Октябрь. Недописанная повесть. Глава 4

4
Дядя Женя оказался на 15 сутках. Днём арестанты ездили на погрузку мешков с цементом на цементный завод, или на бетонный узел стройки. Вечером сидели в своей большой камере, курили, гоняли чифир и бесконечные разговоры. Почти все рассказчики хвастались выдуманными историями про многочисленных красоток, которых они трахали.

Еду как-то с Северов, с вахты. Прикинь, мужики, захожу в вагон-ресторан, а там сидит красотка - известная польская актриса оказалась. Смотрели «Четыре танкиста и собака»? Вот, она там играла. Да, не собаку, заебал! Вот, значит, я к ней подсаживаюсь, чё как, говорю, а она улыбается, что-то лопочет на польском, но я не понимаю. Prosze mi rozmienic dwadzies’cia zl’otych…

Выпили мы бутылку коньяка, смотрю - она уже гашеная, уже целоваться лезет. - Jak sie, pan czuje? Я говорю, панечка, обожди минутку, и пулей в своё купе. Там два солдата-дембеля ехали. Я им дал по 25 рублей и сказал, чтобы сегодня ночью я их не видел. Опять в вагон-ресторан, а актрису уже кадрит какой-то лось. Я ему: Пойдём выйдем! Он начал бычить. Я ему: Ты здравый пацан, или **й еба*ый? Он вскочил, пошли в тамбур. Я бутылку шампанского с собой прихватил, и на входе в тамбур его по кумполу нахлобучил. Вернулся к актрисе, всё говорю, комон.

Moemy przej pieszo… Притащил её в купе, и давать еб*ть. Всю ночь еб*л до утра. Zmczyem si. Odpocznijmy troch… Всё купе загадили: портвейном залили, малафьёй забрызгали.

Ночью стучит проводник, говорит: Хватит орать уже, спать мешаете людям! Я ему «четвертной» в карман рубашки засунул, и опять на актрису набросился. Так до утра и еб*л, а утром она мне говорит: Kiedy bylimy w Warszawie, moja matka ugania;a siza kadym facetem, jaki sinawin. И на ломаном русском: Приезжай ко мне в Варшаву, жениться. Бля буду! А вот ещё был случай…

Пока дядя Женя грузил цемент, пил чай и слушал истории беззубых алкоголиков об их прошлой Dolce Vita, Октябрь жил один в дядюшкиной комнате, что ему, определённо, нравилось. Можно было продавать дядькины вещи и бухать дома, а не в подвале.

Однажды во дворе, «Кри-кри-кри», к ним подошёл сосед - старик Сверчков, и стал читать нотации. «Горе детям, которые восстают против своих родителей и покидают по неразумию своему отчий дом. Плохо им будет на свете, и они рано или поздно, горько пожалеют об этом.»

- Верещи, верещи, старый пердун, да меня завтра здесь не будет, иначе дядька задолбает своей учёбой! Я хочу гулять, воровать и бухать. «Бедный глупыш. Разве ты не понимаешь, что таким образом ты превратишься в настоящего осла, и никто тебя ни в грош не будет ставить?».
- Заткни глотку, старый козёл! «Мне жаль тебя… Потому что ты деревянный…». При последних словах Октябрь не выдержал, и набросился на старика.

Пацаны долго пинали деда за гаражами. Тряслись медальки на лацкане кримпленового пиджака, дёргались худые, обутые в кожаные коричневые сандали, ноги, забавно тряслась от ударов ногами седая лысая морщинистая голова. - Братан, давай в «футбол»! Давай! Ну, что же вы, ребята... Ну, люди же вы... Сверчков затих...