Богема

За два месяца до окончания школы я сблизился с девушкой из старшего класса — яркой смуглянкой. Я учился в восьмом «В», а Наташа — в десятом «А», где преподавали английский язык. Этот предмет Терещенко очень любила. Она, занимаясь с репетитором, готовилась к поступлению в институт, твёрдо решив стать переводчиком и путешествовать по миру. Девушка была общительной, весёлого нрава и влюбчивой. И она, казалось мне, без памяти влюбилась в Англию, предпочитая всё британское: моду, кино и поп-музыку — особенно группу «Дюран Дюран».

В моём же классе преподавали французский — «язык любви», как многие говорили. Я не строил планов покорять далёкие страны, не любил математику, но изучение языков — особенно французского — меня увлекало. Я тоже был весёлого нрава, но полюбил творчество Шарля Азнавура — французского шансонье, чья фамилия происходила от армянской Азнавурян. Конечно, я знал песни многих известных авторов и почти все популярные музыкальные группы тех лет, но его «Богема» отзывалась в моей душе волшебным эхом.

Теперь, будучи взрослым и давно освоив французский язык, я понимаю и с ходу перевожу французские песни, среди которых «Богема» поныне остаётся моей любимой. Это воспоминания зрелого художника о юности. О тех днях, когда он снимал комнату на Монмартре со своей возлюбленной. Песня рассказывает о любви, которая расцвела вопреки обстоятельствам, как удивительный цветок в неплодородной почве нужды и лишений: «Надо же! И ведь любили друг друга. Я — нищий художник, а ты — натурщица... В кафе по соседству за миску горячего супа брали мои картины... Мы бежали домой и, прильнув к печурке, читали стихи... Богема — это значило: мы были молоды и безумно влюблены!»

Мы с Наташей не были безумно влюблены друг в друга, и моё сближение с англоманкой произошло скорее из-за любви к веселью и взаимного притяжения. Я был мальчиком, «изящным блондином». Так называла меня учительница географии: «Эй! Вы там, два гуся! Не гоготать! Изящный блондин с дружком-недоумком на задней парте, вы мне трое порядком осточертели!» — так обыкновенно выражалась «миссис Клювдия», громогласная женщина с острым языком и, кажется, плохо считавшая в уме.

О Наташе я знал немного: за два года до нашего знакомства она с родителями переехала в Москву из Краснодарского края, воспитывалась без отца и занималась танцами. Южанка по физическому развитию заметно опережала своих бледных московских сверстниц. В её облике читалась ранняя зрелость — не нарочитая, естественная, манящая. Всё женское в ней было выразительно развито, что невольно привлекало внимание окружающих. Учителя-мужчины замечали это с профессиональной отстранённостью, а почти все разухабистые парни нашей школы, так или иначе, оказывались в орбите её обаяния. Я же был тихим парнем, незаметным, любящим читать. Но «богиня» многим ухажёрам предпочла меня — робкого мальчика-домоседа.

Мы часто проводили вместе свободное время: ходили в кинотеатры, бассейн, посещали дискотеки. Всюду взрослые парни пытались завязать знакомство с Наташей. В моём присутствии она сохраняла сдержанность и проявляла едва заметную, отчасти наигранную смущённость.

В отличие от героев песни «Богема», ни уютного гнёздышка с буржуйкой, ни совместного быта — ничего этого у нас не было. И будущего — тоже.

Родители не одобряли нашей увлечённости друг другом. В моей семье к Наташе относились с предубеждением, называя распутной девицей. «Тебе опытная южанка звонила», — бросали мне с усмешкой. Я не уточнял, что это значит, — возможно, боялся скоро разочароваться в девушке. Её мать и бабка, в свою очередь, невзлюбили меня без видимой причины, и посещение их дома оказалось под запретом. Но мы всё равно встречались — два счастливых месяца, до самого окончания школы.

Обычно наши свидания сводились к поездкам на троллейбусах — других развлечений мы просто не могли себе позволить. Денег не было и быть не могло: я лишь однажды подрабатывал прошлым летом, да и то после того, как успешно сдал экзамены. До новых летних экзаменов было ещё далеко, а значит, и заработка ждать не приходилось. Карманная мелочь появлялась у меня от случая к случаю, и денег хватало только на проезд. Но мы умели находить радость в этих простых развлечениях.

Мы с подругой садились на «Букашку» — так ласково звали троллейбус маршрута «Б», — и катались часами по его кольцевому маршруту. Если мы не ходили в гости или не бежали в кино, то устраивались у передних дверей, которые не открывались. В восьмидесятые в дневное время «Букашки» ползали полупустыми: в салоне практически не было пассажиров и контролёров мы никогда не встречали. Это место с панорамным видом на улицы и дороги словно служило нам нашей каморкой — уютной, личной. Теперь я это так вижу, слыша любимую французскую песню: «...И в клетушке у са́мой печурки забывали про зиму». Мы болтали обо всём на свете и смеялись. Или просто молчали, глядя вдаль, а за окном бушевал май — горячий, шумный, полный надежд.

Порой нас замечали водители. Один, поймав мой взгляд в зеркале заднего вида, подмигивал. Другой, поправив пантографы и возвращаясь в кабину, поднимал большой палец и кивал в сторону моей спутницы. Так делали только мужчины, словно одобряя мой выбор. В такие мгновения мир казался ещё светлее.

Совершив полкруга по Садовому кольцу, мы выходили из троллейбуса у ближайшей станции метро. Утомлённые долгой ездой, мы неторопливо брели вдоль улиц, растворяясь в городской дымке. Иногда Наташа брала меня под руку и опускала голову на плечо. Сердце моё наполнялось чистой радостью. Я не испытывал никаких плотских волнений — только чувство тихого восторга, особенно тогда, когда она запевала что-то на английском. Её голос, лёгкий и чистый, словно таял в майском воздухе. Я же пел ей французские песни, которые знал наизусть. Некоторые из встречавшихся нам прохожих с интересом разглядывали нас в такие минуты. Оглядывались.

По ночам мы подолгу болтали по телефону — переходя на шёпот, чтобы никого не разбудить. И каждый раз перед сном Наташа просила меня спеть по-итальянски «Спокойной ночи, мой цветочек». Эта песня группы «Рикки э Повери» — о влюблённых, разделённых расстоянием, о вечернем телефонном разговоре, полном нежности и тоски. Я тихо напевал в трубку: «Мне нужно, чтобы ты была рядом…» Песня о любви, об одиночестве что длится от заката до бледного утра. Я шептал в трубку эти взрослые строки, едва ли осознавая тогда всю глубину утончённой итальянской лирики, и в полутьме комнаты они наполняли ночь особой магией. Тексты всегда были под рукой — на вкладышах аудиокассет или обложках пластинок.

А наутро мир светился другими красками. Я снова встречал Наташу — после школы мы бродили по московским дворикам, где каждый закоулок был нашей маленькой вселенной.

Однажды нас приметил мой приятель Серёга — мы жили в одном доме, но в соседних подъездах. Он задумчиво посмотрел на нас и спросил:

— Костик, чем же ты сумел привлечь такую красавицу?..

Наташа была прекрасна. Её пышные волосы казались мне особенными — шелковистыми, мягкими, струящимися. Они удивительно пахли теми духами, которые я никогда не дарил ей: только покупал мороженое! И об этом я сказал приятелю.

— Ко-о-стик... — задумчиво протянул Серёга, — у вас уже... было по-взрослому? Ну, понимаешь?
— Ты о чём? — спросил я, непритворно удивившись. И в тот момент вдруг отчётливо осознал, как по-разному мы с Серёгой смотрим на мир. Он видел лишь финальную точку — близость, простое и понятное завершение романтической истории. А я жил в другом измерении: парил в небе ласковых взглядов, нежных прикосновений и слов.

На Востоке говорят: «Укажи псу пальцем на луну, и кобель будет смотреть на палец». Это про Серёгу. Он не видел — или не хотел видеть — того чудесного неба человеческих отношений, что открывалось мне. Не смотрел дальше «пальца».

Спустя годы я понял: Елисеев был прав. Да, финал чувственных отношений мужчины и женщины один — постель. Но, может быть, самое важное — это полёт на тех ангельских крыльях, что мы, как птицы, расправляем на романтических высотах, прежде чем упадём на мягкие перины.

В ту пору я совершенно не представлял, как всё это происходит между мужчиной и женщиной. Да, общее представление о сексе у меня имелось — поверхностное, книжно-киношное, — но реальная жизнь не укладывалась в его границы.

Мой опыт был скуден: пара неловких объятий, один медленный танец в пионерлагере с полной девочкой, которая потешно пыхтела рядом и наступала мне на ноги. Но как вести себя с такой девушкой, как Наташа — взрослой, темпераментной и притягательной, — я не знал. Был я всего лишь четырнадцатилетним подростком и ощущал себя незрелым, неопытным и стоя́щим на пороге манящего мира. Но тяжёлую дверь, отделявшую меня от него, а я не мог распахнуть легко. Лишь приник к замочной скважине, трепеща перед неизведанным.

Серёга, мой приятель, тоже был несведущ в делах любовных. На словах он многое умел, но на деле не мог осилить школьной программы. Был он упёртым второгодником и на этот раз застрял в пятом классе. Ему грозил перевод в одну из «лесных школ», — как в СССР называли образовательные учреждения для отстающих учеников, — хотя я, надо сказать, Серёгу умственно неполноценным не считал, а полагал о нём, что Елисеев всего-навсего очень ленив и медлителен.

И вот однажды он сказал мне, глядя в сторону:

— Знаешь, она жалеет тебя. Ей тебя жалко!
— А за что меня жалеть? — я ощутил, как внутри что-то сжалось.

Серёга промолчал. Но на душе у меня остался осадок — липкий, неприятный, будто что-то вязкое налипло на сердце и не давало ему биться ровно. Эти слова застряли во мне, как заноза, и всё время напоминали о себе.

Спустя пару дней, когда мы с Наташей поднялись на лифте на её этаж и принялись прощаться после очередного свидания, я не выдержал:

— Почему ты встречаешься со мной? — спросил я тихо, глядя ей в глаза.

Она задумалась и ничего мне не ответила. Но тотчас поцеловала меня по-взрослому, касаясь своим языком моего языка. Я уловил целую гамму новых ощущений: нежность губ, лёгкий привкус помады. Сладковатый оттенок карамельки мне был знаком; Наташа любила сосательные конфетки. Вкус этот смешался с чем-то неуловимо тёплым, живым, настоящим.

Я осмелел: одна рука сама коснулась её груди, а другая плавно скользнула вдоль спины и ниже.

Наташа, целуя меня, пальцами теребила мою белокурую шевелюру.

— Тебе пора, — шепнула она, и в её голосе звучала решимость. — Ко мне нельзя, выйдем через чердак на крышу!

Мы быстро поднялись на последний этаж и миновали открытую дверь решётчатого ограждения, оказавшись в машинном отделении лифта. До сих пор помню всё, что случилось потом и в тот миг казавшееся важным и волнующим. Хотя, если смотреть с высоты прожитых лет, ничего особенного, в сущности, не произошло. Но в годы моей щенячьей юности всё виделось иначе: волшебным, манящим, волнующим.

На полу покоились матрас и подушка. Это помещение было местом импульсивных свиданий — неказистым гнёздышком любви; Наташа действительно была искушённой в некоторых вопросах. Но мы не легли на импровизированное ложе: я остался стоять, а она присела передо мной на корточки... Я потом часто вспоминал тот яркий момент нашего свидания над кровлей дома. Ворошил в памяти то волнение, что охватило меня под шум мотора и щёлканье автоматических реле. И навсегда запомнились мне сладостные ощущения, проникновенные, резкие.

Никогда больше мы с ней не были близки. То рандеву на крыше стало единственным — первым и последним эпизодом, когда «моя натурщица позировала мне обнажённой». Конечно, она не раздевалась — это всего лишь строка из песни Азнавура «Цыганщина»; так переводится слово «богема». Но для меня Наташа стала необъяснимо близкой, родной, желанной. И это убеждение жило во мне какое-то время. Но был ли я для неё «художником»? Стал ли ей ближе хотя бы на миллиметр? Теперь понимаю: вряд ли.

С тех пор мы, почему-то, встречались всё реже. Если не виделись несколько дней, то по-прежнему созванивались: чаще звонил я, надеясь услышать в трубке знакомый, тёплый голос. Но день ото дня Наташа говорила всё холоднее, отстранённее — будто между нами вырастала незримая стена. Вскоре девушка стала реже отвечать на звонки. Я считал до десяти и вешал трубку. Когда мы прогуливались вместе, красавица уже не брала меня под руку, как прежде, не опускала голову мне на плечо, а шла рядом — молчаливая, задумчивая, чужая. Но и прогулки наши прекратились. И мне показалось, что та невидимая нить, что связывала нас, истончилась и порвалась. 

Я томился, скучал — но недолго. В сердце теплилась слабая надежда: «Возможно, всему виной пора вступительных экзаменов, и ей просто не до встреч?» Но самообман был бесплоден. Елисеев, встретив меня во дворе, небрежно бросил: «Видел твою Наташу вчера… с каким-то коренастым шатеном».

Поступив на факультет английского языка, Наташа до сентября уехала на Кубань. Я ещё какое-то время вспоминал смуглянку — её улыбку, голос, лёгкий смех. Но время шло, и я отвлёкся на собственные заботы: окончив восьмилетку, решил стать фельдшером. Успешно сдал вступительные экзамены в медицинское училище. И счастливый, гордый собой, я отправился на отдых в Подмосковье.

Там, в тени сосен на берегу реки Руза, неторопливо потянулись дни. Тёплый ветер шевелил кроны деревьев, подгонял к берегу волны и вода, лениво накатывая на берег, исчезала в песке. Так мысли о Наташе, её образ — постепенно растворились в этом спокойствии, став частью прошлого, к которому уже не хотелось возвращаться.

Прошло время и унесло с собой многие воспоминания, как река облетевшие листья. Но однажды, зайдя в Интернет, я прочитал скомканную заметку о пошлом: «Троллейбус № Б ушёл в историю; маршрут продолжает обслуживаться автобусами».

О Наталье никакой информации я не нашёл — ни в одной из социальных сетей. Зато дом, в котором она когда-то обитала, по-прежнему на месте. «Теперь, когда мне случается очутиться там, где я когда-то жил, я не узнаю больше ни стен, ни улиц…— пел Азнавур, — свидетелей моей молодости. Ничего не осталось». В моём случае, снова оказавшись по старому адресу, войдя во двор и взглянув вверх, я узнал машинное отделение лифта над вторым подъездом — тот самый домик с плоской крышей, окрашенный в белый цвет, ухоженный и кажущийся сегодня более миниатюрным, незначительным, как мои детские воспоминания о тех мгновениях, которые никогда не повторятся.