиазмом строителей первых пятилеток принялись по всей России шить себе праздничные наряды, образы которых были взяты из фантастических фильмов.
В виду отсутствия самобытных деревенских актеров, Машке пришлось совмещать многие должности. Как настоящий режиссер и актер в одном лице, она, приняв облик Снегурочки, расхаживала по сцене в поисках образа. Узнать в ней старуху, которая еще пару недель тому назад купила себе гроб, было невозможно. А деревенский люд мало беспокоило исчезновение взбалмошной старухи.
Краснопахарьский колхозный инженер Николай Крюков, внук Канонихи, по кличке «Крюк», влюбился в Машку с первого взгляда. Забросив все дела, он через страсть, так проникся к современной культуре, что буквально за десять дней выбился в ведущие актеры сельского театра. Не сводя глаз со Снегурочки, Крюк вживался в роль «Деда Мороза», по «Станиславскому» и не смотря на плюсовую температуру в помещении, даже «сопли» по непонятной причине замерзали в его носу, превращаясь в настоящие сосульки. Его сердце, словно граната, рвалось от любви, и этот факт вызывал в нем необыкновенную работоспособность.
Желание покорить сердце Балалайкиной было таким страстным, что он выкладывался на сцене до последней капли силы. Крюку было уже двадцать пять, и он не мог упустить возможность построить с новенькой отношения. Словно влюблённый Ромео, Крюков держал Максимовну в поле своего зрения, чтобы вовремя пресечь попытки деревенских воздыхателей покуситься на её плоть.
Максимовна, еще с младенчества прониклась к Николаю материнской любовью. С его бабушкой, они всю жизнь были закадычными подругами. По этой причине не могла Максимовна представить себя в роли воздыхательницы с человеком, который был моложе её на шестьдесят лет.
Но в тайных закромах её сердца, где–то предательски тлел уголек любви и надежды, что все изменится и придет весна, и она решится рассказать ему про случившееся с ней приключение. Спрятавшись за занавесом, девка, сквозь щель наблюдала за Николаем, считая своим долгом, дать ему правильный вектор его культурного развития. Крюков даже не заметил, как злой «Купидон» после первой же репетиции, тайно подкрался, и пустил ему промеж лопаток каленую «стрелу» любви. Пронзив сердце насквозь, она застряла в груди, и стала ныть, что вывернула его душу наизнанку.
— Дедушка Мороз, Дедушка Мороз, выходи! — говорила по тексту Максимовна. Колька театрально кряхтел, раздвигал занавес деревенского театра, и, топая старинными валенками, выползал на сцену.
— Вот и я, ваш Дед Мороз, я подарки всем принес. Шел я снежными полями! Шел оврагами, лесами, чтобы в этот час прийти, радость в дом ваш принести!
Максимовна нагибалась, клянясь в пояс Деду Морозу, и продолжала дальше:
— Здравствуй, здравствуй, Дед Мороз, от чего твой красен нос? Борода твоя седа? Ты откуда? Ты куда?
— К вам, друзья, мой путь лежал! К вам на лыжах я бежал! На оленях я скакал! Ох, как внученька, устал! — говорил Колька и, скрючив физиономию, хватался за спину, будто в то мгновение его били по спине совковой лопатой.
Максимовна засовывала тетрадь с текстом под мышку. Достав из-за занавеса стул, она поставляла его деду морозу под зад, и громко говорила:
— Ты, дедуля, посиди! Да на нас, ты, погляди! Будем мы сейчас плясать, тебя будем забавлять!
В это время, когда Максимовна репетировала новогодний вечер, пришельцы, по прибору вычислив место положения «молодыря», уже стояли под окнами клуба, в надежде захватить амулет вселенской власти.
Они царапали когтями, дули горячим дыханием на промёрзшие стекла и всматривались вовнутрь, стараясь отыскать среди театрального реквизита хранительницу символа вселенской власти.
Ближе к полуночи, когда самогонка уже текла рекой, в клуб начал подтягиваться костюмированный деревенский люд. Кто тянул с собой бутылку мутной сивухи, кто соленых огурцов, а кто и шмат ароматного сала с чесноком и перцем.
Молодежь, нарядившись в костюмы ряженых, с нетерпением ждала начала карнавального дефиле, желая выиграть ценный приз.
Когда все было готово, грянула новогодняя музыка. На сцене, в лучах софитов переливаясь и искрясь стразами от «Сваровски», блесками и импортным люрексом, появилась статная девушка с ногами, растущими из подмышек. Весь зал, восхищенно посвистывая, дружно рукоплескал.
— Добрый вечер вам друзья! Вас поздравить рада я — декламировала она со сцены, улыбаясь односельчанам.– С новым годом поздравляю! Счастья, радости желаю!
Сквозь проталину в замерзшем стекле пришельцы опознали Максимовну. Рассчитав на нибирийском компьютере эффект её восстановления, они вычислили математическую модель её образа. Внешний вид Машки и фотографии полученной «пришельцами» методом анализа совпадал с её внешностью — сто процентов.
В это время, из-за угла деревенского клуба выполз кузнец Прохор. По случаю нового года он прибывал в состоянии средней алкогольной эйфории. Шапка на его голове торчала развязанными ушами, а тулуп, ввиду бушующего внутреннего жара, был расстегнут, и в разные стороны развевался полами. Глаза горели, словно угли. Во рту торчали «клыки вампира», которые он купил в сельпо у Нинки за десять рублей в придачу к просроченной селёдке.
Именно в этом месте и встретились нос к носу две цивилизации — земная и нибирийская.
О том, что это пришельцы, Прохор узнает намного позже. Спутав их с чертями, он перекрестил гуманоидов крестным знамением, и, убедившись, что они не поддаются воздействию божественной силы, применил силу физическую. Он нанес сокрушительный удар в первую же физиономию, которая смотрела на него огромными космическими глазами.
Враг был повержен! Пришельцы ошеломленные «радушным» приемом землян, бросились бежать прочь, чтобы больше не попасть под горячую руку русского кузнеца.
— Это кому Дракула ты, сейчас вломил, — спросил Коля Шумахер, подойдя поближе к опьяненному кузнецу.– Так пацаны мчались, что даже снег до самой земли протаял.
— То мне кажется, черти были, — ответил Прохор.– Я иду, а они в окно зырят. Ни табе здрасте, ни вам добрый вечер! Ни нам с новым годом! Я человек вежливый, и до бескультурья культурный — поздоровался. А они на меня смотрят сквозь черные очки, словно какие шпиёны американские. Вот пришлось залимонить по этим очкам с левой, чтобы часом не убить.
— Пошли брат лучше в клуб, — сказал Шумахер, — концерт в разгаре. — Споем, спляшем, выпьем. Говорят новая завклубом кровь с парным молоком! Ни девка, а разлюли-малина, самогон с клюквой.
— А может, лучше выпьем? А потом и споем, и спляшем, — перебил его Прохор, и заржал, словно кастрированный мерин.
Кузнец по–дружески положил Шумахеру руку на плечо, и запел:
— Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним, и отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю — ю — ю — ю!
— Ты узнаешь, что напрасно называют Север крайним, ты увидишь он бескрайний, — подхватил Шумахер, — я тебе его дарю — ю — ю — ю!
— Эгей, — завершил Прохор, и подбросил свою шапку вверх.
Новогодняя дискотека была в самом разгаре. Елка сияла огнями, а вся молодежь дружно плясала вокруг неё, топая ногами по полу в такт грохочущей музыке.
Прохор и Шумахер ввалились в зал, обнимая друг друга, словно кровные братья. Народ веселился, прыгая в пылу хмельного угара. Всем было хорошо, и ни кто не обратил даже внимания на их появление.
— Что скачите горемыки!? На улице черти, мне морду хотели набить, но я им не дался! Вот какую хреновину они потеряли, когда улепетывали, — сказал кузнец, показывая народу найденный на месте стычки нибирийский «бластер».
На крики выпившего кузнеца внимания никто не обратил. Народ знал, что Прохор любитель наводить на плетень тень, особенно тогда, когда его голова заполнена парами деревенской сивухи с карбидом и куриным калом для крепости.
Следом за Прохором, в клубе появились осмелевшие пришельцы. Они робко вошли в «храм культуры», держа могучую фигуру кузнеца в поле своих бездонных глаз. Гуманоиды остановились, около входа. Увидев народные танцы аборигенов, стали так же переминаться с ноги на ногу в такт музыке, как это делали представители чуждой им цивилизации. Гуманоиды, как бы опасались агрессии землян, но её почему–то не было.
Спокойствие нибирийцев было недолгим. Местные девушки, разогретые рябиной на коньяке, приняв одежду пришельцев за карнавальные наряды, затянули их вкруг. Посчитав, что перед ними ряженые мужики из соседней деревни, принялись отплясывать с ними, как это было принято в землях русских. Повторяя движения землян, гуманоиды на какой–то миг забыли о своем задании, и постарались влиться в людскую массу. Они закружились в вихре карнавального танца, при этом радостно щебеча на своем языке, словно канарейки.
Все было бы хорошо, но русские были бы не русскими землянами, если бы через пятнадцать минут, они не стали приставать к пришельцам.
Деревенские мужики и бабы бросились в интернациональном порыве лобызать «внеземной разум», требуя от них уважения к себе и безграничной межгалактической любви, которую необходимо было обмыть «святой водой».
— Елочка, зажгись! — орал Прохор, изображая двоюродного брата деда мороза дядю Снегуриана.
Он крутил в руках какую–то инопланетную фигню, которую отнял у инопланетян и совсем не подозревал, что это был бластер. Прицелившись в елочную игрушку, он нечаянно нажал на кнопку. Голубая молния с треском вылетела из инопланетного «плазмомета» и срезала с ёлки все ветки вместе с игрушками, которые с грохотом осыпались на пол, словно осенние яблоки.
— Вау! — прокричал Дракула, и продул дымящийся ствол «вундерваффера».
Народ замер в оцепенении. Музыка стихла. Над танцполом повисла угрожающая тишина.
Кузнец, опустив глазенки в пол, почувствовал, что за испорченный праздничный реквизит, его сейчас будут жестоко бить. Он бросил в сторону «плазмомет», и словно рак пополз в сторону выхода. Из–под шапки он смотрел по сторонам и понимал, что буквально через мгновение, и месть горемыкинцев будет для него жестокой и болезненной.
— Мочи урода, — услышал он боевой клич.
Толпа, забыв, про инопланетян, двинулась на него стараясь получить ответ.
— А че. Я ничего. Оно само стрельнуло, — стал оправдываться кузнец, пробираясь к выходу.
Тетя Соня, уборщица клуба первого уровня появилась нежданно. Увидев голый ствол и кучу обрезанных веток с игрушками, поняла всё. Выдернув из метлы деревянный черенок, она с нечеловеческим криком бросилась на возмутителя спокойствия, и стукнула ему палкой по хребту.
— Ой, мама, — успел проговорить кузнец.
Он понял, что это был сигнал, и сейчас последует расплата за совершенное деяние.
Народ был в шоке. Участники карнавального дефиле смотрели, то на голый ствол, то на рассвирепевшую бабу Соню, то на улепетывающего Прохора, который в позе уползающего рака двигался прочь из клуба. Оцепенение было мимолетным. Сообразив, что виновник должен быть, наказан, кто–то из жителей села Горемыкино громко проорал, ввергая публику в управляемый хаос.
— Бей гада! Он нам праздник испортил.
Молодежь одержимая чувством справедливости бросились на кузнеца, как бросаются пчелы на медведя, влезшего в дупло за медом.
— Ой, ухи мои ухи, — заверещал Прохор, прикрывая огромными ручищами свои уши. — Не по голове! — кричал кузнец. — Только не по голове! Завернувшись в расстегнутый полушубок, он забился в угол, продолжая что–то кричать, но его уже ни кто не слышал. На его мольбы о пощаде, удары следовал один за другим.
— Получай, гад! Извращенец, — орал кто–то из толпы.
В эту секунду авторитет кузнеца Прохора, как мастера молотка и огненной стихии, рухнул ниже плинтуса. Свернувшись в позу вареной креветки, он еще сильнее забился в самый дальний угол помещения, оставив для нанесения побоев, только мышечную зону ягодичного отдела. В такой позе Прохор лежал несколько минут, пока кто–то из односельчан не увидел, валящуюся пластиковую челюсть «графа Дракулы».
— Люди, вы что звери, — заорал истошный женский голос.– Да вы ему зубы все выбили.
Толпа в ужасе отпрянула. Тело, замотанное в полушубок, вытянулось на полу напоминая труп убитого Голиафа. В эту минуту Прохору было, как никогда больно. Больно не телом, больно было душой. Он даже не мог понять, за что добропорядочные односельчане так непристойно над ним поглумились.
— Что же вы делаете, волки!? — кричал он.– Вы же завтра ко мне придете, чтобы я вам плуг к «Запорожцу» пристроил.
— Молчи, урод! — хором ответил народ. — Ты своими дурацкими штучками, нашим деткам праздник испортил. Завтра у них утренник, а елки нет! Вот глянь один стебель стоит.
Максимовна, поняв, что сельчане могут забить кузнеца насмерть, бросилась спасать бедолагу. Она опустилась на колени и приложила к его груди голову, желая услышать угасающее сердцебиение. Народ в тот миг оторопел. Все смотрели на своего кузнеца, гадая, будет он жив, или же к утру он, испустив дух, предстанет перед вратами рая.
— Ну, что крякнул? — послышался голос из толпы.
— Нет, еще не крякнул! Жив Прохор!
— Раз не крякнул, пошли плясать! Оклемается, зараза, навалим еще! Ишь, что учудил, алкаш хренов, — сказал кто–то из членов клуба любителей кулачного боя.
После этих слов земляки моментально забыв про жертву, вновь бросились в пляс. Взяв за руки «нибирийцев», они стали кружиться вокруг голого ствола совсем забыв о случившемся инциденте.
Все что произошло, шокировало пришельцев до самых внутренностей. Постоянно озираясь на кузнеца, они прыгали вокруг бывшей ели, прикинувшись для маскировки «белыми зайчиками», которые оказались на празднике жизни землян совершенно случайно.
Инстинкт самосохранения диктовал пришельцам правила поведения во враждебной цивилизации. Их заботило лишь собственная безопасность, ведь за их миссией на Земле стояло пятнадцати миллиардное население планеты Нибиру.
Гуманоиды прыгали под звуки музыки, не сводя глаз с Максимовны. А та, усадив кузнеца на скамейку, вытирала разбитый нос и прижимала его щеку к своей девичьей груди, на которой висел всемогущий «молодырь».
Символ вселенской власти, за которым вели охоту пришельцы, болтался на шее Балалайкиной, и возбуждал их к активным действиям. Заветный предмет был почти рядом. Казалось, протяни руку, и можно лететь, исполнив долг далекой родины. Но видя, что земляне сделали с кузнецом Прохором, инопланетяне не решались даже приблизиться к Снегурочке.
— Всем дрыгаться до потери пульса! Шумахер пойло везет! Будем пить все! Никто не расходится, — проорал Сашка по кличке Зек.
После слов, сказанных бывшим уголовником и ярым хулиганом, народ загудел еще сильнее. Чувствовалось, что наступает время бесплатной общенародной пьянки с элементами русского кулачного боя.
Пришельцы решили не отставать и быть с народом. Земляне вновь радостно засуетились и заликовали, услышав радостную весть. И гуманоиды воспрянули духом. Они, посчитали, что случилось какое–то всеобщее счастье, и уже скоро божественная благодать опустилась на эту забытую правителем вселенной планету.
Пришельцам не могло прийти даже в голову то, что могло случиться на их глазах. Вряд ли кто из гуманоидов даже не в кошмарном сне мог представить себе, что их погоня за символ межгалактической власти обернется для них чуть ли не войной с враждебным колхозным социумом. Даже телепатические возможности их высшего инопланетного разума не могли вскрыть затуманенного водкой русского сознания.
— Ну, что лунатики, чирикаете! Шнапс пить будем, — сказал Зек, и похлопал одного гуманоида по плечу.
— Братва! Смотри на мою персону! Мы тут с Шумахером за «самогоном» катались. Смотрим, а там оно. Круглое, как тазик из деревенской бани лежит, — сказал Зек. — Шумахер монтировкой попробовал, а он толи с люминию, толи из титанию. Колька его зацепил и потащил его к Гутенморгену — в металлолом сдавать! Так что господа фермеры и граждане колхозники не расходимся! Гуманитарный конвой с напитками уже идет по месту нашего веселья!
— Ура! — что есть мочи орал, собравшийся народ.
Балалайкина, перехватила у Зека микрофон, и сказала:
— А сейчас господа, мы подведем итог конкурса карнавального костюма! Жюри присудило первое место, коллективу дома культуры сыроваренного завода. Смотрите, как парни потрудились — на славу! Представили нашему вниманию костюмы представителей внеземной цивилизации. Поприветствуем номинантов на первое место, — сказала Максимовна, и захлопала в ладоши.
Тут Балалайкина вспомнила эти странные лица, которые занимались хищением капусты на её огороде. Она поняла, что гуманоиды вернулись ни с целью участия в конкурсе карнавального костюма, а с целью вернуть тот предмет, который стал её заслуженным трофеем. Желания возвращать «молодырь» у нее не было. Она считала, что это была компенсация за капустные кочаны, которые расплющил инопланетный «таз». Пока Максимовна была среди людей, пришельцы вряд ли могли напасть на нее. Влюбленный Коля Крюк в образе деда мороза, был с ней рядом, словно телохранитель. В случае внезапной агрессии, он мог защитить Максимовну, если пришельцы надумали бы к ней прикоснуться, хотя бы пальцем.
— Жюри награждает представителей сыроваренного завода «Веселый молочник», ценными подарками. Так поздравим же номинантов бурными аплодисментами, — сказала Машка и захлопала в ладоши. Народ, последовав её примеру, зарукоплескал. Бурные аплодисменты уже через несколько секунд перешли в нескончаемые овации, и все, как один, обратили взор на представителей художественной самодеятельности заводского клуба.
— Ну, что стоим!? Кого ждем, — обратился Зек к нибирийцам. — Салун «голубая устрица» ждет тебя. Он похлопал одного инопланетянина в районе ягодиц, и пригласил пройти на сцену.
Деда мороз вынес огромный красный мешок. Он артистично кряхтел по «Станиславскому», доставая из него коробки с часами китайского производства. Машка, не подавая вида своего беспокойства, вручила каждому гуманоиду по коробке. После чего обратилась к публике:
— А теперь старинной по русской традиции, номинанты на первое место, должны отведать нашего русского напитка. Клюквенную настойку в студию, — сказала она, расплываясь в улыбке.
На сцену вышла «Светка–пипетка» в эротическом костюме медицинской сестры. Её вид был настолько вульгарен, что видавшие виды деревенские мужики завыли, словно волки в морозную стужу. Фельдшерица держала на подносе три граненых стакана с красной, как кровь жидкостью, которая предназначалась гостям. Пришельцы переглянулись. По их наивному виду можно было понять — еще мгновение и они окажутся в западне, которую приготовила Балалайкина. «Пипетка», в образе медицинской сестры распутницы, могла очаровать любого, поэтому и была избрана на эту роль, чтобы снять все подозрения гостей.
Зал вновь загудел. Из общей массы звуков, послышалось до боли знакомые слова.
— «Пей, до дна! Пей до дна! Пей до дна! Пей, до дна! Пей до дна! Пей до дна!» — призыв этот нарастал лавинообразно, подключая к многоголосию еще большее число участников. Даже стекла затряслись в клубе от подобного хорового исполнения традиционной русской мантры.
— «Пей, до дна! Пей до дна! Пей до дна!»
Пришельцы хлопали своими бездонными глазами, как бы собирались с духом. В знак уважения к аборигенам, они прильнули к стаканам и принялись пить то, что им поднесли. Приятная на вкус жидкость с привкусом хлебного самогона исчезла в инопланетных чревах и приступила там к расщеплению на молекулы и атомы. Максимовна, расплывшись в улыбке, и не теряя нужного момента, взяла процесс под контроль.
— До дна господа — до дна, — повторила она убедительно, мило улыбаясь гостям планеты Земля.
Народ увидев, что победители осилили местный продукт, одобрительно загудел, и продолжил веселье.
ГЛАВА ПЯТАЯ
НЛО
Звук трактора и свет фар мерцающий в окнах, заставил Семена Гутенморгена оторваться от торжественного тоста, который он репетировал, целую неделю, по случаю наступления нового года. Поставив на стол, доверху наполненный бокал с шипящим шампанским, он нервно сказал:
— Да чтоб вас. Кого это еще там черт принес?
Не испытывая радости от появления нежданного визитера, Гутенморген, вылез из–за стола, и направился встречать гостя. Выйдя на улицу, Семен увидел счастливого Кольку Шумахера, который пребывал в возбужденном состоянии. Тот улыбался на всю ширину рта, стараясь хоть как–то возбудить деловой интерес инвестора.
— Во, видал! Принимай Сеня, железину! Такой добрины у тебя отродясь не было, — сказал Шумахер, густо пыхтя дефицитным «Беломором».
— Ты, что Колян, в своем репертуаре! Не мог потерпеть до утра? Новый год же! — сказал Гутенморген. — Я уже за столом сидел, слушал приветствие президента, а ты, мне весь кайф испортил! Как я, на ночь, глядя, это корыто буду взвешивать? Его же сначала надо болгаркой или сваркой на куски порезать, а потом и оценивать по факту.
— Ты, Сеня, не волновайся! Тазик сейчас — деньги потом! Отдашь, как оприходуешь! А сейчас забирай! Спрячь в свой ангар! Не дай бог, кто–то кроме меня его в район утащит, там он будет больше стоить, — сказал, торжествуя Шумахер.
— А, что это за хрень такая? — спросил Семен, откусывая моченое наливное яблочко.
— Это, Сеня, межгалактический корабель, изготовленный из молочной ванны сыроваренного завода. Ты Кулибина из Худолеевки знаешь?
— Ну, знаю! Он в моем металлоломе частенько себе детали разные выискивает! — ответил Семен Гутенморген, ощупывая блестящие бока огромной тарелки.
— Ну, так это он сделал! Решил нас перед Новым годом, как лохов развести. Карапузов своих в «инопланетные» тряпки нарядил, и на карнавал прикатил. Ну, типа они инопланетяне. Мечтает первое место получить!
— Во, как, — сказал Гутенморген, — а наши «гуманоиды» чем хуже!?
— Ну, и я говорю, что наши мужики и бабы не хуже этих худолеевских! Митяй в репку нарядился. Приклеил к шапке банный веник, ходит по клубу и всем говорит, что это у него ботва из макушки растет.
— А, ну так бы и сказал — сказал Семен Гутенморген. — А я думаю, что это за хреновина такая? Я тебе сейчас для начала дам тысяч десять. А потом, когда разрежу его автогеном и перевешу, то получишь еще. Но это уже только после нового года будет. Сейчас тебе на самогонку хватит. Опохмеляться числа третьего приходи. Я раньше сам никак не оклемаюсь! — сказал Гутенморген, почесывая затылок.
— Заметано, братэла, — ответил Шумахер, и, выдыхая винные пары, крепко обнял партнера по бизнесу.
Сунув деньги во внутренний карман фуфайки, он запрыгнул в трактор. Нажав на газ, с пробуксовкой полетел обратно к Канонихе за самогонкой.
Несмотря на восьмой десяток Канониха, была бабой очень крепкой. Каждый день без всякого страха перед участковым полицейским, она гнала знаменитый на всю округу самогон. Ее младший сын, который когда–то работал на военном заводе, из стратегического ракетного сплава изготовил ей самогонный аппарат для дополнительного приработка к скудной пенсии. Что было внутри аппарата, была военная тайна. По конверсии в период перестройки подобные самогонные аппараты были названы «мини спирт заводами». Хотя весь процесс перегона браги в спирт ничуть не отличался от древней деревенской технологии.
Канониха водку гнала, не только для продажи, но и для себя. Она любила выпить «грамульку» для «настроя», но никогда не злоупотребляла спиртными напитками. Какие снадобья и корешки старуха клала в напиток, никто из сельчан не знал, поэтому её водка всегда была исключительного качества. Односельчане так полюбили её продукт, что прозвали дом Новиковой Татьяны — «оздоровительным центром».
Как-то в один из дней, когда вся полиция района съехалась в Горемыкино для ареста уникального аппарата. Народ с вилами, косами и обрезами встал стеной супротив законной власти. Решили односельчане защитить местного производителя. Полиция, видя, что народ не простит им закрытие «спирт-завода», так и не исполнили служебный долг и подобру и поздорову, убрались восвояси. Напоследок, в знак примирения начальник полиции лично получил от Канонихи бутылку уникального напитка, который тогда и стал той «трубкой мира», испитой мужиками, окружившими хату Канонихи плотным кольцом.
Дабы не искушать судьбу и здоровье, в областном экспертном отделе начальник РОВД произвел полный анализ свежего продукта. Каково было удивление местной власти, когда данная экспертиза показала, что самогон производства Канонихи по качеству и содержанию полезных веществ, превышает знаменитый коньяк «Хенесси» в шесть раз и мог быть сравним только с лучшими сортами коньяков Франции.
С тех пор заключение областной экспертизы, словно державный сертификат качества, висел у Канонихи в рамочке под стеклом. Сам начальник местного РОВД контролировал производство оздоровительного снадобья, взяв на себя всю ответственность за продукт и его уникальное качество.
Каждую неделю после трудов праведных, проходил он у старухи сеансы «бальзамирования». Как представителю районной власти ему было необходимо в свои сорок пять лет, держать тело и дух в полной гармонии с природой, как это некогда делали древние египетские фараоны.
Шумахер влетел в хату в тот момент, когда она, пристербывая из блюдца чай, смотрела сквозь очки новогодний концерт с участием Евгения Петросяна. В доме не было ни души. Самогонный аппарат за занавеской жалобно пищал парами и пукал через медный змеевик, изрыгая на волю, приятную на вкус жидкость.
— С Новым годом тебя, баба Таня! — сказал Шумахер, снимая с головы потертый заячий треух.
— Привет соколик, коль не шутишь! — ответила она, не отвлекаясь от телевизора, — Ты ноги веником обмети, а то снегу притащил кучу!
— Мне тут мужики поручили твоего «бальзамчика» приобрести! Есть у нас желание в честь нового года забальзамироваться, до поросячьего визга. Располагаем так сказать, страстным желанием присоединиться к гуляющим трудовым массам. А это, правда, что мужики говорят? Ходит слух, что ты баба Таня, в самогон виагру добавляешь. Уж больно от твоей горелки, стоит, как хвост у волка на морозе.
— Делать мне не хрен, в каждую бутылку виагру сыпать. Она и без виагры хороша! Напиток мой тогда на пользу, когда ты знаешь, сколько надо, и с кем надо. А коли ты его будешь кушать, словно бормотуху, то никакой пользы от него не будет. Девок ни чем не удивишь. Они от тебя все разбегутся, шо зайцы по полю.
— Давай мне бабка бутылок десять. И спать, сегодня не ложись. Пущай твой завод фунциклирует. Я утром еще приду — если смогу. Я сегодня богат, как Ротфеллер! — сказал Шумахер, хвастаясь деньгами.
Канониха кряхтя встала из–за стола, и выглянув в окно на огород, что–то прошипела под нос и прошла в чулан. Там, на полках в ожидании клиентов, стояли бутылочки с напитками.
Все в этом доме было поставлено на широкую ногу. Даже этикетки на бутылках имели портрет Канонихи, как подтверждение высочайшего качества продукта. Не зря она собирала деньги с пенсии, чтобы у местного фотографа Зиновия Шнипельбаума изготовить тысячу этикеток. Зяма, так старался, что «брэнд» на разработанную этикетку узаконил нотариусом и гордился произведением своего искусства не меньше, чем Кулибин своей самобеглой коляской, которая работала на конском навозе.
Шумахер стоял возле двери, переминаясь с ноги на ногу, словно кастрированный мерин при виде кобылы, которая желала о породистом жеребце.
— А шевелить заготовками можешь быстрее? Мужики уже чай всю закуску поели. Давай живее! Душа горит, а сердце плачет! — запел он, предвкушая момент разговения.
Канониха, звякая посудой, вышла из чулана. В руках она держала корзину, из которой торчали бутылки.
— Держи соколик!
— И каков приговор? — спросил Шумахер, достав пачку денег.
— Штука, — сказала Канониха, стукая своим заскорузлым пальцем по кнопкам затертого калькулятора, который всегда висел на её шее.
— Держи старая, — улыбаясь, изрек Шумахер. — Спать не ложись, еще приеду.
— Приходи Колюня — приходи. Я хоть и засплю, ты родимый стучи в окошко, я открою. Один черт меня бессонница мучает окаянная.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ
Огромный блестящий «тазик», лежащий во дворе, никак не давал Семену Морозову покоя. Не смотря на новогоднее застолье и полный дом гостей, он не выдержал, и под видом «сходить до ветру», тайно вышел во двор. Обойдя с фонариком вокруг таза, он осмотрел его гладкие и полированные бока. Где–то в голове он уже набрасывал ту сумму, которая должна была получиться от продажи металла. Щупая со всех сторон внеземной «агрегат», он непонятно, как коснулся странной пластинки. Она слегка отличалась по цвету от всего остального металла и не вызывала никаких подозрений. Пластинка эта вероятнее всего была сенсорным замком и «почувствовала» тепло его руки. Она мгновенно передала эту информацию в недра НЛО и верхняя крышка, скользнув набок, открылась, выпустив облачко белого пара. Семен не на шутку испугался. Он отскочил в сторону, выронив в снег фонарь. Впервые он увидел такое, чего его мозг переварить не мог. На вид этот таз был похож на молочную ванну с сыроваренного завода. Но то, что находилось внутри его, потрясло Семена до самых печенок.
«Это что еще за хрень такая»? — спросил он сам себя. Сунув фонарь в зубы, он на четвереньках подкрался к «НЛО». Прямо перед ним крышка вновь зашипела, как змея, и наглухо закрылась. Семен опять отскочил от греха подальше, при этом не теряя бдительности.
Страх и любопытство в его душе сошлись, словно два боксера на ринге. Страх бил любопытство, а любопытство уходило в глухую оборону. Как только страх немного стал сдавать свои позиции, любопытство переходило в контратаку, загоняя страх под канаты виртуального ринга.
Семен глубоко вздохнул, стараясь перебороть страх, и крадучись подполз к инопланетному звездолету. Увидев серую пластинку, он привстал и дотронулся до неё. Крышка снова открылась. Долго не раздумывая, Гутенморген проник внутрь. Рампа с шипеньем наглухо закрылась. Страх еще больше обуял Морозова. Его сердце забилось в бешеном ритме, поглощая огромные порции адреналина, который впрыскивался в кровь, словно из дизельной форсунки. Казалось еще мгновение, и оно порвется на куски.
— Э, э, эй! — проорал Гутенморген, — Есть тут кто живой!? Лю — ю — ю — ди, где вы!?
То ли от звука, то ли от присутствия человека внутри аппарата загорелся какой–то непонятный зеленоватый свет, который исходил отовсюду. Он не был ярким, а был достаточно приятным и совсем не раздражал глаза.
Три кресла, обтянутых серебристой кожей, стояли подковой посреди просторной круглой кабины управления. Испытывая сильнейшее любопытство одновременно с нервным напряжением, он набрался духа, и сел в центральное кресло. Что–то внутри него странным образом зашевелилось, и Морозов ощутил, как оно автоматически подстроилось под него. Семен осмелел. Он почувствовал, что его сердце стало успокаиваться.
«Ах вот ты какой», — сказал он в голос, и поерзал задницей. — А мне нравится — черт, бы тебя побрал.
Из подлокотника жужжа, выкатилась лакированная под цвет черного дерева полочка. На ней располагался выступающий наполовину металлический шар — размером с апельсин. Ничего не подозревая, Гутенморген положил на него ладонь. В тот самый миг потолок над его головой исчез. Морозов убрал руку, и увидел, как вся заработавшая атмосфера внутри НЛО пришла в состояние «сна». Семен вновь приложил руку к шару и вновь на потолке возникли иероглифы, а металлический купол вдруг превратился в стеклянный.
— Как это они так делают, — сам себя спросил Гутенморген и убрал руку с шара. Двух раз хватило, чтобы понять принцип работы данного агрегата. И сколько Морозов не прикладывал руку к шару, всегда происходило одно и тоже. Таким образом он выводил инопланетное судно из режима «сна», и запускал работу всей электроники, которая управляла этой машиной.
«Ну, ни хрена себе! Вау»! — сказал Семен сам себе, увидев двор сквозь купол.
Слегка надавив на шар рукой, Семен почувствовал, как «НЛО», плавно приподнялся над землей, приятно покачиваясь, словно на водяном матраце. Гутенморген не был бы Гутенморгеном, если бы не испытал на своей шкуре все до конца.
Кличка Гутенморген приклеилась к нему лет десять назад.
В один из жарких майских дней, будучи еще молодым трактористом местного леспромхоза, работал он на трелевочном тракторе в лесу со своим напарником. По заданию директора леспромхоза пробивал Семен по окрестным лесам противопожарные просеки, дабы сберечь легкие планеты от губительного пожара. Все шло хорошо, пока в один из рабочих дней трелёвочник своим огромным плугом не зацепил деревянный накат старого немецкого блиндажа времен войны. Гонимый любопытством Семен Морозов влез в тот блиндаж и обнаружил древний немецкий трофейный склад с обмундированием и вином. Переодевшись тогда в фашистскую униформу, он с напарником, забросив работу, стал одну за другой опустошать трофейные бутылки, наполняя организм выдержанным со времен войны вином.
Три дня гулял Семен на лесной поляне, пока его жена Анька не заявила в полицию о пропаже мужа. На поиски бесследно исчезнувших селян, бросились всем миром. На четвертые сутки, приехавший на место участковый с тремя полицейскими, обнаружил около сгинувшего трелёвочника, двух пьяных «немцев», которые бессознательно валялись в груде пустых бутылок. Сквозь пьяный туман Семен вдруг увидел лицо майора Бу-Бу, (так в народе звали местного участкового), приоткрыв свои опухшие от трехдневного пьянства глаза, он приветственно поднял свою руку, как в кино про немцев, и пробубнил:
— Гутенморген, гер официр! Хайль Гильтер!
И туже в пьяном угаре свалился на траву, окончательно потеряв оставшееся сознание.
С тех самых пор, Семен Морозов в одночасье стал для земляков Семеном Гутенморгеном, а жители села Горемыкино настолько полюбили его новое прозвище, что через год собирались номинировать его на титул «национального героя села Горемыкино».
Утопив ладонь в панель серебристого шара, он почувствовал, как «тазик» приподнялся еще выше. Сердце его затрепетало в груди, словно мотор у которого оборвало поршень. Восхищаясь возможностями внеземной техники, Семен с высоты птичьего полета созерцал все село от колхозных свинарников, до школьного сада.
Слегка провернув шар, он почувствовал, как «тазик» послушно начал набирать скорость, перемещаясь по воле его руки и мысли. Как–то совсем быстро, освоив технику пилотирования, Семен, словно Валерий Чкалов, начал выделывать в воздухе замысловатые пируэты. Любой заслуженный летчик–испытатель в тот миг, поседел бы от страха, а находящийся в легком опьянении Гутенморген, лишь радостно цокал языком, да крутил шар.
— Мы летим на последнем крыле. Мы летим, затерявшись во мгле. Хвост горит, нос разбит, но тарелка летит.
«Тазик» то пикировал к земле, то свечей взмывал вверх, то несся над селом Горемыкиным, словно угорелый, пока снова не плюхнулся обратно в огород Канонихе. Это было именно то самое место, откуда его трактором вытащил Шумахер.
Как ни старался Семен вновь поднять неземную машину, ничего у него не получалось. «Таз», словно прилип к земле. Стеклянный купол закрылся, а все линии и иероглифы ту же потухли.
Гутенморген выполз из «таза» на четырех конечностях. От таких необычайно экстремальных полетов его настолько укачало, что казалось земля, уходит Из–под ног. Так и пополз Семен назад домой, на карачках, проклиная Колю Шумахера с его инопланетным «дирижаблем».
Тем временем, испив в клубе весь самогон, Шумахер также выполз на четвереньках, но уже в обратном направлении. Не желая «ударить лицом в грязь» перед братьями по разуму, Шумахер решил показать пришельцам все наше земное гостеприимство. Несмотря на опьянение, он пополз включив «автопилот» за новой порцией алкоголя. Так и столкнулись Семен Гутенморген и Коля Шумахер на одной из улиц прямо лоб в лоб.
— О! — воскликнул Шумахер, увидев своего кредитора, — Ты, это откудова?
— Я? Я от Канонихи. Ползу домой! — ответил Семен, потирая лоб от столкновения.
— А я наоборот к Канонихе. Не спит еще старая? — спросил Шумахер.
— Я не знаю, — прошипел Гутенморген, — Я к ней не заходил.
— А ты, хочешь выпить? — спросил Шумахер. — Я наливаю! Я всегда и всем наливаю!
В тот миг в голове «Гутенморгена» проскочила мысль: «Для восстановления устойчивости необходимо было послушать совет Николая, и слегка выпить, чтобы уравновесить вестибулярный аппарат. Выдержав паузу, он сказал:
— Хочу.
— Тогда, тогда ползем вместе! Я точно знаю дорогу. Я Сеня, иду по нафигатору. Сейчас разбудим бабу Таню. Она мне еще должна пять флаконов, — сказал Коля, и провел ребром ладони по горлу.
Уже вдвоем, обнявшись, словно братья по разуму, Семен Гутенморген и Коля Шумахер направились к самогонщице:
— Земля в аккумуляторе, земля в аккумуляторе видна. Как сын грустит по матери, — запели они самодеятельным дуэтом.
Дойдя до дома бабки, Коля вновь увидел на её огороде, сверкающий в свете Луны холодным металлом, инопланетный «таз», который, был похож на тот — предыдущий.
— Во, Семен! Глянь еще один. Брать будешь?
Гутенморген сделав умное лицо, промолчал. Он не хотел, чтобы Шумахер узнал о тайне НЛО.
— А этот брать будешь? — спросил Коля, потирая руки, предчувствуя прилив Сениных капиталовложений в новый звездно — молочный проект.
— И этот куплю, — утвердительно сказал Гутенморген, — Только, как ты его притащишь, ты же пьян, как фортепьян.
— У меня трактор есть, — сказал Шумахер ощупывая бока летающего объекта. — Трактор мой возле клуба стоит. Он как в песне — на запасном пути. Типа на запасных рельсах наступающего коммунизма.
— Давай лучше вмажем, а потом вместе прокатимся, — сказал Гутенморген, надеясь, что за дозой самогона Коля Шумахер утратит свою бдительность и не заметит, что это один и тот же звездолет.
Коля постучал Канонихе в окошко. Уже через мгновение он исчез за открывшимся дверями. Семен весь сжался от холода. Он прислонился к забору, ожидая компаньона по «бизнесу». В его голове в тот миг поплыли радужные мысли: о полетах в новые солнечные системы, о новых знакомствах, о славе, которую принесет ему этот неопознанный объект. В мозге он даже представил, как будет куражиться над «Мерседесами» и «Поршами», обгоняя их на трассе.
Шумахер покачиваясь вышел из дома. Под подмышками и в каждой его руке было по бутылке самогона.
— Э, эй! Семен! Ты тут часом не околел!? — спросил он, видя, как тот подпирает забор, — Ты не боись, ща, греться будем!
Шумахер, откупорив зубами бутылку, подал её Семену. Тот, раскрутив в содержимое, влил себе в рот, и сделал несколько глотков, будто это была последняя в его жизни выпивка.
— Э, эй, Семен, не гони каурых, не все сразу! Нам еще гешефты крутить с тобой, — проорал Шумахер.
Гутенморген оторвался от флакона и почувствовал, как от желудка к его замерзшим конечностям потекло живительное тепло. На душе стало хорошо и божественно приятно, будто неизвестная неземная благодать опустилась на него с небес и теперь всей своей живительной силой, растеклась по телу.
— Потрясно.
— Это ты про что, — спросил Шумахер.
— Это я про то, что самогон у бабы Тани супер. Его даже закусывать не надо.
— Да, горилка у Канонихи знатная, — ответил Коля, и приложился к бутылке. Оторвавшись, он тут же запел:
— Бутылочка вина, и не болит голова. А болит у того, кто не пьет ничего.
— Мне домой пора идти, — сказал Семен. — Меня Анька искать будет. Я вроде по нужде пошел.
— Правильно! Ты, Семен, мужик мировой! Как договорились — я пошел за трактором. А я ведь тебе уже его привозил, — сказал Шумахер, стараясь понять, что происходит.
— Это, брат, наверное, другой? — сказал Семен, прикидываясь дурачком. Ты мне его Коля, домой его не тащи, там уже ставить некуда. Гони к ферме! Я там буду ждать. Там спрячем– в старый телятник загоним. Сам понимаешь, металл– то цветной, дорогой же собака дикая!
— А– а– а ну, тогда я пошел, — сказал Шумахер. Вот только самогонку отнесу братьям по разуму.
— Каким братьям, — настороженно спросил Семен.
— Каким, каким — пришельцам, мать их! Это ведь их транспортное средство. В клубе они сейчас, с Ильичом лобызаются, — сказал Коля Шумахер. Он обнял Семена, и на ухо прошептал: — Ты Сеня, никому не говори, что мы с тобой чужой звездолет сперли.
— Какой звездолет? Чего ты мелешь? Иди Коля проспись.
— Ты что Гутенморген, думаешь, что я ничего не знаю.
— Что не знаешь, — переспросил Семен.
— Что — это совсем не молочная ванна– это настоящий межгалактический летательный аппарат, — сказал Шумахер.
— Тс– тс, — приложив палец к губам сказал Гутенморген. — Если будешь молчать, я тебе дам пятьдесят тысяч рублей.
— Могила. — Ты Семен, настоящий друг! Ты друзей в беде не бросаешь! Я с тобой пойду в разведку! Я пойду с тобой в разведку, там, в разведке трахнем Светку– Пипетку! — запел Шумахер, и направился к клубу.
— Не говори никому, — крикнул в след Семен.
— Ты же знаешь — я могила, — ответил шатаясь Шумахер.
Семен подозрительно оглядываясь, еще раз обошел звездолет и направился в сторону фермы. Там вдали от основной усадьбы Горемыкино, было заброшенное здание телятника, которое Гутенморген арендовал у бывшего колхоза под склад. Оглядываясь, словно вор Семен, проскочил деревню с Востока, на Запад, стараясь никому не попасться на глаза. Где-то в лесу выли волки, и от этого по спине Семена бежали огромные мурашки. Ночь была светла. Луна– словно огромная лампочка, повисла над деревней, наводя на волков магическое действие.
Ждать Колю Шумахера пришлось не долго. Еще издали Семен услышал, как возле сельского клуба, завелся тракторный стартер, а следом за ним затарахтел «Белорус». Примерно через полчаса, поднимая клубы снежной пыли, к зданию телятника, подкатил трактор. Он на тросе тащил за собой сворованный дважды «звездолет», который принадлежал неизвестной инопланетной цивилизации. Подкатив к ферме, Шумахер увидел Семена, который, словно штырь, стоял возле колхозной кочегарки и нервно курил, пряча сигарету в кулак.
— Принимай барин, кастрюлю, — сказал Шумахер, выпрыгивая из трактора. — Ох, и тяжек же гад! Все кобыльи силы вытянул! — сказал он, и постучал валенком по блестящему от снега колесу.
Семен вытащил из-за пазухи деньги. Трясущимися от холода руками он протянул их Шумахеру.
— Окончательный расчет Коля, после праздников! Сейчас сам понимаешь, бабки на исходе, а печатный станок в ремонте!
— Заметано! Мне этих хватит. А после рождества, будь добр мне всё отдай. Ну, давай Семен — бывай! Я в клуб! Там сегодня, настоящий карнавал, — сказал Колька.
Он запрыгнул в трактор и газанув с пробуксовкой, покатил в сторону клуба.
Тем временем Семен, так обрадовался встрече со своей покупкой, что не сдержал эмоций. Решение поцеловать «звездолет» пришло быстрее, чем сработал мозг. Не успел он сообразить, что на улице мороз градусов двадцать пять. Его губы, словно намазанные суперклеем, мгновенно прилипли к холодному инопланетному металлу. Что только ни делал Семен, а отклеиться без посторонней помощи он не мог.
Достав мобильный телефон, он хотел позвонить домой жене. Телефон выскользнул из рук и нырнул в снег. Так и стоял он, вытянувшись в струнку, упираясь руками в инопланетный механизм.
— О, а кто это тут такой, — услышал Семен голос. — Ты, что ли Гутенморген? Народ в клубе веселится, а ты тут какой–то тазик лобызаешь, — сказала Нюрка, которая шла на утреннюю дойку, — И по что ты, цалюешь её?
Семен хотел что–то сказать, но лишь промычал, топая своими валенками на одном месте.
— Во, как тебя милок, пробрало– то! Это ж надо — как!?
Нюрка подошла поближе и запалив зажигалку, стала рассматривать посиневшие губы Семена, которые в тот момент уже покрылись инеем.
— О, как табе, лихо! Ты, не боись Сеня, я сейчас принесу кипяточку, и мы в твои лизуны отпарим!
Нюрка ушла. Семен сжался весь в комок, ожидая её возвращения. Ему было настолько больно и обидно за себя, за свою дурь, что он, не скрывая чувств, заплакал. Ему в тот миг хотелось выть по– волчьи, но проклятая железка держала мертвой хваткой. Долго ли, коротко ли, но Нюрка пришла в тот самый момент, когда Семен почти распрощался со своей жизнью, потеряв надежду на спасение.
— Что родимый– стоишь? А куда ты на хрен с подводной лодки денешься — то? Вон, как рожа припаялась — хрен отодрать! Сейчас я, касатик, водичкой теплой полью, и ты отойдешь, соколик!
Нюрка из чайника стала лить воду в то место, где крепились губы Семена с инопланетным «звездолетом». Он почувствовал, как теплая вода коснулась его «ротовых конечностей». Это нежное, словно материнское прикосновение живительной влаги, вселило в него потерянную надежду на жизнь. Рот Семена Гутенморгена под действием теплой воды, постепенно отошел. Семен отлип. Не удержав равновесие, он завалился задом в снег. Его губы, распухли и напоминали в тот миг, два огромных украинских вареника с вишней. Он хотел Нюрке что–то сказать, но вместо звука своего голоса, он услышал странные звуки. Звуки эти напоминали бьющийся об воду рыбий хвост. Его обмороженные и вытянутые губы странно прыгали перед ртом, и от них исходил не звук — это было какое-то ранее невиданное ему губоплескание.
— О, милок, как твои вареники занемели! Ты Семен, теперь похож на самого Поля Робсона! Тот тоже был на весть мир знаменитый губошлеп! Может и ты, апосля таких стрессов, станешь знаменитым, как сам Поль Робсон? Может, в нашем деревенском хоре будешь петь? Ты же мужик видный, и красив — до безобразия, — сказала доярка. — Губы у тебя Сеня, похожи на станок для лобызания баб! Ты ж таперь своими грибами, всех девок деревенских зацелюешь до смерти, — сказала доярка и рассмеялась.
Семен осторожно трогал пальцами рот и удивлялся своему слабоумию. Раз от разу, он что–то старался сказать Нюрке, но губы не слушались его. Они болтались, и ими невозможно было управлять. Губы издавали такое шлепанье, что Гутенморген засмеялся сам. Сейчас ему было просто смешно. Рот не хотел слушаться, будто это был не его любимый рот. Он был — словно чужой. Будто– это был не тот рот, который час тому назад прикладывался к бутылке с самогоном. Будто бы это был не тот рот, который еще два часа назад целовал дома под елкой жену Анюту. Что теперь скажет она, когда увидит эти фиолетовые губы похожие на перезрелые сливы? Что подумает? Тревожные мысли закрались в голову Гутенморгена. Он даже представил себе, как войдя в дом, он получит удар скалкой по голове. И Анька заорет — заорет, на всю деревню, словно сирена гражданской обороны:
— «А, а, а! Где это ты шлялся, кобель ты занюханный? Кто это тебе так „грибы“ отсосал».
Вряд ли Анька поверит, что вот так, в новогоднюю ночь, он, великий деревенский предприниматель Семен Гутенморген, прилип на ферме к инопланетному звездолёту. Вряд ли она поверит, что он не лобызался эти два часа в деревенском клубе с новенькой практиканткой, слух о которой пронесся по всей деревне, словно курьерский поезд.
Изрядно околев, Семен ввалился в деревенскую котельную. Нюрка к своему заработку доярки, еще прирабатывала истопником, чтобы содержать пятерых детей, которых она родила от разных мужчин. Усевшись на топчан, напротив котла, он взглянул в запыленный осколок зеркала и потрогав вздувшиеся уста, простонал. Грудной рык вырвался из его нутра, напугав даже Нюрку, которая трижды перекрестилась.
— Ты мне Нюрка, шправку напр — напр — напрши! Дря моей Анюты! Напр — напрши, что я к шалезяке швоей ха — харей прилипт!
— Да! Анюта ввалит тебе Сеня, как коню германскому! На кой хрен ты полез целоваться с этой железякой? Невошь ты забогатеть так хочешь, что свою харю в такой мороз суешь туда, куда мой кобель хвост не совал? — спросила Нюрка.
— Ничехо тшы Нюрка, не понимашь. В этой шалезяке тонн двадцать чистого люминия. А може и еще какой хрени? Шла бы ты, к своим коровам, да начинала бы доить, а то молоко перегорит. Тогда тебе предшедатель тошно, как коню навалит. Тшы мне шпрафку будешь пишать?
— А что я тебе напишу? — спросила Нюрка, сворачивая «козью ножку» из собственного самосада.
— А напиши так — Я, Матренкина Нюрка, наштоящей шпрафкой жаверяю, что Шемен Морозофф, в шкобках Гутенморген, получил проижводственную травму в виде обморожения ротовых конешностей, то ешть губьев. Поштавь свою подпишь.
Нюрка, взяв тетрадный лист, посередине вывела:
Справка.
Ниже она написала:
«Настоящая справка дана Семену Морозову для предъявления жене Аньке, которая подтверждает, что он в новогоднюю ночь получил обморожение рта не в результате страстных поцелуев с чужими бабами, а в результате прилипания к металлическому предмету округлой формы и неизвестного происхождения (предположительно НЛО)».
— Тшы что, дура? Какой на хрен НЛО? Это же корыто для молока ш худолеффшского шыр– жавода. Мне так Шумахер шказал.
— Ты, Семен, сам дурак! Я же видала, как это корыто худолеевского сыроваренного завода над деревней летало, пока не шмякнулось к Канонихе в огород. Я давеча вышла покурить на свежий воздух, гляжу, а это корыто без звуку в воздухе висить, а потом, как полетить: туды — сюды, туды — сюды! Я думала, померещилось мне, а оно во как.
— Тшы, Нюрка, никому не гофори! Я тебя денех дам, чтоб ты молчала. Народ, как прожнает про тарелку, понаедут к нам вшякие профессоры со швоими приборами. Шкажуть, радиация у наш! Жаберуть этот тазик, да ф Мошкву швою шволокут. Они, гады ученыя, фсе в швою Мошкву волокут, что крыши амбарные! А мы по вешне на этой тарелке жемлю пахать будем. Шолярки не надо, ГШМу вшякого не надо. Прифяжем её к плухам, да айда мужички, жемлю пахать и шеять! Ты ж, Нюрка, перфая будешь картошки шажать? — прошепелявил Гутенморген, уговаривая доярку никому не говорить.
— А как же, милок, без картошки — то? У меня пять ртов и все жрать хотят. Нет, мне без картошки никак нельзя! А коли к нам её хозяева наведаютси? Та давай нашего брата швоими лазарями, да атомами палить, да люд земной изничтожать, как когда– то германец изничтожал? Что ты тогда скажешь?
— Какие, лажари дура!? Какие, на хрен, атомы!? Видали мы их лажари! У наш такое оружие ёсь! Мы их вилами, да топорами, как наши деды германца шупоштата били! До Марса ихнего долетим и жнамя победы на Рейхштаг поштавим!
Долго ли коротко ли Семен спорил с Нюркой, но все же уговорил её никому ничего не говорить. Хотя сам Гутенморген знал, что уже сегодня всё село Горемыкино будет знать о нашествии инопланетного разума на российскую глубинку. Нюрка хоть и поклялась гвоздем, на котором висит портрет её дедушки белогвардейца, только для нее эта клятва ничего не стоила. Нюрка имела настолько буйную фантазию, почерпанную из книг великих фантастов, что могла к уже свершившемуся факту добавить такое, что к вечеру из Горемыкина вполне могут потянуться в район толпы беженцев.
Неистовое мычанье коров на ферме оторвало Нюрку от общения с шепелявым Гутенморгеном.
— Во, завелись, будто все разом рожать удумали! Сейчас, сейчас уже иду! — сказала она сама себе и, включив доильный аппарат, вышла из котельной на дойку.
Семен воспользовавшись, случаем отсутствия доярки, тихо вышел на улицу и приблизился к уже своему внеземному аппарату. Озираясь по сторонам, он приложил руку к пластинке. Когда межгалактическое судно распахнулось, Морозов влез в него и расположился в кресле командора корабля.
— «Шваливать надо! Бабы пойдут на дойку, да увидят мой аппарат и тогда жди гоштей иж штолицы», — сказал он сам себе, и уселся в кресло, как у себя дома перед телевизором.
Все произошло, как и прошлый раз. Аппарат ожил, приподнялся и Семен Морозов волей своего разума направил его в сторону своего дома. «Таз» послушно скользнул над снежной целиной, приподнимаясь только над заборами, кустами, деревенскими хатами и хлевами. Он, шел на минимально низкой высоте, словно старался слиться с серебристым земным покровом и лишь слегка поблескивал металлическими боками в холодном свете Луны.
Максимовна и гуманоиды
© Copyright: Шляпин Александр, 2022
Свидетельство о публикации №222101600315
Свидетельство о публикации №222101600315
Рецензии