Каверна. Часть вторая. Глава 11

В конце недели приехала Ира. Она поднялась в отделение, мы посидели в палате. Сейчас у неё было трудное время, и я пытался поддержать её: угощал фруктами и даже тайком клал в сумочку апельсин, чтобы дома, на квартире, покушала.
Ира была немного подавлена, потому что не могла найти работу. В «Азбуку вкуса», куда рассчитывала устроиться, её не взяли из-за отсутствия регистрации.
— Не расстраивайся, — подбадривал я её. — Москва не сразу строилась. Ты только неделю здесь.
Ира соглашалась, но всё равно пребывала в унынии. Тогда мы решили пойти прогуляться, развеяться.
Солнце проглядывало в разрывы белых, но довольно крутых и, в местах скопления, грозных облаков. А порывы прохладного ветра нагнетали тревогу, волновали кроны деревьев и пускали рябь по большим лужам. Погода ещё не установилась, хотя был уже конец июня, и каждый день под вечер шёл дождь.
Я заметил, что по открытым рукам и плечам Иры пошла «гусиная кожа». Она была одета в лёгкое цветастое платье-сарафан. Такая расцветка становилась модной в селе, где постоял цыганский табор.
Всё шло к тому, что тучи одержат верх над солнцем. Очередной порыв прохладного ветра опять нагнал на Иру «гусиную кожу». Глядя на неё, самому становилось холодно и как-то не по себе. И тем более ни о какой прогулке в таком виде не могло быть и речи.
— Почему ты не взяла кофту? — спросил я.
— Мне не холодно, — ответила она, почувствовав мою озабоченность. — Пойдём.
— Куда пойдём?! Мы только вышли, а ты уже гусиной кожей покрылась. От одного твоего вида отпадает желание гулять.
— Когда я выходила из дома, светило солнце, — объяснила недоумённо Ира. — Было тепло.
— Это Москва, тут в одном районе может светить солнце, а в другом — ураганный ветер и град. Погода переменчивая, надо понимать, ты же не ребёнок. К тому же, если выходишь надолго, надо знать, что пока ты будешь в городе, погода может десять раз испортиться. Это тебе не Терек и не Нальчик.
— Да говорю же, мне не холодно! — огрызнулась она.
Это возмущало меня до последней степени, практически приводило в бешенство. Я мог вернуться и вынести ей какую-нибудь кофту, но меня убивала её беспечность, легкомысленность. Зачем она приехала — трепать мне нервы? В моём понимании мужчина мог так себя вести: геройствовать, бравировать, но не женщина. Она должна привносить покой, уверенность в завтрашнем дне. А меня коробит от её поступков. Я начал бранить её. Она насторожилась, но не осмеливалась огрызаться. Настроение было испорчено, и я решил не мириться с этим, а преподать ей урок: если она будет вести себя так, то пусть пеняет на себя.
— Никуда мы не пойдём. Езжай домой! — погнал я её.
— Почему? Мне не холодно. Я смогу приехать к тебе только через неделю.
— Всё равно. Чтобы я тебя не видел в таком виде! Ещё раз так приедешь — тут же улетишь обратно!
Ира стояла с жалобным видом и, не веря в серьёзность моих намерений, думала, что я спущу пар и успокоюсь. Но ни в этот раз.
Я схватил её за предплечье, развернул в сторону ворот, твёрдо сказал:
— Иди домой! — и подтолкнул, задавая тем самым движение.
Ира прошла по инерции несколько шагов и обернулась, посмотрела мне в глаза и, не найдя снисхождения, зашагала на выход с территории больницы. А я, пронаблюдав за мельканьем пёстрого платья, пошёл в хирургию.

Паша сказал, что скоро его прооперируют, потому что назначили контрольные анализы.
— Кстати, — спросил он, — как Залимхан… удачно его порезали?
— Да. Как его перевели из реанимации в послеоперационный бокс, я навещал его. Он практически не изменился, какой был до операции, такой же и остался.
— Ему же лёгкое полностью удалили?
— Да, — подтвердил я. — Наверное, сейчас уже в огороде копается. Примерно через месяц после операции уехал домой.
— В санаторий не поехал?
— Нет. Его братья на операцию приезжали, они его и забрали. А к тебе кто-нибудь приедет?
— Не знаю. Наверное, младший брат. У меня, кроме матери и брата, никто дома не знает, что я в больнице лежу, что болею туберкулёзом. Ни кенты, ни родственники, даже отец не знает.
— А что ты сказал? Где ты?
— Они думают, я в Москве, работаю по специальности.
— Понятно. А я ни от кого не скрываю. Зачем? Кто не понимает, пошёл к чёрту. Как раз такое положение и показывает, кто друг, а кто портянка. Когда человек здоров и успешен, дружить с ним все хотят, а когда в беде… тут дружба и познаётся.
— Согласен, братан, но я не хочу, чтобы знали, — удручённо сказал Паша.
Позже Паша признается, что тормозит иной раз, мол, у него слишком много информации в голове.
— Лишней информации, — поправлю я его.
Паша, будучи по характеру общительным, вдруг замыкается с друзьями и прячется под вуалью односложных ответов: «Да — да, нет — нет».
Глядя удивлёнными глазами, он спросит, как я умудряюсь владеть таким количеством разнообразной информации?
— Ты пытаешься скрывать болезнь от близких. Это накапливается, как снежный ком, — пояснил я Паше. — Однажды обманув, ты вынужден при случае вспомнить, что в прошлый раз соврал именно этому человеку. Мозги засоряются запоминанием конкретной лжи и медленно, с усилием работают. Я же не засоряю голову. Общаясь с человеком, я говорю всё как есть — передаю информацию так же, как получаю, без преломления через свою личность. Это меня не грузит и не влияет на качество информации. Ещё это служит катализатором: кто чистый проводник, а кто натягивает мир на собственные комплексы.

Примерно через неделю меня опять позвала к себе Марина Николаевна. Она поставила последний рентгеновский снимок на световую доску и указала на каверну. Каверна уменьшилась в размере, как будто подсохла, ближняя к бронху стенка размылась и не просматривалась чётко.
— Видишь, какая динамика? — воодушевлённо сказала Марина Николаевна. — Очень хороший результат! И это за три месяца… я довольна!
Я согласился и разделил её ликование.
— И всё-таки я настаиваю на поддувании, — она поменяла тон на серьёзный. — Надо попробовать, может быть, каверна закроется. Операция — это операция… вдруг удастся избежать… Короче, возьми дела и иди к Тамерлану, я ему сейчас позвоню, — сняла она трубку телефона. — Иди, иди, всё ему скажи, а я сейчас дозвонюсь.
Я дождался Тамерлана Владимировича возле ординаторской. Он пришёл, и я, выдержав небольшую паузу, зашёл в кабинет.
— Здравствуйте, Тамерлан Владимирович. Марина Николаевна опять к вам прислала.
Он строго посмотрел на меня и подошёл к световой доске. В нос ударил табачный перегар. Через карман белого халата просвечивалась красная пачка «Мальборо».
«Удивительно, — подумал я. — Хирург-лёгочник, каждый день вскрывает грудную клетку, держит в руках лёгкие, а сам курит, да так, что его сопровождает устойчивый табачный шлейф».
— Дай последний снимок, — хриплым голосом сказал Тамерлан Владимирович.
Я пошарил в конверте, достал рентгеновский снимок и протянул ему.
— Когда последний КТ делал? — спросил он.
— В марте, здесь, в хирургии делал.
— Почему она (имея в виду Марину Николаевну) прислала тебя без свежего КТ? Что я по старому смотреть буду? — тряхнул он снимком.
Я недоумённо пожал плечами.
Тамерлан Владимирович резким движением вставил снимок под держатель, плёнка характерно визгнула. Он внимательно посмотрел и попросил предпоследний. Вставил рядом и сравнил оба.
— Да, динамика есть, — проговорил он. Потом повернулся ко мне и, хитро прищурившись, спросил: — Что она хочет?
— Не знаю, — ответил я. — Говорит: «Поддувание надо делать».
Тамерлан Владимирович вздохнул и покачал головой.
— Ладно, я тебя заберу, — снял снимки и передал мне папку.

На днях меня перевели в хирургию, в мою же палату. Я нашёл многие вещи нетронутыми. Было видно, что лежащие здесь люди не хозяйничают, а ведут себя несколько отстранённо, пребывают на временной основе. На спальных местах не было ничего лишнего, будто больные приходили только ночевать. У одного на тумбочке лежала книга, у другого стояла кружка. Кровати были аккуратно прибраны.
Тишина царствовала здесь. Она поглощала любые звуки: барабанную дробь каталки, звонки мобильных телефонов, шёпот на кушетке, звон трамвая и карканье вороны за окном, и топила в белой поверхности молока.
И вообще, размеренность хирургии мне нравилась больше. Здесь всё было как-то по-взрослому. Никакого тихого часа, как в терапии — ты сам знаешь, когда тебе отдыхать. Медсёстры не вмешивались в распорядок дня пациентов. Тут все понимали своё предназначение: и больные, и врачи.
Моими сопалатниками оказались два парня, уже готовые к операции и ожидавшие своей очереди. Они вели себя скромно, я бы даже сказал, деликатно. Приходили до обеда, брали препараты на несколько дней, а то и на неделю, консультировались с врачами, отпрашивались и исчезали.
Практически я лежал один в палате, что меня более чем устраивало. Ведь другой площадки, где я мог бы принимать Иру, не было.

Первый раз после моего перевода обратно, в хирургию, Ира не захотела заходить внутрь. Охранник просёк момент и, сказав, что сегодня не день посещений, отказался пропустить её. Тогда мы пошли гулять в Екатерининский парк.
Ира побоялась зайти по причине надуманной брезгливости, представляя хирургию чуть ли не моргом, и при одном упоминании кривилась и морщилась.
— Ну и зря ты заупрямилась, — сказал я. — Охранник, видя это, не пустил тебя. Это выглядело так, будто я снял на улице девку и веду в палату. Если бы ты шла за мной молча, не канючила: «Я не пойду», он бы и ухом не повёл. А теперь будем до вечера гулять, как малолетки, вместо того, чтобы посидеть пару часиков в палате, попить чайку, переждать жару, а под вечер выйти прогуляться.
— Ну, я же не знала…
— А если не знала, почему молча не идёшь за мной? Хоть раз я завёл тебя в блудную? Ты в терапию заходила, да? А здесь лучше, чем в терапии, и я один в палате.
Мы купили мороженое и присели на лавочке в тени у пруда.
Утки грелись на солнце. У многих пар вывелось потомство. Утята — маленькие, серенькие, пушистые комочки — выглядели забавно. Было интересно наблюдать за ними: те, что постарше, уже спускались на воду и плавали за взрослыми утками; те, кто не осмеливался лезть в воду, сидели кучкой в травке по берегу и временами перетряхивали оперенье, раздуваясь в пуховые мячики.
— Я работу нашла, — довольно, облизывая мороженое, сказала Ира. — В магазине женской одежды. Рядом с домом. Никуда ездить не надо, пешком пройти.
— Как нашла?
— В понедельник пошла на поиск, зашла в этот магазин, а там, оказалось, продавцы нужны. Поговорила с хозяйкой магазина, и меня взяли. Пока испытательный срок и тому подобное, будут платить четырнадцать тысяч в месяц. Потом, если я буду так работать, обещали повысить зарплату. Я одна за два дня продала больше, чем весь магазин. Знаешь, там девочки какие-то пассивные. Клиент заходит, не поднимутся, не подойдут, пока клиент сам что-нибудь не спросит. А я сразу подхожу к клиенту, — просияла Ира от гордости за себя. — Начинаю советовать, говорю: «Это вам так идёт, не снимайте! Примерите вот это, как по вам сшили!» — И у меня охотней покупают. Одна женщина пришла повторно и говорит: «Где эта девушка с большими глазами? Я хочу, чтобы она меня обслужила». — Ира положила голову мне на плечо. — Я же у тебя умница, я же хорошая?
— Да, умница, хорошая, — поцеловал я её. — Ты молодец! Для начала очень даже неплохо. Работа возле дома, ездить никуда не надо, а для Москвы это важно. Люди часами до работы добираются: на метро, на электричках, с пересадками. А ты прошлась пешочком десять минут — и на работе. Очень удобно. И правильно: работу надо искать в понедельник, — сказал я как бы сам себе. — А что у вас за коллектив, кто с тобой работает?
— Девочки киргизки и армянки. Там только администратор — россиянка, вернее, с Подмосковья. Регистрацию и все документы имеет. Остальные, считай, нелегально работают. Я регистрацию оформлю и буду легально работать. Только одно плохо, — погрустнела вдруг Ира. — График работы с одним выходным в неделю. И то хозяйка разрешает брать выходной среди недели, чтоб на выходные дни работать. Потому что в субботу и воскресенье больше всего покупателей.
— А сколько часов работать?
— С девяти утра до десяти вечера, иногда до девяти, когда как.
— Тринадцать часов рабочий день, — посчитал я. — С одним выходным в неделю?! — возмутился я кабальными условиями. — Хоть перерыв на обед есть?
— Да, есть. Прямо в магазине кухонька: микроволновка, электрочайник, немного посуды. Мы там и обедаем.
— Ты не сильно устаешь?
— Да нет, я же постоянно на ногах не стою. Нет клиентов — я на кушетке сижу. Зайдут клиенты — обслужу и снова присаживаюсь. Не переживай, я правда не устаю. Это же не в Абхазии мандарины собирать.
— Ты что, в Абхазии была? — удивлённо посмотрел я на Иру.
— Да, сезон работала там, на мандариновых плантациях. Мне ещё Жириновский сто долларов подарил.
— Как подарил? — ещё больше удивился я.
— Так. Мы убирали сад, а кортеж Жириновского там проезжал. Он остановился, вышел со своей свитой, подошёл, поговорил с нами и протянул мне сто долларов.
— Он, наверное, твои большие глаза выделил. За глаза, так сказать, подарил.
— Не знаю за что, но подарил, — вздохнула Ира, как на давно забытую сказку. — И вообще, это неглавное. А главное, сифошка, что я здесь, рядом с тобой, и могу хоть раз в неделю тебя видеть.
Она так искренне это сказала, что я подумал: «Какая бы ещё приехала за мной? И стала бы приходить в свой единственный выходной день в больницу, как на праздник?»
И хотя на первых порах было тяжело, ради нас Ира была готова преодолеть все трудности. Когда мы расставались на неделю, до очередного выходного дня, Ира грустнела и, с трудом сдерживая слёзы, говорила:
— Неделя тянется так долго, а день с тобой пролетает так быстро. Я не хочу, чтобы так было.
Я прижимал её, успокаивал и говорил:
— Всё будет хорошо. Надо верить. Всевышний не бросает хороших людей.

Ира работала в магазине больше месяца, и сначала всё складывалось как нельзя лучше. Она подружилась со всеми девчатами — коллегами по работе, а с Азизой, молодой девушкой из Киргизии, чуть ли не стала ближайшей подругой. Разговаривая с Ирой по телефону, я слышал в трубке восторженный девичий крик: «Жохов, Жохов!» Оказывается, меня заочно представили всему женскому коллективу магазина, и многие сочувствовали и принимали участие в наших с Ирой отношениях. Азиза же вела себя как старая знакомая и называла меня по фамилии, как Ира.
По моему наблюдению, когда девушка хочет замуж или чувствует себя единственно любимой, она начинает называть своего парня по фамилии. В последнее время я стал замечать это за Ирой: она задавала такой вопрос: «Жохов, ты меня любишь?»
И Азиза подражала Ире, как попугай. Была даже предпринята попытка со стороны Иры познакомить Азизу с Пашей. Припоминая роман с туркменкой, его вновь потянуло на экзотику. Они пообщались какое-то время, на этом знакомство и прекратилось. Паша нашёл это бесперспективным в преддверии операции.
Между тем Ирина начальница, хозяйка магазина, Виктория Александровна, учитывая трудоспособность, коммуникабельность и подъём продаж, повысила Иру до администратора. Виктория Александровна сама сделала Ире регистрацию и оформила необходимые документы, удержав расходы из зарплаты Иры, которую так и не повысила.
Когда в магазин приходила проверка, все нелегалы, в том числе и жизнерадостная Азиза, прятались по примерочным и туалетам. В зале оставались либо Ира, либо первый администратор, в зависимости от смены, и принимали огонь на себя, показывая по документам легальность бизнеса.
Виктория Александровна была ярким представителем женщины-предпринимателя с патологической жадностью, которая коня на скаку остановит и в горящую избу войдёт, если от этого будет материальная выгода. Она была высокая, крупная женщина. Возраст — за сорок. Имела молодого мужа, от которого была беременна на последних сроках. Кроме этого, у Виктории Александровны был взрослый сын от предыдущего брака, немногим младше нынешнего мужа. Сын жил отдельно и изредка наведывался в магазин к маме, видимо, за деньгами и, конечно, потому что соскучился. Муж Виктории Александровны частенько появлялся в магазине на правах хозяина.
— Они ездят на одинаковых джипах «Лексус», — рассказывала Ира.
— Может быть, это один и тот же джип? — пошутил я.
— Что у меня в глазах троится? — возмутилась Ира. — Да и номера разные… Виктория Александровна скоро будет рожать, срок подходит. И оформила меня вторым администратором, чтобы быть спокойной за магазин. Заработок же нужен, она не хочет, чтобы в её отсутствие доход снизился.
— Да… Такой автопарк требует затрат.
— Так вот, — продолжила Ира. — Она хочет меня в Петрозаводск послать, у неё там тоже вещевой магазин. Я говорила, помнишь? Когда — не знаю, но точно до того, как она соберётся рожать.
— А эту командировку она оплатит?
— Я уже разговаривала с ней, — покачала Ира головой. — Просто как рабочий день, ни больше, ни меньше.
— Что-то жадная твоя хозяйка, — заключил я. — Рабочий день тринадцать, ну пусть двенадцать часов. Всего один выходной в неделю. Сколько раз ты оставалась чуть ли не за полночь товар пересчитывать? Несколько раз? Нагружает по полной, а платит, по московским меркам, смешно. Может быть, для провинции это деньги, а для Москвы — это не деньги. Ты разговаривала с ней по этому поводу?
— Да, разговаривала, — вздохнула устало Ира. — Она обещает поднять зарплату. Знаешь, я с Азизой поссорилась, пощечину ей дала.
— За что?
— Она меня достала. Ведёт себя как дура. Постоянно говорит, что как меня сделали администратором, я якобы сильно изменилась. Не сижу с ними, не хихикаю, как раньше. И вообще, говорит: «Я тут работаю намного дольше, и девочки тоже, а повысили тебя?» Я же не виновата, что меня повысили. Значит, Виктория Александровна мне доверяет. А вчера, я пересчитываю товар, Азиза подходит сзади, оттягивает бретельку лифчика и с хлопком отпускает. Я ей сказала: «Перестань». А она продолжает играться — хлопать моей бретелькой. Я повернулась и дала ей пощёчину. Она в слёзы и побежала жаловаться хозяйке.
— А та что?
— Виктория Александровна поругала для вида нас обоих. А Азизе сказала: «Сама виновата». Я-то ей сейчас нужна, а таких Азиз у неё полно. — Ира прижалась и обняла меня. — Почему она так себя ведёт? Что я ей плохого сделала?
— Сама виновата… Сколько раз говорил? При первом знакомстве подпускаешь людей близко, открываешь душу. В открытую душу тебе и плюют. Ты эту Азизу знать не знаешь, а поделилась всем сокровенным. Вот она и считает вправе так себя вести. Только воспитанный, деликатный человек воспримет душевную откровенность правильно.
— Почему люди такие? — прошептала Ира, и на её щеке блеснула слеза.

Но на днях Ира совершенно расплакалась. Я принялся успокаивать и утирать ей слёзы. Она рассказала, что ей дали зарплату пять тысяч. И когда она зашла в кабинет к хозяйке с вопросом, та ответила:
— А что ты хочешь? Все так же получили. Сейчас экономический кризис.
— Во-первых, у нас был договор на четырнадцать тысяч в испытательный срок, — возмутилась Ира. — А во-вторых, после этого вы обещали поднять зарплату до двадцати. Как мне жить на эти деньги? — потрясла она пятью тысячами перед Викторией Александровной. — Вы знаете, я ухаживаю за больным, по выходным езжу в больницу. Я не могу ему даже фруктов купить! Я не собираюсь так работать, я ухожу!
— Зачем же так сразу, — стала сглаживать углы хозяйка. — Не кипятись. Вот поедешь с Сергеем Львовичем (имея в виду своего мужа) в Петрозаводск, тогда я всё и заплачу. Посчитаешь остаток, примешь новый товар, сделаешь, одним словом, полноценную ревизию. Сергей Львович тебя отвезёт и привезёт, поедете на машине.
— А когда мы поехали на его джипе в Петрозаводск… Не выехали ещё из Москвы, он остановился, зашёл в какой-то магазин, вернулся, сел в машину и говорит, улыбаясь: «Я презервативы забыл. Сделаешь минет?» Я на него удивлённо так посмотрела, не ожидала такого, не поняла сразу. А он говорит: «Если хочешь, могу купить презервативы, но я подумал, так будет лучше и быстрее». Я его послала… Вышла из машины. Села в такси и приехала в магазин. Пока ждала Викторию Александровну, девчонки пристали с вопросами: почему мы не поехали? Я сказала, что никуда не поеду с этим кобелём, что он подлец и хам. «Ты что? Сергей Львович — душка», — запели они в один голос. Наверное, все пересосали у него, вафлёрши! Для них он душка. А когда приехала Виктория Александровна, сказала, что я лживая сволочь, что специально хочу всё извратить и испортить. Представляешь, я ещё и виновата! Я и её послала подальше, и уехала.
Ира рассказала это чуть ли не в истерике: слёзы обиды душили, не давали говорить. Стало жаль её, я сочувствовал и, конечно, принимал оскорбление отчасти на себя. В молодые годы я бы посадил этого Сергея Львовича в багажник его же джипа, вывез в ближайший лесопарк и заставил бы сосать у негра из института дружбы народов. А Викторию Александровну пустил бы по миру. Но такие людишки сразу бегут в милицию, а такие дела приводят в зону. Проходили.
Я успокоил Иру как мог.
— Не принимай близко к сердцу. Это Москва, а Москва слезам не верит.
— Не верит, — закончила Ира фразу вместе со мной.
— Тут давно забыли обо всём на свете. Только деньги в глазах. Этот петух думает: раз он при коммерсантке альфонс, значит, девушки, работающие у его жены, должны почитать за честь оказывать ему интимные услуги. Забудь, — погладил я Иру по волосам. — Как теперь ты поступишь?
Она успокоилась, подумала немного и сказала:
— В понедельник зайду в магазин за документами, наберу вещей на двадцать тысяч — столько она мне задолжала, и уйду. Я уже кое-какие вещи присмотрела. Даже для тебя есть подарок в мужском отделе.