Кержак. военно-историческая повесть

Часть I

Весной 1932 года Нижний Новгород был столицей Нижегородского края. Края тишайших провинциальных городков и добрейших людей, живущих неписаным пониманием законов природы и общинного лада. Края холмистых полесий заволжья и низинных лесов мещёры, стелющихся до взгорий приуралья и студёных северных вод. Края дремучего темнохвоя с непуганым зверьём и красного раменья с обилием кладового сбора.

По разлатой лестнице здания краевой управы поднимался моложавый мужчина среднего возраста. Выбеленная рубаха навыпуск, короткий регат, широко скроенные штаны, высокие кожаные сапоги, в руке заметно потёртый и, как указывал хозяин, верный кожаный портфель. Пирамидку тёмных жиденьких усов подчёркивала милая улыбка, глаза излучали задумчивый взгляд человека инженерной прослойки общества, в долю которой выпали ярчайшие трудовые свершения первой индустриальной пятилетки молодой Республики Советов.

Мужчина поднялся на этаж с проходным коридором, подсвеченным рядом маломощных настенных светильников, проследовал по ковровой дорожке до двери за табличкой «СЕКРЕТАРЬ» и без стука вошёл.  Взору инженера попался лаконичный интерьер канцелярского кабинета: шкафы для бумаг, тяжёлый морёный стол, тумбы, печатная машинка, чёрный коммутационный телефонный аппарат с тремя белыми клавишами, в узких проймах окон стояли горшки с цветами. По противоположным стенам секретарской разместились глухие двери, на одной табличка: НАЧ. УПР. ЗЕМЕЛЬ НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ.

Пухленькая секретарша, не замечая вошедшего, собирала кипу бумаг. Мужчина приблизился вплотную к столу и звонко, привлекая внимание хозяйки кабинета, брякнул по столешнице костяшками пальцев. Секретарша подняла глаза, овеяла посетителя строгим взглядом, будто сверяя с известным одной ей образом, и откинулась на спинку стула, ожидая вопроса.

— Здравствуйте! — почтительно кивнул инженер.

— Здрасьте! Чем помочь, товарищ? — спросила женщина.

— Кержаев Сан Милыч по вызову Полежаева Колай Иваныча..., — мужчина кивнул на табличку.

— Ах, да, товарищ Кержаев?! — опомнилась секретарша, снова приняла деловую позу и без доклада начальнику распорядилась: — Проходите, Колай Иваныч предупреждал о вас!

Кержаев вошёл в кабинет, отличавшийся от секретарской большим размером и беспорядочной бумажной обжитостью. Свёртки, папки бумаг лежали на каждой плоской поверхности, на креслах, стульях, шкафах и всяких тумбах. По центру кабинета стоял стол-бюро, исполненный литерой «Т», рядом тумба с телефоном. Бликовали лакированные спинки придвинутых к посетительской части стола стульев. Против окон высоко под потолок висели резные багеты с парсунами известных геодезистов. Кержаев их, конечно, знал: «Красовский Феодосий Николаевич» и «Давыдов Борис Владимирович». За спиной хозяина кабинета висели два подрамника с картами вертикального исполнения. Один был прикрыт сборенной занавесью, второй открывал полотно цветной контрастной печати под заглавием: ТОПОГРАФИЧЕСКАЯ КАРТА НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ.

За столом сидел человек неболезненной полноты, держал перед глазами разворот газеты. Бросив взгляд на вошедшего, начальник свернул периодику и учтиво предложил гостю пройти к столу:

— Здравствуй, Сан Милыч. Проходи, садись...

— Здравствуйте, Колай Иваныч, — Кержаев подошёл, через стол пожали руки, выдвинул ближний стул и сел: — Почто мне выпала честь быть вызванным до краевых властей?

— Разговор... и предложение имею... Чайком угостишься?

— Чай не пил – какая сила? Чай попил – совсем ослаб! — поскромничал поговоркой Кержаев.

— Очень даже понятно, Сан Милыч, — улыбнулся Полежаев, поднялся с места, отошёл и приоткрыл дверь к секретарше: — Лизонька, подайте нам чаю, пожалуйста... с помазными крендельками...

— Остались сушки... Подать? — переспросила Лизонька.

— Что ж, сушки, пусть сушки – всё прикусь? — согласился начальник, вернулся на рабочее место, достал из ящика пачку папирос, двинул к Кержаеву пепельницу: — Закуришь?

— Так... не привык, знаемо ли...

— Ну, как знать...

Начальник закурил папироску и вальяжно откинулся на спинку стула. Почти сразу в кабинет вошла секретарша, неся на подносе стаканы в омеднённых подстаканниках и вазетку с аппетитно прокаленными сушками с маком.

— Ой, как быстро чай поспел?.. — удивился Полежаев.

— Как же... просили уже? Вода скипела, заварка занялась, подавать хотела, а вы вторите? — поворчала секретарь, поставила поднос возле посетителя и ушла. Начальник поднялся с места, заново обошёл стол, подсел на посетительскую сторону стола напротив Кержаева.

— Вишь, как работа поставлена? Не успел примыслить, а чай горяч и сушки сладки? — осмеял Колай Иваныч, взялся за подстаканник, отпил глоток и продолжил: — Итак... Наблюдая работу по межеванию земель заречной части города, найдя работу твоей группы отличительной в высокой степени, решаю привлечь тебя в край. Должность, квартира, меблировка, внедолге будет и машина с водителем... Думать будешь?

— От такого отказываются? — взял блюдце Сан Милыч

— Вот и не откажи. Смотрел твои бумаги: происхождение имеешь рабоче-крестьянское, можно сказать, родители из мещан, сословие податное, а науки постигал аж в Межевом?

— Дядька в Москве прижился... Видя мою прилежность к обучению и разным наукам, отец отправил ему на попечение, в люди, по-старому сказать, и изыскал возможность выучить...

— Зажиточный… отец-то?

— Не богачей, скажу так. В товариществе применялся, где три человека состояли на паях, все золотых рук краснодеревщики... Без дела не сидели, на краюху имели..., — попивая чай, так же звонко прихлёбывал Кержаев.

— Отрадно..., — положив папиросу в пепельницу, хрумкнул сушкой Полежаев.

— Портрет Красовского на стене у вас – в бытность моего обучения в Москве он был начкафой в Межевом...

— С Федосом учился на курсе, с Давыдовым, была оказия, в экспедициях на северах работал. Учёные мужи..., — Полежаев подал взгляд к парсунам, засим перевёл на карту позади стола и подал головой: — А вот и наше поле деятельности – осилишь край? Учитывая, что добрая половина земель не изведана?

— Да-а, масштабы заманчивые..., — протянул Кержаев, — Размахнуться есть где, но вот северные земли Нижегородского края обжиты затворно и исследованы неважно. Возьми поветлужье и всё верховое керженье – глушь непролазная?..

— Глушь не глушь, а народец живёт? Без дорог, без более-менее нормального железнодорожного сообщения, почитай, и тем паче электрификации? Допустим, что полюдье там старого уклада и прочих обрядов, а событуют же – связи между собою какие-то поддерживают?

— Согласен, Колай Иваныч. Наймиты сказ вели на;свежо о нравах диких и жизни затворной... общиной обособленной, но большею частью всё же хвалили. Люд тамошний образовывать время пришло, а раз так... и дело к тому неуклонно движется – кому как не народной власти отшелый народец из лесов выводить?.. Кому как не нам людей грамотам учить?..

— Вот ты и будь в первых рядах! Подводи научную базу к освоению пространств, выводи отшелый народ из лесов, образовывай, привноси цивилизацию. Представь людям новый образ жизни, нашу власть, такими же людьми и выбранную...

***

Весна входила в полную силу, дерева набрали цвет, трава отмечала буйный рост. На южной окраине Нижнего Новгорода в ложбине одного из бесчисленных городских оврагов образовался широкий пустырь. Поверху к оврагу подошла застройка типичных каменных домов, в дальнем конце улицы несколько деревянных изб с палисадниками. По противоположному краю оврага петляла грунтовая накатка, за нею череда длинных амбаров и складских строений. Из растительности по ложбинке имелись лишь поросли приземистого куста, две пушистые ветлы, тоненькая берёзка и кудрявый клён.

Возле поросли куста по склону оврага вольно перекидывала карты компания взрослых парней. В низине на вытоптанной футбольной площадке гонялись за мячом босоногие мальчишки разного возраста и роста. Ворота у них были обозначены навалом тряпичных котомок, обутков и верхней одежды.

Низинка просматривалась с пригорка вся, как на ладони. Подобных пустырей в исторической части города немало. Особенно по оврагам и изломам ландшафта, не занятых журчащими потоками ручьёв-речушек. Жилые кварталы Нижнего Новгорода большей частью расположены на горах, а по уточнению нижегородцев – на Дятловых го;рах! Не скалистых, как принято представлять, но и к равнинным холмам не идущих в сравнение. Нижегородские Дятловы горы – обтекаемая реками Волга и Ока часть их вспученного правобережья.

На взгорок вдоль окраинных домов с прилегавшей улочки вышли Александр Милентиевич с сыном Александром, подростком лет четырнадцати, ростом уже догонявшим отца. Как шутил отец: рост моего сына без двух вершков два с половиной аршина! Сын стоял в пыльных обутках, штанах широкого кроя, запоясанной узким ремешком накидной рубахе из тоненького сукна и заметно, что маловатой в рукавах драповой тужурке. Отец в похожих ботах, в строгом плаще светлых тонов и короткополой федоре. Обычная одежда горожан тех лет.

Сын сразу проявил интерес к бегающим в ложбине ребятам. Проницательным взглядом инженер-землемера Кержаев-отец отмечал перепад высот дальнего укоса оврага, но взглянув на сына, улыбнулся и подобрел:

— Непочатый край строительных работ предстоит на той стороне этого овражка… Иди, Шуня, бегай, пока есть где...

— А што случится, бать? — мялся с ноги на ногу Шунька, не решаясь без повторного одобрения отца сорваться с места.

— Местность эту очень скоро будет не узнать, — отеческим хлопком по плечу отец подтолкнул сына идти, — Беги-беги, разве обскажешь все планы в двух словах?

— А с баулами подсобить... не надо? — держится Шунька.

— Баулы? Наше барахло прибудет второго числа, сегодня будет привезена казёнка. Обещали помощников прислать, а с ними и без твоей помощи управимся...

Шунька задал стрекача к футболистам. Александр Милентиевич обернулся на приблизившееся тарахтение мотора, обрадовался подъезжающему грузовику и двинулся навстречу.

Гружёный казённой мебелью грузовик не успел остановиться, как с пассажирской стороны открылась дверца кабины, и с подножки спрыгнула бойкая девица в алой косынке, форменной гимнастёрке телесного цвета с карманами на груди и тёмно-синей юбке пониже колена. Полусапожки её неожиданно погрузились в пыль. Улица вдоль домов мощения не имела, проулочная колея была разбита колёсами городских колымаг.

— Ух... пылищу подняло! — девушка слегка задрала юбку и прыжками лесной косули выскочила из пылевых клубов на травяную обочину. Пока обстукивала сапожки, отряхивала, поправляла подол, к ней подошёл Кержаев:

— Ловко как вы отплясываете, мне так и в молодые годы не под силу?! А про пыль подмечено верно, и посмею заверить, годика за три преобразим тут всё до неузнаваемости. И дорогу проложим, и аллею разобьём. Я, вероятно, вас поджидаю?

Девушка осмотрела собеседника. Второпях потянув тесьму, едва не обронив папку, достала из неё вкладной листок:

— Смотрим: вы Кержаев Александр Милентиевич?

— Извольте, он самый есть! Прошу любить и жаловать...

— Настасья, будем знакомы! — протянула руку девушка.

— Очень приятно, Настёна... Ничего, что я так?

— Можно и Настёна, да звучит как-то по-мещански?

— Полагаете? По-мещански жаловать принято под отчество! Приятно очень, Настёна, что придерживаетесь условленного времени, невзирая на субботний день...

— Вы один на сегодня, Александр Милентиевич, но переулок ваш пришлось поискать. Вот список имущества на ознакомление... Покажете грузчикам, куда меблишку заносить?

— Покажу, да только зовите меня проще – Сан Милыч! — Кержаев пробежал список взглядом, — Немного бы четверым?

— Список составлен по номенклатуре. Опишите в заявлении, чего недостаёт – докупим, доставим...

— Ой, замечательно! Комплект карт десяти наименований, — Кержаев оторвался от просмотра списка и через пассажирское окно кивнул шофёру: — Следуй за мной, голубчик...

— Сан Милыч, завтра маёвка на Первомайской площади, помните? — Настасья догнала ушедшего вперёд Кержаева.

— Помню. Я приглашён рассказать о планах благоустройства земель и развития новых районов города... Как забыть?

— Много напридумали? — сощурилась девушка.

Собеседники скрылись в проходной арке, следом въехал грузовик. Александр Милентиевич непринуждённо перешёл на более комфортное для него «ты»:

— Напридумали, как верно говоришь, отстраивать Первомайку такой же значимой, как та же площадь Советская. От неё начнём расширение района, и всей верхней части города...

— Ой, как интересно! Ещё вчера окраина, рынок средной, а завтра уже значимость? — размечталась Настасья.

— А как иначе, милочка? Смотри, что творится – вздымается страна, полным ходом идёт индустриализация, требующая новых свершений, полной отдачи сил, а пролетарию и тому же строителю нужно где-то жить...

***

Шунька добежал до «штанги» одних из обозначенных ворот в низине. Лет десяти отроду чумазый вратарь покосился на незнакомого паренька, но быстро вернулся в игру.

— Слышь, вратарь?.. — начал Шунька.

— Тойди от волот... шляются тут всяки..., —  на полуслове прервал вратарь, не осиливавший половину алфавита.

— Волоталь, можно с вами? — повторно обратился к вратарю Шунька должно быть понятными тому словами.

— Кой волоталь? — в мимолётной задумчивости парень потерял игру. В оный момент ему в затылок налетел мяч, сбив с головы огромных размеров картуз. Вратаря шатнуло и вместо мяча занесло в ворота. Едва привстав, мяч снова ударил его по спине, но парень ещё витал в облаках: — Сам ты волоталь!..

— Ты же на волотах стоишь, вот и волотарь?

— А..., — паренёк завёл глаза под лоб, грязной перчаткой протёр под носом, — Чё длазнишь? Влаталь я, а не волоталь...

— Не дуйся... Я думал, тебе так понятнее будет?..

Вратарь оказался беззлобным, крикнул своим:

— Лебяты, к нам новый иглок плосится...

Шуньку обступили с дюжину мальчишек. Один лопоухий, к тому же рыжий, лицо осыпано веснушками, и самый высокий – с Шуньку ростом. Остальные в полголовы и много ниже. Лохматые, чумазые, босоногие, штанины подогнуты, рубахи навыпуск или подвязаны узлом на животе. Вроде носились только что, как угорелые, но одышкой никто не отметился.

— Здоро;во ли, ребята? — не растерялся Шунька.

— Здоровей видали, и то ничего! Отких такой будешь? — отвадил рыжий.

— С Кунавина, со слободки...

— Из купчишек, али как? — настаивал открыться рыжий.

Слобода Кунавино, зовущаяся горожанами «купеческой», до недавних пор извлекала недобрую славу от близости знаменитой Нижегородской ярмарки. На заре начинания купцы или перекупщики занимали для постойных дворов территории на «кунавине», не затапливаемой в половодье балке за береговым полобом, к коему судовладельцы чалили торговые суда. А коли прижился купец – непременно притрётся преступный покуситель, горожанами нагорной части города тщетно избегаемый.

Купеческое и прочие сословия советская власть нещадно изживала, новенький на хулигана внешностью не походил, но денег за спрос, добрым людям известно, не берут...

— Нам трёхкомнатку выдали в наём. В том доме на взгорке..., — с понятным кивком ответил Шунька.

— Трёхкомнатку на семью? Знать, гепеушник? — пацаны усмехнулись, — Эвон дом с гепеу да с управы подселяют...

— Отец инженер-землемер градостроя, — гордо ответил Шунька. — И будет на том! Меня звать Шунька... Кержаев...

— Знакомства потом. Бей штрафной, раз в игру просишься. Потом посмотрим, как тея называть! — приговорил рыжий и сам встал вместо вратаря.

Шунька поставил мяч в одиннадцати шагах от ворот, сам отошёл на разбег. Тут он понял, что погорячился с дальностью: от штанги до штанги всего метра три, рыжий с распростёртыми руками и длиннющими ногами не оставлял места манёврам. Шунька примерил, разбежался и поддел ногой так, что мяч полетел выше рыжего, а звук удара по мячу исходил как от удара хлыстом по крупу лошади. Ребятню пробрал смех...

Рыжий распознал уловку новичка, но вида не подал:

— Мазила, зато шваркаешь хлёстко... С Рябыми знаешься?

— Ни с кем пока не знаюсь...

— Вороватые они, буржуи недобитые... Будешь знаться, к нам не ходи...

— Мне всё вновь... а с вороватыми на слободке дружбы не водил и здесь не собираюсь...

— Лады, тогда вставай играть против меня и сымай чёботы, иныче все ноги нам засинячишь! — скомандовал рыжий.

Разувшись, бросив чёботы за ворота, Шунька закатал до колена штаны и снова вызвал насмешки своими белыми култышками. Ехидно цыкнув, рыжий ввёл мяч в игру. Тактики игры у футболистов не было, разметок площадка не имела, ребятня гоняла мяч по низине, не соблюдая ограничений.

***

По завершении игры проигравшая команда встала по линии ворот, приспустила штаны. Мал мала меньше, с краю возвышалась над другими задница рыжего. Каждый из победителей, Шунька в их числе, метров с пяти набивали проигравшим «сало» отяжелевшим и грязным мячом.

— Кучно ставайте... а то растянулись всем по воротам...

— Ничё, завтра ваше сало отобьём... Отыгрыш назначаем! — раззадорился рыжий, пригнул голову к коленям и вдалеке завидел, как к парням, игравшим в карты за кустами, подошла троица добротно разодетых пареньков шпанистых повадок.

Заводила из подошедших сразу завёл разговор с картёжниками, обратившись вроде как к лидеру:

— Пека, сапожки у нас есть... на мену аль продажу... 

— Ну-ка, Рябой... кажи сапожки, — сбросив карты на кон и затушив папироску о подошву ботинка, откликнулся Пека.

— Новы-кожаны-малёвыны, мухой не одёваны!

Рябой усмехнулся и ближе к ногам картёжников подбросил бордово-красные сапожки со средней высоты голенищем.

— Признавай – стащили? — ухмыльнулся Пека.

— Товар ходовой, по нраву – бери! А нет и спроса нет...

Пека дотянулся, не вставая на ноги, взял сапоги в руки, пощупал, покрутил, высматривая изъяны, сложил подошвами. Проверив на совпадение размера, приложил к подошве своего ботинка, о каблук которого тушил окурок. Показал несовпадение, бросил примерить остальным:

— Маловата мне будет... твоя обувка-то!

Сапожки примерили ещё двое, после чего откинули их к ногам Рябого и демонстративно отвернулись. Из валявшейся на кону пачки достали папироски, закурили от одной спички и без лишних слов погрузились в карты.

— Ну... кой ответ? Брать будете? — не унимался Рябой.

— Гуляй, Рябой... Ваш товар не к нашей прихоти! — отвадил подошедших некто из клубов папиросного дыма.

***

Новая трёхкомнатная квартира Кержаевых досталась им в бывшем доходном доме одного из богатых купцов, окончательно пропавшего без вести во времена Октябрьской революции 1917 г. Начиналась квартира с больших входных створов из двух тяжёлых дубовых дверей, битых скорым перемещением мебели. Стены внутри крашеные, кое-где облупленные, потолок закоптелый от времени. Мелкие трещинки и редкий отвал штукатурки. С потолка свисала на проводе пыльная лампа. В углу бронзовая вешалка с девичьим пальтишком на крючке, на втором одиноко висела кем-то забытая пыльная шляпа.

В комнатах царил бардак от быстрого отъезда прежними постояльцами, но к такому состоянию жилья новосельцы были готовы. До переезда они проживали в деревянном доме, имели на семью небольшую каморку и отгороженный угол за печью в тёплом чулане. Последние годы не бедовали, обретались всё-таки при службе, об отдельном жилье разговоры поднимались редко или велись в большей степени не прилюдно.

В эти годы Нижний Новгород значительно прирос территориями в нижней заречной части за счёт ударного строительства и расширения заводами корабельной, авиационной и автомобильной индустрии. Строились новые дороги, прокладывались трамвайные пути, возле новых предприятий росли жилые кварталы. К межеванию земель приложил знания и навык и Александр Милентиевич. Непубличными стараниями жены, Зинаиды Михайловны, семье могли выделить жилую площадь в Соцгороде, новом микрорайоне при строящемся автомобильном заводе имени В.М. Молотова, но повышение мужа по службе занесло их в верхнюю историческую часть города.

Кержаевы копошились с привозной казённой мебелью и мелкими пожитками. Примерялись, двигали, что-то раскладывали. Дочка, девочка лет восьми была незаменимой помощницей, пока брат гонялся на улице. Незаметно к вечеру раздался стук в дверь, первой среагировала дочь. Подбежала, звонко отщёлкнула щеколду и, натужно кряхтя, потянула створ:

— Тяжалущая-то какая!

— Обожди, помогу..., — окликнула из комнаты мать.

— Сама уже справилась! — ответила дочь.

Отведя створ, дочь вдруг захихикала. В прихожую вышла мать, вытерла руки о подол фартука, увидела сына. Саркастично умилилась и ради приличия по-матерински заохала:

— Ох ты, Боже ж ты мой! Смотрите на него: как из преисподней выгнали? Подрался с кем?

В прихожей стоял распаренный Шунька. Штаны грязные, поясной ремешок в руке, ноги босые. На лице разводы грязи.

— Да не, мам... футбол гоняли, — Шунька протёр кулаком под носом, размазав грязь, как тот футбольный волотарь. Мать остановила взгляд на босых ногах.

— Четырнадцать уже, а всё сорванец... Боты куда делись?

— Боты пропали, мам... пока играли... А кожак вот уберёг, — Шунька скосолапил стопы, стеснительно поджал пальцы ног и успокаивающе предъявил ремень.

— Горе... луковое... Скидывай грязь и на кухню мыться...

В прихожую вышел Шунькин отец, залыбился на сына:

— Выиграл хоть?

— Выиграли, бать. Завтра отыгрыш... Мам, а есть у нас какое-нибудь старьё на игру?

— Найду, как привезём баулы..., — женщина повернулась к дочери: — Ве;рушка, готовь корыто – будем замараху мыть?

— Како корыто, мам? У нас теперь ванна... для грязнуль...

— А ты взапрям-таки чистюля? — Шунька играючи подоткнул сестре под рёбра пальцами. Вера привычно взвизгнула и отскочила к матери:

— Уйди, дурак... Чистюля, представь себе...

— Ой, да... ванна, — бормотала мать, — Шуня, не дразни сестру! Иди под холодной лейкой отмойся, воду греть нечем...

— А примус что, поломан?

— Примус ужин варит, к столу пока не садились... Как на маёвку пойдёшь в старых... драных ботинках? Отцу стыдоба?

— Они не порватые... Подмажу ваксой да пойду...

***

Площадь имени Первого мая, где собрался один из участков всеобщей городской маёвки, под недавние времена звалась Новобазарная. В народе из Новобазарки стала Первомайка. Изначально эта площадь пребывала пустошью на окраине Нижнего Новгорода, прибранной средными торговцами. В будние дни торговля оставалась закрытой, губернские торговцы везли всё не распроданное на свободное место недалеко от старого острога, где сторговывали оставшийся товар среди недели.

До Новобазарки площадь называли Арестантской. Советская власть приняла во внимание, что и средная торговля не менее, а так же пользительна, как и воскресная, но отвела её в сторону от площади, предоставив обнесённый забором участок под арочной вывеской «Средной рынок». После этого Новобазарку полностью очистили от всяких торжищ и перелицевали в «Площадь имени Первого мая». Сейчас это огромное пространство большим временем пустовало, оставаясь местом сбора горожан для воскресных гульбищ и различных уличных выставок, демонстраций и вошедших в традицию маёвок.

Семья Кержаевых в полном составе и праздничных одеяниях вышла на площадь. Остановились на подходе к центральной точке маёвки высматривать происходящее действо.

Вот с Большой Покровки выходит на разворот трамвай, за ним под руководством вожатой в красной косынке вьётся с улочки цепочка пионеров. Сквозь настук барабанов раздаются звуки заикающегося на каждом шаге горна. Рядами по трое, все в светлых рубашонках, красных галстуках и пилотках. Пионер подпинывает в ногу впереди идущего, тот оборачивается, грозит кулаком. Вожатая отвешивает подзатыльники обоим.

Среди площади грузовик с опущенными бортами. За его кабиной стол, за ним восседают три человека: в серёдке строго одетая женщина в потёртой кожаной тужурке, по бокам Настасья в праздничной алой косынке и мужчина в привычном одеянии. На столе устроителей маёвки сложены листы, стопа прокламаций, графин с водой, в вазе букетик гвоздик. Над передним бортом на двух длинных черенках растянуто кумачовое полотнище, на котором нетвёрдой рукой намалёваны поздравления: С праздником 1 МАЯ, товарищи! Да здравствует ТРУД!

К левому борту грузовика лесенкой для удобства подъёма выставлены деревянные ящики. В десятке шагов духовой оркестр, рассаженный на канцелярских стульях, наигрывает марши и разные мелодии. Вокруг праздно одетые горожане, молодёжь с красными флагами, женщины с цветами. Молодые комсомольцы держат портреты красных командиров гражданской войны и рукописные транспаранты: Первое мая праздник труда! Наш пролетарский привет ТОЗ! Праздник весны, праздник труда! Даёшь смычку города и села! Каждой сельхозартели трактор и автомобиль! День солидарности трудящихся!

Горожане учтиво расступаются, к трибунному грузовику проходит пионерский отряд. Тихнет горн, молкнут барабаны, пионеры обступают пятки и наскакивают на передних.

— Отряд, стой, раз-два! Отряд, к борьбе за рабочее дело – будь готов! — командует вожатая.

— Всегда готов! — многоголосьем отвечает отряд.

— По окончании торжественной части можно остаться со мною на маёвке или произвольно разойтись к родителям. Вертаться до школы не будем. Напра... во!

Пионеры развернулись, обступили грузовик. Парочка активиста переглянулись, как только вожатая расслабилась, растворились в толпе. Оставшиеся сомкнули ряды, словно ранее репетировали. Вожатая отошла к Настасье, передала листок.

На произвольную трибуну по ящикам вскочил мужчина в рубахе со стоячим воротом, отороченный тесьмой с ярким орнаментом на русские народные мотивы. Мужчина подошёл к женщине, занятой перебором листовок в середине стола:

— Варвара Антоновна, давайте уже начинать... Объявите меня, пожалуйста...

— Начинаем..., — отложила листовки женщина.

Варвара Антоновна вышла в центр кузова, дирижёру рукой дала знак затихнуть. Последние звуки тубы унесло ветром, оживление толпы поубавилось. Женщина улыбнулась, широко обнажила прокуренные зубы немало претерпевшей в ссылках  революционерки, вдохнула в полную грудь и хриплым баском, не сочетающимся со строгостью внешнего вида, проголосила:

— Дорогие товарищи, начинаем маёвку!

Когда площадь притихла совсем, женщина продолжила:

— В планах праздника выступят председатель горсовета, делегаты к XVII съезду Всесоюзной коммунистической партии большевиков, передовые пролетарии и гуманитарии города. Заведующая городской публичной библиотекой имени Владимира Ильича Ленина. Под продолжение маёвки трибуна будет предоставлена нашим поэтам и всем, кто захочет высказаться. Первым приглашается председатель городского совета Грачёв Алексей Петрович... Встречаем, товарищи!

Женщина призывно захлопала ладонями, горожане незанятые транспарантом поддержали аплодисментами. В первых рядах восторженно рукоплескал пионерский отряд. Градоначальник налил с полстакана воды, отхлебнул большой глоток, взял со стола подготовленный листок с текстом, в который не заглянул до конца речи. Вышел на центр кузова, педантично пропустив отступавшую к столу ведущую, и порывисто выбрасывая руку, бойко начал:

— Дорогие земляки! Как председатель горсовета, по поручению градоуправы хочу поздравить вас с самым весенним, самым трудовым праздником пролетариата и крестьянства, с Первым мая! Не по бумажке, скажу своими словами... от сердца, раз на то пошло... За последние годы разными управами города проведено колоссальнейшее размежевание городских земель... Разработаны планы по застройке пустующих территорий, обустройству площадей парками или скверами, фонтанами. По постройке кинотеатров, спортивных сооружений, жилых районов, прокладке новых дорог и трамвайных путей. Уже три года город расширяется в заречной части, я стою на борту грузовика, выпущенного заводом имени товарища Молотова уже в этом году. На стапелях «Красного Сормова» заложены корабли, ждём пуска авиационного завода. Начато строительство железнодорожного моста на левый берег Волги. Град наш всегда считался карманом России, карманом остаётся посейчас, и надо приложить все усилия, чтобы таким оставался впредь...

Кержаевы стоят на удалении. Напряжённо вслушиваются в каждое слово, ждут вызова главы семьи. Мать убирает в подмышку жиденький букет полевых цветов, поправляет сыну ворот рубахи. Отец держит перед глазами листок, бегает взглядом по написанной вручную заготовке текста речи. Дочь вихляется, держась за свободную руку отца, то и дело подёргивает.

— Это будет лишнее, — бурчит Александр Милентиевич, отпускает дочь и сточенным карандашом перечёркивает строки три. Смотрит на жену: — Быть может, тоже обойдусь своими словами? Душевнее будет, чем проговаривать людям термины?

— Своими, конечно, будет лучше... Тебя в любой момент позвать могут? — закончив с сыном, интересуется жена.

— Вызовут, Зиночка, вызовут... в свой черёд.

— Ве;рушка, пойди бант поправлю, — женщина перенесла взгляд на дочь и поманила её к себе.

***

Сквозь народ к семейству Кержаевых протиснулся вчерашний рыжик с футбольной площадки. Одетый повседневно, невзирая на праздник. За рукав теребит Шуньку:

— Кержак, отойдём? Поба;ять надо за что кумекаю...

— Потрудитесь, пожалуйста, пояснить, мил чек, какой же кержак из нас? — сыронизировал отец. Сестра хихикнула.

— Меня, бать, — отреагировал Шунька, — Отойду?..

— Отойди... раз надо. Друга своего представишь?

— Шуша это..., — Шунька сознал, что знает только кличку товарища, и без тени смущения спросил, — Звать-то тебя как?

— Алексей... Шушканов....

— Вот так будет более почтительно, молодой человек, — поддержал отец.

— Потому и Шуша, — догадалась и хихикнула Верушка.

Стесняясь, рыжик понурил голову. К лицу прилила кровь.

— Сан Милыч..., — отец подал руку Шуше, — В поимении Шуша, Алексей Шушканов, зазора нет. Например, презабавное прозвище Рублёво Ухо – вот от такого впору краснеть и стыдиться... Вам интересна эта история, молодые люди?..

— Канешна, — расхрабрился Шуша под хихиканье Веры.

— Слушайте: жил на Кунавине повадливый к воровству малец. Из погребка одного трактира повадился таскать балык, яйца, соленья и иные снадобья, и относил торговкам на базар. Тем и пробавлялся. Однажды его выследила ключевая управка и в наказание оттаскала за ухо. Да с таким негодованием, что надорвала воришке мочку уха! Мать мальца затеяла тяжбу за телесные увечья, и обидчице присудили выплатить рубль компенсации. По тем деньгам, если мне не изменяет память, это пуда эдак три муки! Парень вырос, уже состарился, но обидное прозвище Рублёво Ухо, приклеенное ему теми же рыночными торговцами, носит через всю жизнь...

Мальчишки захихикали в унисон с Верой.

— Надеюсь, не воровал больше? — хитро поучила мать.

— Вороватостью Рублёво Ухо подмечен в дальнейшем не был, — ответил отец, — Да и мало осталось таких очевидцев, кто помнит эти злоключения.

— Его пример другим наука?.. — риторически завершила мать и переспросила сына, — Вернёшься сюда или не ждать?

— Почём знать? — ответил Шунька, просчитав, что родители готовы отпустить до вечера. — Как получится...

— Смотри не запачкайся, как вчера, — вслед удалявшимся пацанам успела попрекнуть Вера.

— Быстро Шуне прозвище наклеили, — выдохнула мать.

— В детстве меня тоже кержаком заклика;ли, теперь вот и сын перенял. Хотя на слободке, догадываюсь, его ровно так же звали. Фамилия тому потворствующая..., — поддержал отец.

— Потому что все мы кержаки! — разъяснила Вера.

***

Пацаны скрылись из вида, направившись по прилегающей улочке. Провинциальные каменные дома, между ними каменные заборы с арочными вратами и глухими затворами, отсекавшими от улицы дворики и закрытые придомовые территории. Почти в каждом доме на первом этаже или в полуподвале салоны, кабаки, трактиры, ателье и прочие торговые лавки мелких промысловиков и ремесленников.

За полуподвальной продуктовой лавкой около деревянного забора видна скамья, на ней посиживает подсобник, чадит папироской. Из бокового кармана его робы наполовину торчит початая пачка папирос. Сбежавшие с маёвки пионеры потаскивают из этой пачки курево. Через щель в заборе втыкают прутик в гильзу папиросы и осторожно вытягивают её наружу. У бойкого в руке скопилось уже штук пять папиросок.

— Слухай, Штырь, можа хватит? — трусит другой.

— Тише, Пузырь... ешшо одну и дёру..., — шепчет бойкий.

— Почует Серпуха, ноги же вырвет?

— Не баись... Чай не впервой таскаю...

— И чё? Ни разу не сцапал?

— Тады без ног таскал бы, — хихикнул воришка, пацаны притаились. Рабочий услышал шорох, встал, посмотрел поверх забора. Потянулся руками, тряхнул ногами, прокряхтел что-то невнятное и спустился в лавку, не думая о пропаже папирос.

Из ближайшей арки вышли довольные воришки, увидели Кержака и Шушу, побежали вдогонку.

***

Шуша с Кержаком шли по улочке, вели разговор.

— Занимательно твой тятя истории сказывает...

— Добрый он у меня, общительный, — умилился Кержак.

— Кержак, ты же в нашу школу поступишь?

Рыжий заходил издали, но хитреца в его лице могла выдать, что это был только вступление.

— Верно. Мать сказала, после праздника пристроит...

— В девичьем классе есть Динка Юнусова... Не задирай её! — предупредил Шуша.

— Зачем мне? Уважителен я к девчонкам, задирать не собираюсь, а ты меня ради этого с маёвки вытянул? — поджал Кержак.

— Наперёд баю, Динку штоб не трогал... А тебя вызвал на расклад... Слухай за;перва: повидал я вчёрась, кто твои чёботы прибрал... Рябой это... с братьями своими...

— Так-так-так... почему вчера смолчал?

— Их три брата Рябовых... Держатся, шшитай, всегда вместе, задиристые они, связываться с ними все чураются...

— Поколачивают что ли?

— Не без того... Слухай дале: Рябых как заметил вчёра-сь, так сразу побёг смотреть, куда оне ворованное сносят... С чердака моего дома вся Лапшиха открыта как на ладони...

— Почему они должны где-то далеко прятать? На подволоке... на дворе своём не проще ли хранить?

— Тятя у них злющий аки старый урядник. Нэпмановец недобитый, всё у него по полочкам... Рябого, старшего, знаешь, как вицей охаживал, когда не досчитался чего-то? Терь я проследил и знаю, в погребке над ручьём у них ныча запособлена...

— Ты, Шуша, канитель, вижу, вьёшь вокруг да около? Никак предложить что-то хочешь? Выкладывай смелее...

Шуша выдержал паузу и решился:

— К погребку можно незаметно сойти через мосток, а тама в тайнике поглядь, и своё зашарпаем?..

— У меня они чёботы вчера стащили, как говоришь, а кой резон тебе встревать? Знакомы второй день?

— На лад скажу..., — Шуша вытянул вперёд кулак.

— Замётано! — согласился Кержак и ткнул своим.

— Сегодня тятя с похмелья молвил матке..., — Шуша почему-то обернулся, не подслушивал бы кто, и продолжил: — На фабрике по случаю Первомая премировали его красными яловыми сапогами. Ему малы на его лапу, а сыну, бишь мне, подошли бы в ногу... По дороге он набуздырялся в шинке, тама его и обчистили, мыслит... Домой пришёл, плохо помнит што да как...

— Что из этого следует?

— Помнишь там, в кустах... парни кон варили?

— Помню... в карты резались?..

— Ну, да... К ним Рябые подходили, а оне взачасто тискают по шантанам всё, что плохо лежит... Проходили мимо ворот и твои чёботы в котомку запихнули... Своими зенками видел...

— Заинтересно дело...

— Вот и гадаю теперь, ежали и сапоги у тяти они же стянули, верняк, что схоронили в одном месте?

Пацаны замолкли, представляя каждый что-то своё.

— А на балчуг снесли и выменяли? — очнулся Кержак.

— Потому и зову пошарпать... Оне, поди, на маёвке сейчас крутются, а тама поболе щас зевак чем на балчуге?

— Да, если так, тянуть нельзя..., — не решается Кержак.

— Не струсишь? — неожиданно поддел друга Шуша, видя его сомнения.

— Сам ты трус! Пошли... за своим полезу!

***

— Куды полезете? Можо; мы с вами? — Шушу с Кержаком нагнали пионеры, воровавшие папироски у подсобника.

— Без вас управимся, шпана лапшихинская, а вы тут кого пасёте? — парировал Шуша.

— Вот! — пацанёнок вскрыл свёрток, там папиросы.

— У Бузатого опять натырил?

— У него... тягомотного..., — залыбился мальчишка.

— Смари, отхайдакает, коли прознает... Рука у него тяжела как кувалда кузнечна... Раз вдарит – костей не соберёшь?..

Шуша знавал, о чём предупреждал. Подсобник слыл умом вараки, так ругал своего подручного лавочник, а силу имел не дюжую. Однажды, в далёком и голодном восемнадцатом на лавку налетела банда из трёх человек. Лавочника, жену и подсобника связали, подогнали подводу, хотели погрузить товар. Поняв к чему идёт, лавочник взмолился, спасай, мол, Серпуха, инче по миру пустят, а то и жизнь отымут! Серпион поднатужился, расхомутался, порвал верёвки, коими вязали руки. После чего столкнул двоих лбами, да так, что те потеряли сознание. А третьего придушил, что потом еле откачали.

Лавочник держал Серпиона с тех пор возле себя.

— Так я же штырьком и мастырно..., — оправдался пионер, — Када поболе выйму, а в обычай одну-две папироски потягаю и на том ухожу...

— Это у нас Андрейка по кличке Штырь. Эвон дружок его Пузырь, тоже Андрейка..., — придержал Кержака Шуша, представляя пионеров.

— Штырь и Пузырь? Прямое сочетание..., — поручкался с пионерами Кержак, — Откуда же прозвища у них такие яркие?.. Хотя... про Штыря понятно...

— Дюха под воду нырять не может... Вроде кунётся с головой, а задница всё боле поверху бултыхается, а кой раз и пузыри испускает...

Штырь звонко засмеялся, Пузырь отреагировал обидой:

— Сам ты пузыри пускаешь. Было-то раз, кады чечевицей незрелой объелись, а ты досель поминаешь...

— Лады, не дуйся, друг Пузырь! Нам дельце сейчас намечено, а вы дуйте на овраг, ждите нас там. Скоро обернёмся! — Шуша развернул пацанят, — Вы нас не видели, коли спрошать кто будет – понятно?

— Понятно дело!.. — пацаны пошли, дразня друг дружку: «Штырь», «Пузырь», «Штырь», «Пузырь», «Штырь», «Пузырь»...

***

Окольной тропой Шуша с Кержаком вышли к погребку. В пригорке торчал бревенчатый конёк врытого зимнего погреба, поверху заросшего дикими деревцами и густым кустарником. Пяток деревянных ступенек спускают вниз к покосившемуся притвору, за которым такая темь, что и с горящей спичкой не рассмотреть. Понятно, притвор не трогали много лет.

— Кержак, тебе воровать не боязно?

— Своё не воруют, но поджилки трясутся – не унять... Ещё эта история батина в голове вертится. Смешит и подначивает на отступную: вот как поймают, думаю, засудят и прозвище дадут обидное... Смешно же?

— Смех гонит страх, тятя учал... А я боюсь, не явились бы сейчас Рябые?

Шуша спустился к притвору первым, подёргал дощечки, пнул обкладку – только осыпалась пыль. Осмотрелся вокруг:

— Коли есть ныча у Рябых, а не здесь она приспособлена. Пропали наши шобоны, Кержак... валить отседа надо-ть...

Шуша вылез наверх, его остановил Кержак:

— Обожди, дай и я спущусь... А ты походи вокруг...

Шуша полез в обход по кустам. Спускаясь, Кержак почуял под ногой, как средняя ступенька подалась вперёд. Подёргал – доска качнулась. Потянул, увидел под ступенькой мешковину, под ней лежал дорожный сундучок-подголовок.

— Шуша, я что-то нашёл. Спускайся-ка сюда.

Шуша вышел к коньку погреба:

— Ух ты, глазастый. Подавай... тут вскроем...

Сундучок оказался незапертым. Откинув крышку, пацаны выпучили глаза и тут же обрадовались. Поверх котомки с новёхонькими бордово-красными сапожками Шуши лежали начищенные ваксой чёботы Кержака. Доставая вещи, ребята раскопали набор бритвенной утвари, хромированные слесарные инструменты в кожаном кляссере, тут же были молоток и клещи, запакованные весовые гирьки и запчасти иных механизмов. На полочке лежали в мешочке карманные вроде как золотые часы на золочёной же цепке, курительная трубка, серебряный портсигар, блестящий водопроводный кран и прочая мелочь.

В груде вещиц была раскопана жестяная банка от конфет. Вскрыв конфетницу, друзья удивлённо переглянулись, а Шуша аж присвистнул – внутри лежали денежные купюры разного достоинства: трёх... и пятирублёвки, червонцы, трёхчервонцы...

— Тут и мотоциклетку купить можно? — изумился Шуша, заслюнявил пальцы и взялся пересчитывать деньги.

Кержак, глядя на друга, выдержал паузу:

— Мотоциклетку иметь хорошо… Но решай, Шуша: берём всё – тогда нас найдут и уши оторвут, или заберём только своё и может тогда отделаемся малым?..

— Не хотелось бы... без ушей-то?.. — прогунявил Шуша.

— И с кличками по примеру Рублёвы или даже Старублёвы Уши, — пошутил Кержак, и мальчишки рассмеялись.

***

К пустырю в ложбинке Шуша и Кержак подошли налегке. А там полно ребят: лаптари гоняли чижа, девчонки суетились в свои игры. Картёжники сидели на прежнем месте, возле них догорал костерок.

— Кержак, ты спокойный, как и не было ничего?..

— Всё позади, но покоя тоже нет...

— Как так? А меня дрожка настигла..., — удивился Шуша.

— Шобоны вернули... а родичам как рассказать? То наговорили, что украли, а то вот они?

— Скумекаем, коли спросят. Дрожь поскорше бы унять да забыться... Бежим чижа гонять?

— Ты же сало отыграть хотел? — усмехнувшись, притормозил Кержак.

— Придёт Плюха, будет отыгрыш. Мяч только у скрипача. Футбол у нас случается только по выходным, когда ему послабление от пиликаний дают.

— На неделе запретка? — удивляется Кержак.

— Чай да... Всё зубрит што-то да смычком пиликает...

— Привезут пожитки со слободы, будет и у нас свой мяч! — гордо сообщил Кержак.

— Эвон нужная пожитка... Догоняй..., — крикнул Шуша и ребята побежали вниз.

***

В прихожую новой жилплощади Кержаевых вошли дочь, следом мать и отец. Не глядя под ноги, Вера шмыгнула в большую комнату. Отец включил лампу, хотел тоже пройти в зал, но жена остановила на пороге. Кивнула на одинокие боты сына:

— Ты глянь, Саня... Шунькины боты появились.

— Отыграл что ли?.. Вчера отыгрышем как бы грозился?

— Он же выиграл – так хвастал?

— Ах, да, не состыкуется... Пойду переоденусь и поупражняюсь на спину...

Отец вошёл в необжитую комнату. Кожаная тахта с высокой спинкой, всполочка с зеркалом и шкафчиками по углам. На тахте чемодан, на спинке тахты на плечиках школьные формы Веры и Шуньки. Добротный шкаф, круглый массивный стол по центру, комодик, жардиньерка – всё расставлено по своим местам. Занавесей, салфеток, скатёрок и прочего домашнего уюта пока не было. Зато витал тот запах, который дурманит каждого новосёла, пусть и от старого жилья.

— Ве;рушка, прибери вещи в вашу с Шуней комнату.

— Мама, а что у нас будет в дальней комнате? — снимая со спинки тахты платье с белым передником, спросила Вера.

— Наша с отцом спальная комната, и под кабинет хотим поставить отгородку. Должность, говорит, такая, что работы и на дом хватит...

— Как домашнее задание в школе?

— Похоже, дочь, — поддержал отец, приседая у комода.

— Как твоя спина? — обратилась к мужу Зинаида.

— После того как милейшая Рогнеда Францевна разработала комплекс упражнений и растяжек, чувствую себя легше и легше. Насидишься на работе, настоишься долго как сегодня на площади – даёт знать, а потянешь суставчики, покрутишь плечи, подвигаешься по её мето;дам – болей как не было...

— Как теперь без неё? На слободку нашу в клинику далеко добираться – не находишься?

— Решим... Да и телефон обещан... Буду телефонировать...

— У нас дома будет телефон? — переспросила Вера.

— Будет... Карту к стене поможешь пришпилить? — распрямившись, обратился к дочери отец. Достал из-за шифоньера длинный рулон, начал раскатывать.

— Огроменная..., — увидев развёрнутое полотнище, удивилась Вера.

***

Не прошла неделя, Кержак и Шуша шли из школы знакомой нам улицей. На той же скамье сидел Бузатый и как обычно чадил папиросу.

— Шуша, а давай-ка ворота поставим на нашей площадке? — предложил Кержак.

— Неплохо бы... Но из чего их делать-то?

— Неужели жердей не найдём? Лишь бы заняться...

— Вторым днём спускались мы с тятей на Слуду за опокой... Видел, стройки там почти до Ромодановского. Можно туда сходить и пошарить? Аль в Лапшихе прясла отдерём?

— Опять к воровству подбиваешь, неспокойная душа?

— Прошлый раз своё иксприировали, воровством не считается... Твои же слова? — напомнил Шуша.

— Поймают за воровством жердей, несдобровать будет...

— А што тады о воротах мечтать?

— У бати спрошу... может, подскажет дельную мысль?.. — задумался Кержак.

К лабазу подкатила подвода, нагруженная тюками и разними мешками. За удилами мужик в «купеческом» жилете на старый манер, прикрикивает Бузатому:

— Серпуха, примай товар, разну сыпь!

— Что сегодня? — хрипло пробасил подсобник.

— Соли три пуда, в мешках мука, чечевица, пшено и прочие крупы.

— Немного-ть зараз...

— Что удалось выбить на продснабе, тем довольствуемся. Многое в Поволжье нонче гонют, запросы от лавошника мелкого срезают... Бога в них нет...

— Ясно-ть... кой Бог?.. Церкви порушили, молитвословцев гоняют да обсмеивают... Господь отвернулся и урожай отнял...

— Может быть... может быть... наказание господне...

Между Бузатым и подводой проходят Кержак в своих ботах и Шуша в новых кожаных сапогах тёмно-бардового цвета. От арки через дом из приоткрытой дверки следил за пацанами Рябой. Двое его братьев прислонились к дереву за аркой, курили папироски, на пальцы пускали дымовые кольца.

— Ануй, шпана, осторонись... Видо;-ть, под спудом иду? — пробасил Бузатый, водрузив мешок на плечо. Шуша ускорился, пробежал вперёд, Кержак остановился. Пока Кержак пропускал Серпуху, Шуша поравнялся с аркой. Улучшив момент, троица братьев Рябых выскочила в улицу и прижала его стене.

— Это вы наш заклад трепали? — надавил предплечьем в шею Шуши и замахнулся Рябой. Другие два брата придержали Шушу за руки. Шушу взяла дрожь, челюсть онемела, ответить парень не мог. Увидев бучу, Кержак изловчился, прошмыгнул мимо Бузатого и с разбега наскочил на спину Рябого. Обхватил руками шею и, что было сил, рванул назад, крича:

— Не тронь парня, своё брали! Ваше нам без надобности...

Кержак повалил обидчика на землю, но тот ловко извернулся и соперники сцепились в борьбе и перекатах. Остальные, наблюдая бучу, замерли возле стены, не вписываясь в драку.

— Ануй... бежи, покуда ноги не открутил! — раздался бас Бузатого. Серпуха подошёл, подхватил драчунов за шкирки, без усилий поставил на ноги и растолкал в разные стороны. Бросив Шушу, братья Рябого отбежали. Их нагнал Рябой, обернулся на отдалившихся противников и пригрозил кулаком:

— Наше не брали – правда! Иначе головы вам не сносить.

Братья спешно ушли, не оборачиваясь. Трясущейся рукой Шуша пожал руку друга:

— Отчаянный ты... А я пужаюсь Рябых до онемения...

— Волка бояться – в лес не ходить! Я тоже крепко оробел, когда почуял, что силёнок маловато. Пересиливал меня Рябой... Не вступись Бузатый, надрали бы нам...

Друзья посмотрели друг на друга, засмеялись, отряхнули штаны и двинулись дальше. Пройдя немного в полном безмолвии, Шуша остановил Кержака:

— Думаю в кружок любителей бокса пойти? При школе за острогом набирают ребят, в одиночку пойти не ловчит...

***

Последний месяц весны улетел для семейства Кержаевых быстро. Учились, трудились, обустраивали жилище с помощью присланных краевыми властями артельщиков. Александр Милентиевич приступил к своим обязанностям на службе, свыкся с нормированной восьмичасовкой, сейчас поднимался по лестнице здания управы, будучи неожиданно вызванным к начальнику. На днях они с Полежаевым очерчивали фронт задач на летний сезон, определили список подрядных планировщиков и регламент докладов о ходе выполнения работ... И неожиданно телефонный звонок и настойчивая просьба голосом секретарши Елизаветы немедленно прибыть к руководству.

Шёл Александр Милентиевич к начальству, в руке кожаный портфель, Кержаев постоянно боялся его забыть, в голове крутился немой вопрос: «И почто такая спешка?»

Поднявшись на этаж, Кержаев столкнулся с Настасьей:

— Вот так встреча! Здравствуй, Настёна! Поспешаешь куда, бежишь, в ноги не смотришь?

— Здравствуйте, Сан Милыч... Бегу... к начупре...

— Какой такой начупре?

— Между нами: начальник крайуправы землеведения, — прикрыла губки ладошкой Настасья.

— К Полежаеву? Вот и мне телефон повелел прибыть...

— Телефон вам велел? — улыбнулась завхоз и пристроилась под руку, — Идёмте вместе... Как обустроились?

— Обустраиваем. Мебель предоставили добротную, жена довольна. А вот современный кабинетный стол жуть неудобен, хочу отказать... Пришлось свой видавший виды секретер и бюро со старой квартиры перевозить... Но вышло к лучшему...

— Дело хозяйское, ненужное заберём. Ремонт закончили?

— Обещали в четыре недели, управились за три... Бригада артельщиков скорая на руку. Мои девчонки не нарадуются...

— Поздравляю... будут потребности – обращайтесь...

Александр Милентиевич и Настасья вошли к секретарю. Елизавета Петровна строчила на машинке, не поднимая глаз на вошедших. На подоконниках появилось по одному горшочному цветку – заметил Кержаев, и на правах старшего обратился к секретарше первым:

— Лизавета Петровна, мы к Колай Иванычу...

— Да, товарищ Кержаев, вас уже заждались..., — вскинула голову секретарша, — И ты, Настасья, заходи, не топчись тут...

Кержаев и Настасья вошли в кабинет Полежаева. За столом сидели начальник и трое мужчин. По одному краю незнакомый человек в тёмно-синей гимнастёрке, на воротнике петлицы из крапового сукна с малиновой окантовкой, какие носили уполномоченные ОГПУ. На петлицах звезда, по три прямоугольника. Защитного полевого цвета фуражка со звездой. На коленях тощенький портфель. Напротив ОГПУшника притихли двое в гражданских одёжках. Кержаев их знал – ведущие инженера из плановых отделов.

— Колай Иваныч, вызывали? — начал Кержаев.

— Сан Милыч, здравствуй. Проходи, дорого;й, садись...

Движением руки Полежаев показал Кержаеву сесть к столу, взял со стола пару печатных листов и протянул Настасье:

— Настасья, ознакомься... приказ на службу... Требования будут списком, Лизавета Петровна уже печатает. Дождись и...

— Поняла, Колай Иваныч. Одна нога тут, вторая в дверь.

— Работа поставлена? — иронично заметил Кержаев.

— Вот-вот..., — согласился Полежаев.

Настасья подошла, взяла листы и вышла.

— Здравствуйте, товарищи! — Кержаев подсел к столу и, поочерёдно протягивая руку, всех поприветствовал. ОГПУ-шник кивнул в ответ, сотрудники пожали руки.

— Итак, все в сборе... Товарищи..., — обратился начальник к подчинённым, — Командующий округом просит помощи в организационных мероприятиях по подбору места и разработке проектной документации для устройства секретного аэродрома в ближнем доступе города Котельнич. Совместная работа одобрена наркоматом – письмо получено. Для детализации и курирования проекта к нам прибыл уполномоченный отделения особого отдела штаба округа товарищ Головач.

Уполномоченный встал, уважительно кивнул как старорежимный офицер, и достал из портфеля толстую папку:

— Товарищи, моё имя Мирон Ионыч, но называть прошу товарищ Головач... Всё, что вы узнаете, и последующие наработки будут носить гриф особой секретности. Проекту присвоено кодовое название «Гидроторф сто тридцать один».

***

Пасмурно. Собралась гроза, нависает туча, крапает дождь. Футбольная поляна в ложбине пуста. Стоят самодельные ворота. Штанги без подпорок, перекладины на воротах вынесены за раму, на одном выносе мокнет кем-то забытый пиджак. Верхом ложбины быстрым шагом идут Шуша с боксёрскими перчатками на груди и Кержак с сумой на перевязи через грудь.

— Ловкие у тея встречный удар и атакующая двойка с выпадом... Мне бы так суметь..., — хвалит Шуша и боксёрским выпадом в два шага вперёд атакует воображаемого соперника.

— И у тебя получится, тренироваться больше надо...

— Чай и так не спускаю тренировки-те...

— У каждого, Шуша, свои расположенности. Кому тяжело, кому быстро даётся... Знай одно, как батя учит: коли начал – не отступай, и бейся, пока не порадует результат.

— Бросишь сумку, выйдешь на наше место?

— Какое, выйдешь? — удивился Кержак, — Дождик бусит и к сочинению готовиться надо... У тебя есть словари?

— Кой-то есть... в начале года матка выменяла, ни разу не открыл. Как он поможет сочинению? Там же сочинять надо-ть?

— Посиди, полистай для интереса. Слова новые узнаешь... А словарный запас мыслями водит и воображение расширяет... И оценку любого сочинения повышает...

— Мне и трояк... за милу душу...

— Не в трояках дело. Больше знаний – шире кругозор. Ты же не всю свою жизнь будешь мячи гонять да удары отрабатывать для отпора всяким Рябым?

— Усердный ты к учёбе, а кем думаешь стать? — ушёл от неудобной темы Шуша.

— Топографом, геодезистом или что-то близкое...

— Эвон на твою голову... Тятя ругает, что я в школе дурак, что без школы дурак... В фабрично-заводское училище намеряет отдать...

— Шуша, ты спичечным коробком на уроках играешься, а надо учителей слушать. Историк вон... как умно говорит?

— Што говорит? — удивляется Шуша.

— Нашему поколению новые знания нужны... Кому как не нам страну выстраивать?..

— Это занятие по мне... Не хочу на фабрику, хочу каменны дома людям строить...

***

Квартира Кержаевых приведена в порядок. Чистота, белёный потолок, новая люстра с абажуром. Орнаментные светлые обои, скатёрки, салфетки, занавески. По радио играют кантаты 20-х годов. В подносе на комоде небогатый чайный сервиз. Зинаида привычно сервирует стол в зальной комнате. В глубокую тарелку вывалена банка рыбных консервов. Вилки-ложки, порезанный каравай хлеба, в центре свободное место.

К входной двери подошёл Кержаев-старший. В руках металлический ящик герметичного исполнения, к стене прислоняет массивную деревянную треногу. В дверь встроен механический звонок с надписью «прошу повернуть». Верушка с первого взгляда назвала его «прошка», все приняли.

Вполоборота туда-сюда Кержаев торкнул рычажок звонка, внутри позванивает колокол устройства.

— Вера, прошка тренькает. Отцу открой? — просит мать.

Вера открыла, за дверьми устало попыхивал отец. Дочь взяла штатив, помогает занести в прихожую:

— Что это, папа?

— Тренога для геодезического прибора из этого ящика, позже откроем и всё покажу.

— Шуня, отложи книгу. Отец пришёл, помоги, и ужинать будем, — обратилась Зинаида к сыну, лежащему на тахте.

— Ща, мам, — неохотно ответил сын, листая страницу.

— Шунька, я с аппаратурой, отнеси в кабинет, — крикнул из прихожей отец.

Заинтересовавшись и повинуясь окрику отца, Шуня бросил словарь на всполок тахты и вышел в прихожую. Взял ящик, ловко прихватил в подмышку треногу, понёс в кабинет. Вера пристроилась и озорно вышагивает следом, держась за штатив.

Мать проводила их улыбкой:

— Вовремя ты, Саша. Я думала завал у вас рабочий, позже будешь. Готова картофель в мундире подать, чистить не стала, чтобы не остыл... можешь сразу к столу садиться.

— Дай пару минут, Зиночка. Лицо и руки сполосну, — не входя в комнату, ответил муж и закрылся в ванной комнате.

— Шуня, Ве;рушка, не задерживайтесь, идите к столу..., — крикнула в комнаты мать.

Прискакала Вера, за ней вышел Шуня, сели за стол.

— К столу... да через ванную..., — строго напомнила мать.

Вытирая лицо полотенцем, из ванной вышел отец:

— В мундире, говоришь? Откуда у нас картофель... в мае?

— Представляешь – оказия вышла! Рынок пуст как в девятнадцатом... Помнишь, с мезги на квас перебивались? Ты без дохода, Шуньке годик, только на ноги вставал..., — Зинаида принесла кастрюлю, поставила на доску в центре стола.

— Помню-помню... голодные были времена...

— У Матроны Бузовой, что на Средном торгует, молоко да брынзу часто беру, а тут посекретничали душевно, я и допыталась овощей прикупить. Заказала домой доставить завтра.

— Правильно сделала... Запастись не мешало бы...

— Прозапас, а ещё последний экзамен у Шуни. По случаю хотела праздничный ужин организовать, а Серпион соизволил и уже к обеду принёс...

— Серпион... это амбал Серпуха с продуктового лабаза? — уточнил отец.

— Он, тягомотный... Сын Матронин... Капёр сушёный, ещё кое-чего принёс, свеклу;, картофель, и главное...

Зинаида отошла на кухню. Из ванной к столу вышли дети, расселись. Зинаида вышла из кухни с глубокой салатницей:

— Груздочки малосольные из погреба! Матрона жбанчик солёных грибочков из кадушки почерпнула...

— Такое яство нами приветствуется, — обрадовался отец и взялся обдирать кожуру с клубня. Зинаида порезала луковицу, подлила постным маслом:

— Грибочки мякше с маслицем. Кому что, выбирайте сами и угощайтесь... К чаю будут сласти...

— Ура-а..., — обрадовалась Вера.

— Ой... забыл, — Шунька убежал в комнату. Через минуту вышел с кульком конфет и сахарным петушком на палочке, — Ве;рушка... это тебе... с окончанием первого класса...

— Ура-а..., — снова обрадовалась Вера и обняла брата.

— Отложи до чая... аппетит собьёшь..., — попросила мать.

— Батя, а в ящике теодолит? — спросил Шуня.

— Новейший... Из партии вновь разработанных московских на апробацию. Полигонометрию изучай, завтра выйдем на овраг, покажу практикой методику расчёта триангуляции данных реперов и расстановку марок...

— А мне марки покажешь? — встряла Вера, мучавшаяся с кожурой.

— И тебе будут, — улыбнулся глава семьи, дочистил клубень и положил в тарелку дочери, — Кушай, Ве;рушка...

— Водой обдала, а шкурка почему-то туго сходит?

— Прошлогодняя, хоть погребного хранения, — успокоил жену глава семьи, — У меня известие, достойное вашего внимания... Через месяц... ранее ли... предстоит мне командировочный выезд в город Котельнич. Поставлена задача на разметку участка для нового предприятия торфодобычи.

— Когда же это замов краевого начальника землеведения на такие работы приглашали? — удивилась Зинаида, — Сколько торфяников по краю? На каждый выезжать будешь?..

— Не ворчи, Зина... Меня не как управделами, а как специалиста-практика пригласили. Геодезия сложнейшая. Рассчитываю недели за четыре, а то и побыстрее управиться. Не успеете с Ве;рушкой соскучиться по нам...

— Вот ведь оказия... И по кому же это по вам? — забеспокоилась мать, отец продолжил:

— Сына хочу пригласить. Шуня, составишь компанию? Не всё по книжке постигать, а коли представился случай, попрактикуешь работу с приборами на земле?..

— От такого разве отказываются, бать?..

***

Дорога предстояла долгая, Шуньке такая поездка выпала первый раз. В те годы от Нижнего Новгорода на левый берег Волги можно было перебраться на пригородном речном трамвайчике, с царских времён называемом нижегородцами «фильянчиком», коверкающими названия судов «Финляндского общества лёгкого пароходства». На противоположном берегу уже многие годы существовало железнодорожное сообщение между станцией «Моховые горы» на Боровской слободке и города Котельнича.

Отец и сын Кержаевы стояли перед сходнями дебаркадера в ожидании парохода. Одетые по-летнему, у отца висел на руке пиджак. Сын сидел на большом чемодане, вещевой мешок держал на плече. Рядом баул меньше, на коленях герметичный ящик с теодолитом. Среди ждущих трамвайчика пассажиров крутились мальчуганы едва ли отроческих лет. Подошло судёнышко, люди с берега ступили на сходни, оставляя место прохода прибывшим, собрали очередь.

— Бать, фильянчик швартуется, — беспокоится Кержаев-младший, — Идём уже, а то отчалит без нас?

— Ждём, Шуня... Попутчик нам с тобою будет...

— Какой попутчик? Ты ничего не говорил... Из ваших?

— Обязали дождаться. Попутчик из военных, но к нашему делу полномочно приставлен... Дорога с ним спокойнее будет...

С парохода подали сходни, прибывшие потекли на берег. Очередь отъезжающих оживилась движением навстречу. Контролёрша берёт монеты с одних, проверяет проездные квитки у других. Отец Кержаев спокоен, стоит, не торопится. Шунька нервничает, внимание его привлекает контролёрша, которая вдруг заполошно вскрикивает, хватает швабру и охаживает ею небольшого паренька, и подгоняет под зад грязным мопом...

— А ну, тикай отседа, прохиндей... Ишь... коммерсант выискался! Вот тебе шваброй по наглой заднице...

Гоняя пацана, контролёрша поравнялась с Кержаевыми:

— А вы чай чего мух считаете? Посадке конец идёт – али не видите? Следующий рейс через три часа...

— Видимо пропустим, уж не взыщите. Нам велено попутчика дождаться..., — ответил старший, — За что вы парнишку?

— Представляете, что эти прохиндеи удумали?..

Контролёрша воткнула моп в береговые сходни и приняла вольную позу, как статуя девушки с веслом, стоявшая возле Георгиевской башни Нижегородского кремля. Беготня привела женщину к нервному возбуждению, нужна была отдушина, а каждой бабе для успокоения души дай только выговориться и перемыть кому-нибудь кости.

— …С началом навигации пришло уведомление пароходства: пассажиров с детьми до десяти лет переправлять бесплатно. Так эти коммерсанты подговаривают пассажиров и катаются в половину стоимости проезда. Это мошенство получается? Какие убытки пароходству останутся?.. Кто возместит?..

Отец с сыном переглянулись, улыбнулись, но в разговоры не вступили. Поняв, что спорить и поддакнуть ей некому, контролёрша приняла швабру на плечо, как бравый часовой винтовку, высмотрела знакомицу, которой наверняка получиться излить душу, и заковыляла в направлении плавучей пристани.

Движение по сходням закончилось, фильянчик подобрал трап и благополучно отчалил. Кержаевы остались на берегу в полном одиночестве. В эту же минуту на набережную вырулил грузовик. В кузове сидели два мужика, выправки наповид военной. С подножки кабины спрыгнул Мирон Головач в форменной гимнастёрке без видных знаков различия, на предплечье тужурка, на кожаном ремне кобура. Шунька сразу вцепился в неё глазами. Головач подошёл к Кержаевым:

— Заждались, Сан Милыч? Вот и мы прибыли...

— Так мы вас ожидаем, стало быть? Сказали, из военных, а имён не называли... Терь куковать с вами три часа придётся...

— Обстоятельства сложились так, пришлось согласиться на транспортировку груза. На Бор пойдём на портовом буксире, должен подойти... Товарищи с пароходства уверили...

Головач успокоил попутчиков и, пожимая руку Кержаеву-отцу, кивком обратил внимание к юноше. Александр Милентиевич понял знак уполномоченного и упредил вопросы:

— Сын Александр... Главный помощник на первых порах, пока ведётся планировочная стадия подготовки. Потом решим, если буду нужнен до окончания работ, сына отправлю домой...

— Не положено, вообще-то..., — Головач подошёл ближе к уважительно привставшему Шуньке, подал руку, — Меня зовут товарищ Головач! Глухие леса не пугают, Сан Саныч?

— Я даже топких болот не боюсь..., — нашёлся парень.

— Находчив на скорый ответ... это приветствуется...

К дебаркадеру подошла транспортная калоша, сбросили сходни. По команде Головача, мужики перетащили на дебаркадер длинные ящики защитного цвета с замазанными надписями. Мужики переговаривались мало, соблюдая субординацию, и всегда оставались при ящиках, исполняя наказ караулить.

— Товарищ Головач, груз до места назначения останется при нас? — спросил Кержаев.

— Товарищи проводят нас до Моховых, ящики погрузят в багажный, по прибытии тоже будет кому встретить. Ненужные в дороге вещи можете сложить при ящиках в багажном вагоне... Ну, а наши места зафрахтованы в общем...

— Теодолит не сдам, побьют по незнанию... — озаботился Кержаев-старший, — С пристани до станции как доберёмся?

— Машина будет ждать... Как куратор и на данном этапе сопровождающий груза, я обязан всё доставить в полной сохранности. Вас в том числе... Почуете неудобства – не молчите...

— Товарищ Головач, что вы лесом меня пугали? Предстоит в лесах пожить? — поинтересовался Кержаев-младший.

— Сан Саныч, отец за тебя ручается, и мне нужна уверенность. Наблюдаю в тебе острый ум, смелый, не дерзкий язык, честный взгляд – меня это удовлетворило. На постой встанете в избе на ближней деревеньке... А леса там столь обширные, по рассказам местных насельников, что и сказками не опишешь...

***

Разгрузка, доставка и погрузка в багажный вагон прошли быстро и, как отметил Головач – без сучка, без задоринки.

Нашим героям предстал деревянный вагон дореволюционной отделки, отсеки на четыре лежака были полны людей. Головач и Кержаевы разместились по лавке в отсеке посредине вагона. Напротив притиснулись тётки с котомками, скромный невеликого роста мужичок с пустой корзинкой подсел с краю. Верхние лежаки заставлены тощими пустыми туесками, чемоданами и иными вязанками и баулами.

Паровоз зашипел паром, напугал зевак гудком. За окном проплыл конечный полустанок с надписью «МОХОВЫЕ ГОРЫ». Едва начали отъезжать, по вагону покатилась волна гомона и оживления, потянуло пряным дымом самосада, стало душно.

Отсек с нашими героями не отличался от остального народа с ярко выраженным нижегородским оканьем:

— Нет торговли ноне, — выдохнула тётка, увлекая окружающих в разговор. Придвинула ногой корзинку, внутри которой лежал узелок с выпечкой.  Распотрошив поклажу, предложила пироги соседям. Старшие отказались, тётка не унялась и сунула пирожок Сан Санычу, — Кушай, молодо;к... не обрезгуй...

Сан Саныч поблагодарил и принялся жевать.

— Скудна, скудна торговля стала. Раньше вон как было, что не продашь, скупщику несёшь. Задёша, а с дневной маржой чай всё одно не в убытке останешься? — поддержала вторая, лузгавшая белые тыквенные семечки, — Семок надо-ть кому? Тебешные, печёные...

— Сейчас, девоньки, потребкооперация подмога..., — протянул руку мужик, — Четыре корзины с ложкой да посудой из липовой щепы сдал под зараз... Раньше сидел бы дня три, конца сбыту не увидел... Или тычнику отдал бы задарма...

— Чай научи... куда пойти и што сказать, мил человек? — тётка отсыпала ему пригоршню заедок.

— На базаре Боровской слободки, во бывшем купеческом ряду устроена контора, потребительска кооперация называется. Артельный, ремесленный приём, человека на ягоду и прочий сбор поставили. Можно узнать на товар, кой в прикупке, сговориться на день и штучность. Деньгу сразу на руки дают...

— Ай ба, на-кать вам, и как же прознать-то измудрился?

— Научили добры люди, а я вас научаю... Кустарно изделие по предмету ценют, большу объёму и железну ковань на склад велят свозить, — продолжал мужик, закидывая заедки в рот, а шелуху сплёвывая в кулак и складывая в карман.

— Мать честна, богородица лесна... хоросве;нно как! Эвдак удобства вполонь? — восклицает тётка с семечками.

— Кованью сопчински и графински, и на Красна Рамени больше заняты. Весовы да масляны заводишки со старых времён имеют. Люди де;нюжно, поди, живут? А у нас на Семёнове что – лесной сбор, щепа да посуда цветная – это всё мелкая монета? — веет пессимизмом тётка с пирогом.

— Не сиди без дела, будешь при товаре, а на товар купец отыщется, и прибыток добудется..., — отмёл мужик.

— А вы, милы люди, по службе путь держите? Путствуете далёко, коротенько ли? Шобона при вас как до сарайки вышли? — перевела разговор первая тётка, глядя на кобуру Головача.

— Нам до конечной..., — прикрыв кобуру, за всех ответил Головач, — Шобона не требуется много, завтра на месте будем.

— Далече, верно? — откинувшись, залепетала вторая, — А я дальше;е Светлояра-озера и Красных Баков не езживала...

Кержаев-младший слушал разговоры, смотрел в окно, за окном скользил нескончаемый лес. Поезд ускорялся, останавливался, большим временем шёл неспешно. Старшего Кержаева дорога сморила, уснул, Головача тоже прихватила дрёма.

На станции СЕМЁНОВ из вагона сошло много народа. Хлебосольная тётка тоже поднялась, торопливо собрала пожитки, как опомнившись, обернулась и подала Сан Санычу узелок:

— Возьми, милок, а то жамкаешь как щабу;нька. Вам ешшо долищу сопутствовать, а мне сопешиться в самый раз...

— Спасибо, тёть... мы запаслись..., — замялся Сан Саныч.

— Бог спасёт, бери не чурайся..., — тётка насильно сунула Сан Санычу узелок в руки и пошла на выход.

В отсеке остались трое. Головач очнулся, вскочил как по тревоге. Огляделся, растолкал Кержаева. Шуньке велел залезать на верхний лежак, взрослые растянулись на нижних.

— Сан Саныч, спать хочешь? — приподнялся Головач.

— Нет... и пока не тянет... надо что-нето?

— Раз не спится, следи за вещами, в оказию бей тревожный набат..., — Головач снова откинулся, натянул на глаза фуражку. Сан Саныч достал книжку и погрузился в чтение.

***

Уткнувшись в книжку, Сан Саныч пропал во времени. В проходе замерцали плафоны, старшие мирно сопели, изредка всхрапывая. Поезд остановился, за окном на прекрасно срубленном вокзальном тереме блеснула табличка КЕРЖЕНЕЦ. Под  остановку поезда зажглись фонари, осветив вытоптанный перрон и вокзал из искусного сруба шестистенка.

Народ из соседних отсеков сменился вошедшими. В купейный отсек наших героев никто не подсел. Поезд тронулся, Сан Саныч закрыл книгу, достал из вещмешка ржаную ковригу и колёсико коммерческой красной колбасы. Отломил закусить. Проснулся отец, увидел припасения сына, присел и потянулся:

— Обожди, Шуня, не всухомятку. Пойду пройду по вагонам, кипяточка или даже чаю может добуду?

— Кипяточек с меня, а чаёк сами заварим..., — встрял Головач, очнувшийся от шушуканий Кержаевых, — В следующем вагоне туалетная комната есть и кандея у начальника поезда... Найду, на чём воды согреть?..

Головач присел пару раз на корточки с вытянутыми вперёд руками. Размял ноги и ушёл, прихватив котомку. Кержаев-младший спрыгнул с лежака, отец простелил столик газеткой, достал банку тушёной говядины, нож и ковригу. Сын развязал тёткин узелок:

— Бать, оставь коврижку на потом... Тут пирожки в узелке, яйца и пара луковиц...

— Хлеб и так не пропадёт, хотел к тушёнке. Узелок тебе тётка оставила, добрая душа?..

— Она... Тут ещё копотного сала шмат, пирогов каждому...

— Пирожки так пирожки... Да и салу с коврижкой ход дадим... Пойдёшь по нужде? — предложил отец сыну.

— Иди, бать... мне пока терпится... Посижу, посторожу...

Кержаев-старший ушёл. Припасы Сан Саныч прикрыл материей, в ожидании взрослых забился в тёмный угол к окну.

Спустя недолгие минуты мимо отсека прошёл хулиганских манер крепыш в потёртой одёжке и узкой кепке. Ростом пониже Сан Саныча. За ним рыжеватый мужик повыше, который вдруг задержался у отсека, осмотрел скарб на верхних лежанках, потянул руку к чемодану. Встретив взглядом Сан Саныча, блеснувшего в темноте угла глазами, рыжий одёрнул руку, цыкнул и пошёл дальше, что-то крутя в руке и насвистывая.

— Неприятные типы, — пробормотал под нос Сан Саныч.

После появления в вагоне тех неприятных манер типов в душу Сан Саныча вселилась тревога. Возьмёт книжку, откроет, отложит. Выйдет в проход, посмотрит в направлении, куда ушли отец с Головачом, вернётся. Снова за книжку, снова отложит. Увидел в соседнем отсеке тётку без ручной поклажи:

— Тёть, приглядите тут за нашим? Батю встречу...

— Да на тебе лица нет... Что стряслось?

— Сам не пойму... Беспокойно что-то...

— Иди-иди, успокой душу... Пригляжу...

Сан Саныч двинулся навстречу судьбе. Прошёл на тамбур вагона, толкнул дверь соседнего. Дверь поддалась наполовину, но щели хватало проскользнуть. В соседнем тамбуре Сан Саныч остолбенел: на полу распластался грузный человек, верхом на нём сидел крепыш, шарил по его карманам. Рыжий придержал двери от появления ненужных свидетелей. Одна уличная дверь тамбура была распахнута настежь, в проёме мелькала придорожная растительность.

Сан Саныч вернулся в чувства после окрика длинного:

— А ну... пшёл вон... шпана...

Крепыш подскочил на ноги, развернулся и почти нос в нос уткнулся в пацана. Сан Саныч вмиг нашёл в себе прыткость провести натренированный выпад двойным ударом. Крепышу досталось в челюсть. Отступая, тот запнулся об толстяка и полетел в дальний угол тамбура. Сан Саныч услышал, как сзади снова цыкнул длинный, и всем телом почувствовал, что был подхвачен за шкирку. С силой дёрнулся на отбой, но в сутолоке борьбы парень был вышвырнут из вагона...



;

Часть II

Затемно в каморку станционного дежурного вошли Головач и Кержаев, Головач сходу направился к телефонному аппарату, представлявшему собой скошенную коробку с трубкой на рожках. Головач бесцеремонно присел на стол, снял трубку аппарата, обернулся к дежурному, замершему за столом, принимая вошедших за начальство, и молча наблюдавшему действо.

— Ни ручки нет, ни наборника – как связь держите?

— Здравствуйте..., — за обоих поздоровался Кержаев.

— А рычажком бы... по старинке, — смотритель подёрнул пальцем и приветственно кивнул Кержаеву, — Здравствуйте!

Головач постучал держателем трубки:

— Кто? Пятая, на связи уполномоченный особого отдела ОГПУ! Срочно линию в город Котельнич, номер шесть-девять-три. Жду звонка, — Головач повесил трубку, обернулся к Кержаеву, — Задал нам Сан Саныч задачу...

— Надо бы поиск незамедлительно организовать?

— Организуем, Сан Милыч. ГПУ, путевую милицию и осодмил подключим... Ты душу-то не тереби раньше времени...

— Как не теребить? Сын всё же? — вздохнул Кержаев.

Головач снова повернулся к дежурному:

— Товарищ... как ваша фамилия?

— Софронов.

— Товарищ Софронов, где тут отделение ГПУ?

— При лесохиме есть кабинет, на посёлке тока милиция...

Затренькал аппарат, Головач снял трубку:

— Да, затребовал... Викентий? Головач на проводе! У меня непредвиденная задержка, буду на сутки позже. На перегоне Керженец – Сухобезводное – Ветлужский пропал член группы, остаюсь до выяснения обстоятельств. Тебе мой наказ: срочно распорядись принять наш груз. Всё узнаешь через начальника поезда, он мною подробно инструктирован. Я в Ветлужском, убуду завтрашним поездом...

Головач повесил трубку, Кержаев стоял уже у двери:

— Мирон Ионыч, поторопимся...

— Торопиться некуда, Сан Милыч. В отделе, скорее всего, только оперативный дежурный, нам надо сразу к начальнику особого отдела заявиться. Товарищ Софронов, где можно найти начальника местного ГПУ?

— Комнату сымает в доме Шалтаевых. Выйдем на волю, укажу, куда направление держать. До полной темени успеете...

Вышли из здания, темнело, но улица проглядывалась пока хорошо. Головач Софронову:

— Фамилию-имя начальника знаешь?

— Не сталкивался, чтобы по батюшке величать. Он у нас с месяц, два ли. Фамилия Хорев. Ольга Шалтаева мне седьмая вода на киселе, с Николай Фёдорычем, мужем её знаюсь. Руководитель местной парт-ячейки. Вам второй поворот направо по улице, дом под номером шесть. Стучите в заулошное окно.

Головач с Кержаевым двинулись по улице, куда направил Софронов.

— Сан Милыч, как у тебя с крепью нервов? Новости могут поступать как хорошие, так и разные? Сердце не шалит?

— Понимаю, Мирон Ионыч. На сердце пока не пожалуюсь, а вот сознавать, что могло случиться, так дыхание щемит. Весь поезд осмотрел, дважды туда-сюда ходил... от Шуньки ни следа, ни оговорок от людей нет...

— Ты тоже душу раньше времени не рви... Давай решения принимать по результату?

— Страсть куда-то бежать хочется, искать, что-то делать, а куда? В ночь? Не луна, так и тебя почти не видно, а вдоль полотна пойти, даже с фонарями непроглядная темь...

— Не отчаивайся. Ночи сейчас вкороть, светает рано...

— Ночь для меня будет длинной..., — выдохнул Кержаев.

— Я вот что думаю... В тридцатом слушал курс лекций на квалификацию руксостава, так был среди нас товарищ с фамилией Хорев. Дружны были. А чем чёрт не шутит, вдруг оный?

— Спасибо тебе, Мирон Ионыч... Другой бы плюнул, хуже того наклепал, что от дел отлучили, а ты помощь оказываешь...

— Вот и шестёрка блеснула. Окна потушены, видимо спят уже хозяева...

Головач с Кержаевым подошли к добротной избе на фундаменте. Окна высокие, рукой еле достать. Головач дотянулся.

— Мирон Ионыч, в заулошное велено стучать? — напомнил Кержаев.

— Так постучал уж...

Скоро в глубине избы появился свет. Щёлкнула задвижка, открылась створка окна. Донёсся женский голос:

— Кто тут? Што вам надо на ночь глядя?

— Пожалуйста, передайте Хореву, Головач пожаловал...

— Ой, тенятники. В летнюю стучайте, а мы спим уже, — пробурчал женский голос, окно закрылось.

Со стороны крыльца донеслось клацанье внутреннего засова. Открылась дверь, на крыльцо вышел человек с керосиновой лампой в руке.

— Кто тут Головач? Мирон, ты ли это? Вот ведь, спешна оказия на ночь… умеешь стушевать...

— Да, я это, здравствуй, Анатолий..., — друзья обнялись.

— Мирон, дорогой, какие волки вас сюда загнали?

— С бедой пришли... в дом пустишь?

— Проходите, конечно, через сени задняя дверь моя...

— Знакомься, это Сан Милыч... Заместитель начальника управления краевого землеведения...

— Анатолий Николаич, — новые знакомые пожали руки...

***

Лето на Нижегородчине раз на раз не приходится, а чаще всё-таки жаркое. Ночи тёплые, бывает, что и в одной рубахе не мёрзнешь. Ранним утром неприметной тропой из леса вышел мужичок роста к среднему. В картузе, нахлобученном до самых глаз, лицо прикрыто густой русой бородой, чуть белёсой подо ртом. Одетый справно: штаны забраны в низкие кожаные сапоги, на теле тёмный шабур, под ним косоворотка с косым отворотом до груди, стоячий ворот оторочен расписной каймой. За спиной холщовый мешок. В руке высокий в плечо посошок с резным набалдашником в форме головы ушастого филина.

Путник остановился, огляделся по сторонам, как-то даже по-стариковски поохал. Вдоль железнодорожной насыпи, пересекавшей его стёжку, пролегал туман. Путник легко взобрался наверх, ещё раз осмотрелся в обе стороны и на опушке леса возле молодой осины заметил недвижимое мужское тело, лежащее в неестественной позе, одной щекою в землю. Путник спустился с насыпи, с опаской прямым ходом подошёл к телу:

— Охо-хох, аки так? С паровозу павши... али рукою лихою схлёстнут?

Путник поднял посохом руку паренька. Рука у ттогго вялая, с посошка спадает. Обошёл вокруг, подсел к голове, осмотрел, увидел небольшой застывший потёк крови из уха. Поднёс тыльную сторону кисти юнцу под нос, почуял дыхание.

— Ды;ша, посей живый, — обрадовался путник, прощупал голову найдёныша, — Челом осинку вдарил... Охо-хох... аки так, аки же так? Младо;к ишшо...

Бородач отставил посох, из мешка достал узелок с чем-то сыпучим. Повернул тело на спину, подложил узелок под затылок найдёныша и выровнял тело. Прощупал руки, ноги, шею, снова поднёс к носу ладонь:

— Не поломан... Ох, або не осинка, може и чело сберёг? — путник сел подле тела, в раздумьях посмотрел на набалдашник посоха, — Хохотун накличет вона рыкаря, али лютого, остави его тут? Волошок бы срубить надо-ть …

Посидев-подумав, бородач скинул шабур, повесил на сук, оставшись в рубахе, препоясанной широко плетёным кожаным ремнём. Справа на кожаке висела лестовка, слева топорик. Рубило топора вложено в добротно скроенный кожаный чехол.

Найдёныш судорожно вздёрнул веки, бородач склонился, ожидая, что юноша очнётся, но глаза его медленно закрылись.

— Тяжко? Стерпи, младок... Роса во травь легла, ладно-ть зоб омочить..., — бормотал бородач. Достал свёрнутый отрез ткани, разостлал по траве и поводил по ней взад-вперёд, пока ткань не намокла. Несколько капель росы, впитанных тканью, выжал юнцу на губы, и накрыл ею лоб до носа:

— Легше буде. Срублю волошок, тады и двинем к людям...

***

События на станции Ветлужская тем утром разворачивались своим чередом. Долгое время обсуждали какими силами вести поиски парня. Хорев понимал, происшествие с пропажей сына нарушало планы Головача, предложил не задерживаться. Сам, дескать, примет активное участие в подборах поисковых групп, а Мирона есть возможность отправить в Котельнич без задержек на биплане У-2 спецпочты Нижний Новгород – Вятка.

И вот уже к самолёту идут впереди лётчик с помощником, с отставанием Головач и Хорев.

— Вторая посадка в Котельниче, явишься без опоздания... почти..., — напутствует Хорев. Головач благодарит:

— Спасибо, Анатолий. Присмотри за Кержаевым, хоть не жалуется, но сын пропал... понимаешь... Похоже, дело обставляется так, что парня выбросили с поезда. Живого, мёртвого ли – неизвестно...

— За Кержаева не беспокойся, к себе подселю, если согласится, потеснюсь. Помогу, чем смогу, пока не внесём ясность. Шалтаев человек хваткий, уважаемый, идейный большевик. Если берётся организовать хоть какое дело, знай – не отступит! А когда будет результат, Кержаева отправлю, куда попросит...

— Будешь в Котельниче, ищи меня через Собкова – надеюсь, помнишь такого?.. Ближайшие месяцы я там безвылазно...

— Василий Тимофеевич в Котельниче? Договорились... С оказией найду..., — друзья обнялись и пожали руки.

Подошли к самолёту, Головач забрался на заднее сиденье. Лётчик подал ему шлём с очками и крикнул помощнику:

— Давай..., — помощник крутанул винт, мотор схватился, лётчик дал команду к началу разбега, — От винта!..

Головач с Хоревым отсалютовались «под козырёк», самолёт тронулся с места и по короткой траве заскользил на взлёт...

***

Возле станционной конторы собралось с дюжину человек. В милицейской и железнодорожной форме, в гражданской одежде. На приступке Шалтаев, рядом с ним Кержаев. Подошли ещё люди, последними подтянулись длинный и крепыш из поезда. Собравшиеся переговариваются, ищут причины внезапно объявленного сбора, прикуривая друг у друга папироски.

— Пошто сбор – известно?

— Какое там?.. Всем дорожникам и осодмильцам велено прибыть до станции.

— Шалтаев созывал, может, что-то серьёзное случилось?

Шалтаев осмотрел собравшихся и обратился к подошедшему старшему майору милиции:

— Ещё люди будут?

— Пока оповещённые. Кто ещё подойдёт, проинформируем по ходу дела... Начинайте, Николай Фёдорыч...

— Прошу всех внимания! — заголосил Шалтаев, — Товарищи, обращаюсь к вам за помощью... На перегоне Керженец – Сухобезводное – Ветлужский из поезда Моховые Горы – Котельнич бесследно пропал парень четырнадцати лет. Рост...

Шалтаев посмотрел на Кержаева, тот слышно уточнил:

— Метр семьдесят, русый, коротко стрижен... серая рубаха навыпуск... штаны... боты...

Шалтаев продолжил:

— ...Предлагаю разбиться на группы и начать обход вдоль железнодорожной насыпи. Две группы убудут на Керженец и Сухобезводное мотодрезиной..., — Шалтаев взглянул на железнодорожника, тот одобрительно кивнул, — Подключатся к тамошним поисковикам... О результатах телефонируем на пункт милиции и на станцию. Товарищ старший майор, командуйте...

Место занял милиционер, Шалтаев отвёл Кержаева:

— Сан Милыч, подите к смотрителю на телефон, как было оговорено. Дождитесь Хорева. Я с людьми убываю на поиск...

— Помню-помню, Николай Фёдорыч..., — согласился Сан Милыч.

***

Преступники, после того как вышвырнули парня, следом вывалили из вагона обворованного толстяка. Тот начал приходить в сознание, крепыш додумал, что тот даже в бессознании мог чуять или слышать борьбу в тамбуре. Судьба толстяка была предрешена.

Крепыша, у коего на губе зиял струп от свежего рассечения и припухлость, отозвал в сторонку длинный. Стоят, курят:

— Кыча, они того осмелыша чай ищут, что с поезда я вышвырнул?

— Акий ты догадливый, Сыс..., — потрогал рану Кыча.

— Что, если отыщут? И потянется ниточка?

— Найдут, так найдут. Полошит байда на весь посёлок... Родитель пацана, похоже, в высоком чине, потому и собрались искать всем миром?.. Нам пристроиться к поисковикам не мешало бы, абы ближе к событиям быть...

— А как живый пацан остался и нас покажет?

— Навряд ли жив, все кости, поди-ка, поломаны... Найдут купчишку мёртвого – потянут всяко... А пацан, коли жив – и тем быстрее распутают...

— Покуда ведать, што купчишка слаб? — оправдался Сыс.

— Кто такие? Добровольцы или с организации? — Шалтаев подошёл к Сысу и Кыче сзади, неожиданно для них.

— Общество содействия органам милиции, — с перепуга честно ответил Сыс.

— Пройдите к старосте осодмил... Отметьтесь, если будете принимать участие в поисках, — Шалтаев показал направление к стороной кучковавшимся гражданским, — Осмотр откосов начнём, как подгонят дрезину.

— Пойдём, отметимся..., — покорно словам Шалтаева позвал подельника Сыс. Бандиты подошли к человеку с листком бумаги, — Александр Иваныч, запиши Тарасова и Маркичева в поисковую группу на Керженец...

— Имена как ваши? — уточнил староста.

— Чай Николай и Георгий мы..., — ответил Сыс.

***

Солнце шло на спад. На опушке леса показался бородач, тянущий жерди волокуши. Впереди овраг, вдалеке за ним возле и в лесном массиве видны деревянные постройки.

— Уф, взмок с тобою. Огинём байрак, а на зимёнках темь избудем... а повернёшься в живот, и;дем дальше...

Охотничье зимовье охватывало две засыпушки с низкими потолками и сводами кровли. По два крохотных окна в четыре стекла, входные приступки построек друг против друга. Между ними длинный уличный стол, с боков врытые в землю скамьи из таких же половинчатых брёвен. К одной засыпушке бородач дотащил волокуши, заметив уже на месте, что с ноги найдёныша пропал башмак:

— Охо-хох, не усмотрел вона... обутки-та...

Бородач вынул из-под найдёныша посох, поставил возле притвора. Зашёл в избу через небольшие сенцы, завешенные пучками сухих лекарственных трав. Внутри чисто, жилище, по всей видимости, повремённое, без излишества. Печь с лежаком высотой по пояс, в угол свёрнуты подстилы и покрывала. На матице над столом подвешен глиняный горшок с керосиновой лампадкой, лавки схожи уличным, меньших размеров.

На стеновых всполках пузатый самовар, щепная столовая утварь, корзина, ушат, глиняные крынки. В углу в рычажном приспособлении для опрокидывания большая стеклянная бутыль с водой, пара вёдер, ковшей. Бородач осмотрелся, провёл рукой по пыльной бутыли, оставив полосу. Вынул деревянную пробку, повёл носом, поморщился, и быстро заткнул обратно:

— Давно люд охочий на зимёнках не избывал... омертвела водица... Оменять бы пора вышла...

Бородач по-хозяйски раскатал по лежанке подстилу, в изголовье уложил набитую сухим мхом подушку. Сдвинул к стене стол, лавки. Вышел на волю, ловко подсадил найдёныша, крепко приобнял и задом попятился в избу, таща паренька под плечи. Уложил на лежак, по грудь накинул покрывную мешковину.

— Буде нам приют. Ужо не взыщи, милче, нашёл тея подле Керженца-реки, именовать стану Кержаком. Ничтожа человеку без имени...  али прозвища...

Кержак снова попытался открыть глаза, немного подёрнулся плечами, но быстро стих.

— Зрею, худо те, Кержак? Терпи, а я до криницы пои;ду, воды начерпаю, — бородач взял вёдра, деревянный черпак и вышел из избушки. С внешней стороны повесил лестовку на притвор, перед входной дверью с силою воткнул в землю посох и направился к оврагу.

***

Кампания по поиску пропавшего парня разворачивалась полным ходом. Со станций Ветлужская и Керженец, и с полустанка Сухобезводное направлением навстречу вышли группы железнодорожников и народной милиции, осодмил и граждан, откликнувшихся на беду. Прочесать предстояло дорожный откос на более чем пятидесяти верстах пути. Поисковики пошли звеньями по двое и трое, наперёд всех несколько обособленно двигались Сыс с Кычей:

— Сыса, вспомь... пацана далёко от моста швырнул?

— Чай поблизь... А купчишку за мост супротив за озером...

— Пацана точно по леву бровку? — уточняет Кыча.

— По леву... Коли окочурился и лежит не найденный, вот-вот уже должён бы сыскаться...

— Смотри зорче, может под куст завалился...

Проходя заросли придорожного куста, бандиты задержались. Сыс окликнул Кычу;:

— Кыча... мято всё тут. Куст на;свежо рублен, лист по земле раскидан...

— Дай-ка гляну... Обойди это место в охвате шагов двадцать, осмотрись…

Кыча встал, присмотрелся к найденному месту, присел на корточки. Сыс обошёл лес поблизости, подошёл к Кыче:

— Нощны или утрешни зарубки видно-ть, молоды; дерёвки рублены...

— Вот и думаю, Сыса. Нашёл нашего пацана кто-то. Вишь, берёзки под пенёк, ива резана. Понимаю так, что волошки вязали. Разумею потому, что жив пацан, но поломан. Своею ногою ступать, получается, не может?.. — определил Кыча.

— Если нашёлсо-ть паренёк, то давно сообщили бы куды нады? Тады и нас не привлекали бы?

— В лес его уволокли. И знаешь, что с этого кумекаю? Черемисы, отшелы люди или кулугуры это... Сколько их тут... по лесам шатается? И вольных и всяких беглых?

— Чай далече отсель... черемисы-то?

— Далече-недалече, первыми на парня выйти треба нам. Он тебя запомнил, меня по губам отметил..., — Кыча осторожно потрогал припухлость на губе: — Прознают, что да как, и нас на старые грехи притянут...,

— Будем народ созывать?

— Молчи до ро;здуми, понял? — отрезал Кыча.

— Как не понять..., — кивнул Сыс.

— Подумай лучше, как поискных впомиму отвести?..

***

Бородач растопил печь, разложил на столе пучки сухих трав. На жестяном подносе уже пышет самовар, с крана в медный жбан капает кипяток. До пояса раскутанного и раскрасневшегося Кержака колотит сильный озноб, на лбу его лежит сырая тряпка. Звуков парень не издаёт. Бородач отлил из стеклянной бутыли воды в ковшик, поднёс к юнцу. Смочил тряпьё, омыл им тело. Ворочает на бок, омывает спину. Подсунул руку в напечные подстилы, проверяя наощупь прогрев печи, прислоняется щекой к спине парня, трогает лоб:

— Охо-хох... Не запечь бы вдолготку, милче... Знобна печь лиха на жарок, проглядишь, и болестью обдаст?..

Бородач перешёл к горнилу, снял и убрал заслонку, кочерёжкой вытащил не прогоревшие поленья, потушил их в ушате с водой. Туда же сгрёб угли, оставляя топку пустой, открыл задвижку воздушной тяги. Отошёл к столу, наполнил кипятком жбан, заварил в нём пучки трав и прикрыл дощечкой. Вернулся к Кержаку, снова проверяет жар в теле парня:

— Силься, младой Кержак, гони от ся болести... Взвар поспеет до распреву, окрепишься...

***

В каморке станционного дежурного Хорев с Софроновым потчуются бутербродами, запивают чаем. Кержаев в подавленном состоянии сидит возле телефона, мусолит кружку, прихлёбывая содержимое мелкими глотками. Хорев беспокоится:

— Сан Милыч, перехвати хлебцами с колбаской...

— В рот не лезет, Натоль Николаич...

— Сахарок возьми..., — ближе двигает блюдце Софронов, Сан Милыч не притрагивается.

— Спасибо, обойдусь... Вот разве что чай... пустой...

— Нервы делу не помогут... Поиски идут, никуда твой сын не денется... отыщем..., — успокаивает Хорев.

— Понимаю... Сутки в излёт, а информации ни полслова...

Зазвенел телефон, все замерли в ожидании известий. Дежурный потянулся к аппарату, снял трубку:

— Ветлужская, дежурный... Телефонограмма? Диктуй дословно, — Софронов открыл чернильницу, макнул в неё перо. Пишет, необдуманно проговаривая некоторые слова:

— Не тыпирься. Кем обнаружен? Маркичев и Тарасов... на северной стороне железнодорожного откоса... в двух верстах? В двух верстах от чего? От Юрьев-озера...

Кержаев отставил кружку, встал. Дежурный продолжает:

— ...Повтори... труп мужского пола?..

Кержаев сильно разволновался, хотел что-то высказать и даже сопроводил мысли движением руки, но безмолвно развернулся и вышел из комнаты. Ноги подвели его к билетному окошку, постучал, не дождался открытия, побрёл к выходу на перрон. Распахнул дверь в сумрак, не закрывая, вернулся в зал ожидания, сел на край скамьи для отъезжающих. Сидит словно каменный, спина прямая, руки в колени. Лицо без эмоций, из глаз проистекают ручейки слёз.

***

— Охо-хох... во живот повернулся! — проохал бородач. Из щепной плошки дочерпывая кашицу, так и замер, не донеся до рта. Кержак высунул руку, пощупал в воздухе нечто невидимое, откинул сукно и неожиданно присел на лежаке, свесивши ноги. Вид у парня болезненный, сырые волосы торчком, глазами водит, осматривая помещение. В стене между брёвен стебель с прорезью держит тонкие лучины, горящие неярким пламенем. Темновато, но глазам яркий свет сейчас только во вред.

Бородач отложил яство, подошёл, сел напротив. Кержак поймал его взглядом, но тут же закатил глаза под лоб и начал заваливаться на бок. Бородач придержал, слегка тряхнул:

— Охо-хох... не отымайся, милче...

Кержак открыл глаза, взгляд отразил полное отсутствие мысли. Охватил руками голову, еле слышно застонал. Бородач завалил его на бок, придерживая с терпением няньки:

— Полежи, озырься. Взвар поднесу, окрепнешь теласами...

Кержак откинулся на спину. Бородач поднёс жбанчик со взваром, приподнял найдёнышу голову и промочил губы. Кержак сделал глоток, потянулся глотнуть больше. Не давая в руки, бородач позволил сделать пару глотков. Парень поморщился, хочет ещё, но бородач отказывает:

— Ни-ни-ни... терь водицы те подам...

Торопится к ведру с водой, подносит черпак. Кержак пьёт жадно, понятно, что одного черпака ему мало – хочет ещё...

— Ни-ни, взвару поёлусь... опосля ишшо водицы подам...

Бородач снова позволил сделать несколько глотков взвара, поднёс черпак воды запить. Напившись, Кержак обмяк, закрыл глаза и затих. Оставив парня в покое, бородач вышел из избы, снял с двери и подвязал на опоясок лестовку, захватил в избу посох и вернулся к недоеденной плошке:

— Охо-хох... в живот повернулся... и то на лад...

***

Утро. Кержаев-отец сидит возле стола в каморе дежурного. Временами всхлипывает, платком вытирает слёзы. Софронов читает газету, Хорев старается поддержать Кержаева:

— Поплачь, отец... Плакать надо не только с горя...

— Понимай, Натоль Николаич, как заново родился... Впал в ступор первый раз в жизни. Помню, как в лоб стрельнуло и разум отняло, думал, не вернусь уже. Хорошо, растолкал ты меня. А слёзы... это слёзы радости... Жив Шунька где-то...

— Да... Но задача оттого только удвоилась... Скоро подойдёт майор с милиции, узнаем подробности...

— Угощусь хлебушком? — спросил Кержаев у дежурного.

— Конечно, кушай, Сан Милыч, не стесняй... Колбасу, чаёк пока не остыл, и сахарком прикусывай..., — пододвинул дежурный, что было на столе. В камору вошёл Шалтаев, следом милиционер Гурьяшов, с порога с докладом:

— Товарищ Хорев...

— Михаил Викторыч, докладывайте своими словами..., — осёк Хорев, и представил майору незнакомца, — Кержаев Сан Милыч, отец пропавшего... Расскажи нам все подробности...

Милиционер подал руку Кержаеву:

— Гурьяшов Михаил Викторович, прошлым утром видел вас. По виду сразу понял, что родственника вашего или близкого подопечного искать будем.

— Сан Милыч, — привстал Кержаев.

Милиционер расслабился и продолжил:

— Мне проще будет вести доклад по вопросам, задавайте, пожалуйста. Но сначала обращу внимание на одну существенную деталь. Возле... недалеко от моста через Керженец у насыпи товарищами осодмил Маркичевым и Тарасовым обнаружены следы деятельности неизвестных лиц.

— Своими словами, Михал Викторыч, — напомнил Хорев.

— Извините... так вот... осодмильцами обнаружено место задела волокуши. Свежая рубка деревьев и ивового куста, разброс листвы... Следы волочения уводят в северном направлении, а леса там, надо прямо сказать, глухие, необжитые.

— Жив..., — Кержаев смахнул слезу, майор продолжил:

— Мои измышления такие: если до сего часа нет сигнала, и никого чужого не доставили, поиск может затянуться. Нашли сына вашего либо старообрядцы, неучтённых скитов по верховому заволжью до наших дней великое множество, или иной не учётный элемент из вольных и беглых от нашей власти людей.

***

Кержак проснулся с первым проблеском солнца, присел с краю лежака. Услышал какие-то звуки, осмотрелся, в окошке что-то мелькнуло. На вялых ослабленных ногах вышел из избы, на пороге зажмурился от ярких солнечных лучей. Подошёл бородач, взял парня за руку, но Кержак опасливо одёрнулся.

— Не полошись, милче, нема за мною лиха..., — бородач снова прихватил за руку, Кержак поддался на знакомый голос. Бородач подвёл к скамье, усадил и заглянул в глаза:

— Осядь, осядь вона... Зычешь... али нем?

Кержак, помаргивая, медленно открыл глаза. Смотрит на бородача, еле заметно улыбается. Осмотрел местность, остановился взглядом на овраге и растянуто произнёс:

— Нем... Нем...

— Зычешь, охо-хох, — бородач обрадовался, отпустил руку. Сел рядом, приложил к груди ладонь, — Мя Тихон... аен?

Тихон приложил ладонь к груди найдёныша, ждёт ответа.

— Тихон..., — повторяет Кержак.

— Ни-ни-ни... мя аен Тихон, — снова прикладывает ладонь к своей груди, затем переносит ладонь к груди Кержака, — Ты аен?

— Кержак? — неожиданно переспросил найдёныш.

— Охо-хох, — удивился Тихон, — Во бредье, а внимал?..

Кержак встал, повёл рукой и разговорился:

— Дерево, дом, солнце...

— Твоя праведа, — радуется бородач.

— Небо, трава..., — Кержак переводит взгляд на бородача, — Всё вижу, узнаю, а Кержак ли я – нет понимания...

— Охо-хох. Охоч до слов, до инших. Нашёл тея подле пути железного, и нейму, аки вона очутился...

— Слова твои понимаю, а как чужие, раньше не слышал таких... Говорю... и думаю, понимаешь ли? И в голове пусто...

— Былое осинка отымала. На издохе лежал, обойти не от прави шло... Денно и нощно опекал, травью опаивал. Кержаком тея нарёк, где стёжка с тобою свела...

Кержак выдержал долгую паузу, сознавая услышанное:

— Оставь меня при себе, Тихон?

— Оставлю... сгинешь иныче..., — Тихон показал на голые ноги Кержака, из сеней вынес лапти, — Вона лапотки те сплёл... Поиду, силки озыркаю... може курку аль тетёрку малую половлю... Осилиться те нати, силу в ноги взять, тады и к насельникам путь озьмём...

***

В горнице небогатой деревенской избы в отгороженной кухоньке возле печи копошится старуха. Стол, тройка стульев, иконостас в три иконы, в углу сундук. Шкаф, застеленная кровать: покрывало, в изголовье пирамида взбитых подушек.

С крыльца в заднюю летнюю комнату прошли Сыс и Кыча. Кыча открыл дверь в горницу и с порога крикнул старушке:

— Мать, картоха осталась? Набери, сварю на примусе...

— Молоко в крынке, кортошник уже в печи, Герка. Скоро подам, если черти вас снова не унесут..., — ворчит старуха.

Через сени летняя комната бобыля. Неприбранная койка, комодка, этажерка, стол по стене, вокруг три стула. Отдельная тумба с примусом, над тумбой полка с ложками и плошками. Сыс выложил из котомки кирпич ржанухи, консервы, тушёнку, кулёк с конфетами, второй с пряниками. Заходит Кыча с четвертной бутылью самогона, ставит на стол. С полки берёт пару плошек, оборачивается к Сысу:

— Раскидал? Где ложки, знаешь... А я в погребок ещё пойду спущусь, с кадушки грибов черпну, да капёра нам на закусь надёру..., — Кыча откладывает из кульков горсть конфет и несколько пряников, остатки забирает, — Это матери отдам... к молоку... Пусть посластится…

***

Сыс с Кычей закрылись в летней. Стол заставлен, в глиняной плошке картошник. Едят, пьют,  раскуривают папиросы, ведут разговор:

— Сыса, а что ты знаешь про староверов всяких?

— Чай по россказням всё боле. Народец этот, бают, ловок да боек. Нашего брата не привечает и со своих промысловых угодий гоняет..., — разливает самогонку Сыс.

— Это и я знаю... Как пацана будем искать, не с руки нам, коли наперёд отыщут?

— Мошну на базаре тряхнуть или житника прижать – тут словчу, а думать... ты у нас за бугра, ты и думай, — отвадил Сыс.

— Отсидеться надо день, обстановку пощупать...

— Што потом?

— Потом соберём узелок в дорожку, скажем до Нижеграда смотаемся, шобы не искали, сами же сойдём на Керженце и пойдём по следу того волочка.

— Ровно толчёшь. А кады парнишку найдём, што делать-то будем? — боится своих догадок Сыс.

— А кады найдём, Сыс... тады и решать будем...

— Чай завсегда. В лагерях, Кыча, нонче туго жмут, штобы им оказиться... Заход туда всяко нежелателен, а потому хошь не хошь, а остеречься нам надоба...

— Поутру дуй к старосте посёлка, выведай што есть про купчишку. Не прямо в лоб спрошай, а без особых интересов, — научает Кыча, — Больше слушай, запоминай, засим всё обскажешь... А мне золотишко скинуть самая пора...

***

В летнем приделе избы Шалтаевых завтракают Кержаев, Кочнев и хозяин. На столе самовар, чашки с блюдцами, пироги, сахарница с кубиками пережжённого сахара. Кержаев вприкусь сахаром пьёт чай из блюдца, обращается к Хореву:

— Натоль Николаич, ночь не спал, всё думал, как группу на поиски по местным деревешкам организовать... С вашим, не отвернётесь если, содействием?

— Решай, Сан Милыч, мы поддержим..., — ответил Хорев.

— Мне тоже не спалось, мысли одолевали. Дело нелёгкое по глухим лесам да забытым деревешкам человека сыскать, — поддержал Шалтаев.

— Отзвонюсь в Котельнич, — продолжил Кержаев, — Попрошу неделю отсрочки. Пообещаю управиться – не откажут, как думаете?..

— Давай усилим позиции, — ответил Хорев, — Выйду на Головача, обрисую обстановку и попрошу для тебя дней десять на поиски... Торфяники ваши не сгорят раньше времени, не военное время?

— Не военное..., — загадочно обронил Кержаев.

— День уйдёт людей подобрать, харча заготовить, какой-никакой, а план составить, — высказался Шалтаев.

— Надо ближние деревни обойти, хорошо б с поводырём.

— Дед есть с прозванием Леший, побаю с ним, со старшим сыном своим. Думаю, два и три! — поддержал Шалтаев.

— Я четвёртый, — напомнил Кержаев, — Группа есть...

— Милицию трогать не станем, пусть смертника по всем статьям отработают. Дам тебе человека, выделю помощника своего. Молодой да прыткий, это раз! — предложил Хорев.

— Провизией обеспечу на всю группу, а кое справим на обмен. Поди, не осудят, если временно воспользую на такое дело партийную кассу? — сам у себя спросил Шалтаев.

— Своё слово скажу, если отчёт понадобится, — поддержал Шалтаева Хорев, — Сапоги, порты, тужурку выправлю тебе из нашей обмундировки, Сан Милыч...

— А я возмещу позже, — сказал Кержаев.

— Не думай об этом, отец... Тебе сына главное найти...

***

К месту у железнодорожной насыпи, где Тихон набрёл на Кержака, подходят Сыс с Кычей. С сидорами на плечах, у Сыса в руках длинная в плечо палка с рогатиной на конце. Ножичком подтачивает её кое-где, украшает резьбой.

— Узнаёшь место, Сыс? Мильтоны тряпьём отметили? — спросил Кыча, показав ленту белой материи на стволе дерева.

— Чай как не забыть? Ярыжки сюда наведывались, знаю... Описали всё вплоть до последней зарубки... От старосты слышал, гепеу следит за дознанием пуще прочего.

— Про купчишку толки шли? — насторожился Кыча.

— Чай, разведали... чьих есть, какого роду-племени...

— Неровно дело... Перекурим-ка давай...

Присели к дереву, закурили папиросы. Сыс сидит, дымит, режет на палке узоры:

— Кыча, а что... как на медведя выскочим? Не удерёшь же от косолапого?

— Зверь по эту пору сытый, на людски запахи не охочий... А без надобы ни один зверь человека не дерёт…

— Не охочий, то внимаю... а коли лес нос к носу сведёт, не отпустит же таку добычу?..

— А ты, кажись-ка, от медведя палку точишь?

— Може ево, а може и руки занять... Дед сказывал, оказия была, когда лещину драл, не заметил, как медведь подстерёг... Дед ткнул рогатиной того в зенки и припустил драпача... так вот и цел, бает, остался...

— Леший твой, полоумный, языком треплет, как метлой метёт... Щука двухметровая его утопила, еле с заводи выволокли, то волк в болоту загнал, два дня искали... А то мамонтов по чёрной рамени гонял с луговыми черемисами... У него что ни байка, то дыхло залихватом...

— Снова собирается, куды-сь – молчит как сыч... Серьёзно дело, бает, державное, моего глупого мозга сие не касаемо...

— Молчит? Жди новых геройских россказней, значится... Баламошка, он и есть баламошка...

— Может и баламошка, а с палкой в лесу сподручнее...

— Смотри, Сыс, с чем в лесу сподручнее...

Кыча достал из своего вещмешка свёрток. Размотал тряпьё и предъявил два нагана и пачку патронов:

— Где тако добро наладил? С двадцать второго в руках не держал?! — удивился и потянул руки Сыс.

— Где наладил, пусть со мною останется... Патронов двадцать восемь штук всего... Пулять при случае тока по прицелу, баловаться просто так не дам.

Кыча вскрыл картонную пачку, в которой из сорока семи ячеек были заняты патронами двадцать восемь.

— Гадал, пугач бы прихватить, а ты вона чем владешь? — Сыс осмотрел наганы, — А машинки эти старые, Кыча, хоть и в масле, а немало постреляли...

— А где новые добыть? Не военное чай время... Ступаем... неча тут зубы языками чесать!

***

Зимовье, утро. В горниле печи вокруг чугунка тлеют угли. Кержак в рубахе и штанах, до половины голеностопа намотаны суконные онучи, на ногах новые лапти – сидит, рассматривает.

В избушку входит Тихон, направляется к печи:

— Охо-хох... Не сбёгла с крыни курка-то?

— Тихон, а лапотки такие я надевал раньше? Смотрю на них, в голове ничего, пустота... На стол смотрю и понимаю – это стол... печь – печь, керосинка – тоже как-то возникает, зажжёшь фитилёк, светить будет...

— Не свычен мя к керосинкам, лучинку вона жгу на сумерёк..., — ворчит от печки Тихон.

— А за лапти что скажешь? Сам-то ты в сапожках?

— Охо-хох... Лапоточки мя надысь заплёл, видел жа лыковы оплётки?.. Нашёл тея в обутках, а пока по лесам волочил, отымали одную, не видоть как...

— Вторая куда делась? — не унимается Кержак.

— Отбросил за притвор, поди, и посей тама лежит?

Кержак вышел в сени, пошвырялся в углах, нашёл какой-то ботинок:

— Тихон, это мой чёботок?

— Праведа тея...

— А он получше лапотков-то?

— Охо-хох... обе ноги не воймёшь в одный-то?

— Это верно... А мне сапожки где добыть?

— За богомоленкой обитель скитует на выселках, у доброго люда и справим...

— Далеко до твоей богомоленки?

— Утром сойдём, до потьмы поспем. Ты вона не хром ужо, осилел дюже?

***

Дальняя комната избы Шалтаевых. Кержаев стоит возле примуса, перемешивает на сковороде жарево. Отходит, садится за стол, на столе прибранная обеденная утварь. Берётся за лист с рукописным списком нужных для поисков вещей.

— Смотрю, жарёха скворчит? — вошёл Хорев с мешком.

— Скоро готово будет. Всё боюсь... не упустили ли чего?

— Что тут упустишь? Обмундировку вот подобрал, как и обещал..., — Хорев подошёл и вываливал содержимое мешка на койку, — Немного чего на складе оказалось нужного, пришлось по своим да нашим походить...

— А человека в подмогу? — взялся на примерку Кержаев.

— Портянки свежего отреза, тужурку не ношенную откопали и дождевики, на всех хватит. Примерь сапоги, Сан Милыч, и шаровары прикинь хоть на пояс..., — словно не слыша вопроса, продолжал раскладывать вещи Хорев.

— Помощник-то будет, Натоль Николаич? — на полушаге остановился Сан Милыч.

— Люди все при деле, отрывать не ко времени. Сам пойду с тобой! — открылся Хорев, — Заместитель у меня толковый... сказал, прикроет, коли что... Возьмёшь меня в помощники?

— О чём речь, Натоль Николаич?

— А вот и мы в помине! — первым вошёл в комнату Шалтаев и, придерживая дверь рукой, пригласил из сеней невысокого мужичка: — Проходи сюда, Макар Степаныч...

В комнату вошёл живенький старичок с походной палкой в руках, сделал шаг вперёд, снял картуз и приклонил голову:

— С миром к вам, люди добры...

— Это Макар Степаныч! — представил старика Шалтаев, — Местный наш лесообходчик, ударный заготовитель чего ни хошь и отменный сказитель всяческих достоверных историй...

— Ишь, ты... привирать-то?.. — засмущался старик.

— В лесу пробавляется как медведь в малине, бортничает тоже на славу. Знатный лещинник, грибник и ягодник...

— Буде вам, Николай Фёдорыч...

— Оставь палку на кры;льце, Макар Степаныч, — Шалтаев открыл дверцу, когда старичок вышел, прикрыл за ним и добавил, — На посёлке зовут его за глаза попросту Леший, юродив мальца, имейте снисхождение...

Шалтаев тоже вышел. Пока Хорев с Кержаевым расставляли утварь, вернулись Шалтаев с Лешим. Леший с табуретом, Шалтаев несёт большой пучок лука с укропом, тарель солёных огурцов и запечатанную сургучом бутылку с этикеткой «Водка из ректифицированного спирта».

Расселись за столом, первым делом Шалтаев отколупал сургуч с бутылки, разлил содержимое по лафитникам, обратился к Кержаеву:

— Меня возьмёшь в помощники, Сан Милыч?

— Добрая команда собирается, — улыбнулся Кержаев.

— Да, точно. Тряхнём стариной... за удачу предприятия? — поднял лафитник Шалтаев. Присутствующие чокнули стопками, выпили и налегли на закусь.

— А ты, Макар Степаныч, чураешь или есть причина к отказу? — заметил Хорев Лешему, отодвинувшему водку.

— Нельзя мне горячку. Дурён становлюсь да беспамятен...

— Тогда да, лучше не трогать. Скажи-ка нам, что кумекаешь по поводу мною тебе сказанного? — предложил Шалтаев.

— Дело обстоит лёгкое..., — Леший вроде как закатил под лоб глаза, — И в тот же час нелёгкое... Отрок ваш принял участь чуждую, не отыскать нам его...

— Вы, Макар Степаныч, из огня да в полымя..., — поперхнулся Кержаев. Леший словно не слышал, зато пронзил взглядом, что все впали в транс и забыли про еду:

— Жив отрок, лесным человеком забран... Раменья таким мать и отец, и на праздник гарнец. Гонимые наветом, стали они житовать в чащобах, праведу и веру свою сохранили. Кондовая Русь, истовая, дружна лесу, не берёт лишнего, лесной дух тому добром отвечает. Живёт лесной народ в труде, оттого в достатке. Избы у них на камень ставлены, полы охрой крашены, горницы светлы, печи белены. Мужики все в сапогах, бабы в котах, зимою в валенках, а в иной свет в лапотках отходют...

Хитрым прищуром Леший осмотрел присутствующих, все напряжённо слушают:

— Будете книжки читать, и тоже многое знать будете! — выдохнул юродивый.

— От... ты... баламошка, — первым среагировал Хорев.

— Прямо испарину выбил, Макар Степаныч?! — Кержаев откинулся на спинку стула и вытер пот со лба.

— Ты и читать умеешь, Макар Степаныч? Вот не знай, не гадай..., — удивился Шалтаев.

— В приходской школе был обучен грамоте и арифметике. Газеты обчитываю на посёлке да считать, бывает, поможаю нашим бабам. Коим вечерком сходимся бывало гнуса окормить да семушки полузгать, а надысь..., — начал Леший.

— Почему парня не найдём? — опередил Хорев.

— Што думаю? — серьёзно ответил Леший, — Третий дён как такая оказия вышла... а толков о чужаках в деревешках нет, и мертвецом паренёк не найден?

Леший задумался, выдержав под общее молчание достаточную паузу, и добавил:

— Ушёл он с людьми в леса глухие, нехожие... а отдысь по воле редко выходят...

— Или недвижимого унесли..., — для уверенности добавил Хорев, — А по воле не выходят – как понимать? Лесные от себя не отпускают?

— Не внимаешь... Жизнь там мирна и сытна, дрязгами не разбитна. Голода, каки по нижней Волге нонче души отымают, им неведомы. Ежели восприняли затворники чужака, уйти человек сам от себя желания не покажет..., — зыркнул Леший.

— Это тоже из книжек? — спросил Шалтаев.

— Это правь сказания, нравов старых... веры истой...

— Никак опять заговариваешь, Макар Степаныч? — оборвал Хорев, — Сегодня вечером Гурьяшов доложит о последних наработках, выдвигаемся с утра пораньше.

***

Чащобы чёрного раменья по вечерам особенно пугающие. Смотришь поверх деревьев – вроде не темно, опустишь взгляд – ног не видно, и вширь не дальше сажени. Знающий путник ищет постой засветло, если в лесу настигла ночь – жги костёр. Сам согреешься, и зверя дикого огнём отпугнёшь.

В плутании по тропам и поисках следов волочения Кыча с Сысом потеряли большую часть дня. Уже готовились на ночлег, как понесло Кычу на обход взгорка с вековыми елями. Смотрел под ноги, тропа не вызывала опасений, но попалась неприметная кочка, с которой сорвался, завалился в трясину. Поняв, что затягивает, Кычу охватила паника. За что схватиться не ущупал, силы бороться шли на исход, пришлось звать на помощь.

— Сыс... Сыса... Сыса, влип я... помогай...

Сыс отстал и на отсутствие дружка тоже являл беспокойство, боясь в ночном лесу остаться в одиночестве. Услышал зов, кинулся на помощь, нашёл сообщника затянутым до груди.

— От... ты влетел... неужто тряси не прочухал?

— Рубани сук потолще... быстрее... сил уже нет...

Сыс отбросил сидор, забегал в поисках что рубануть, заметил тонкое деревце и пригнул весом своего тела.

— Кыча, тея тащить иль сам вылезешь? Мокротно тут...

— Тащи... намочиться он боится...

Кычу вытащили с большими усилиями. Вязкость болотины плотная, засасывает неспешно, но уверенно, на берег вытащить застрявшего три пота прольёшь. Вымокли оба.

В лесу темень хоть глаз коли. Развели костерок, вокруг по кольям развесили одежды, к огню подставили обувь. Сами сидят голышом, замотанные в плащевые полотна, дрожат. Вприкуску хлебом разбирают тушёнку из банок.

— Кыча, тея пошто туда потянуло-то?

— Видел, ельник на верее;, пошёл осмотреть. Думал, если нарубили лапника, ищем кого – может, в ночь встали поблизь...

— А в болотину што попёрся?

— С кочки скользнул...

— А мне казалось, вроде чёбот впереди валяется, двинул проверить, озырился вокруг – нет тебя рядом и не слыхивать... потерялся што ль, примысливаю?

— Ну и где чёботок?

— Чай так и лежит там. Не дошёл, на твой зовок побёг.

— Ладно, утром осмотримся. Коли попалась на пути примета – правильно идём...

— Тут в овражке ключ сочится, нашёл, и дымок снюхал.

— Дымок? Деревня, знай, где-то недалече?

— Чай, не выйдешь уже к ней... в темени-то?

— Чёрт дёрнул нас сюда забресть. Надери лапника на лежак, и на боковую пора...

Сыс подносит и бросает у костра несколько еловых лап:

— Надрал, воды набрал. Примут ли нас в деревне, а то погонют дрыном?..

— Пусть погонют... нам про чужого пацана только разведать..., — закутался дождевиком Кыча.

— Спи, коли хошь... Я полуношничать буду..., — Сыс прикрыл Кычу пиджаком.

***

Чуть брезжит рассвет, Тихон и Кержак на ногах, приводят зимовье в изначала. Кержак сматывает тряпьё, Тихон расставляет утварь. Доходит до стеклянной бутыли.

— Мёртву водицу со стеколки оменяем криничной.

— Тихон, почему уходить надо? Тут же никто не живёт?

— Зимница охочих людей... Поди, вспоможи, — подзывает Тихон. Выносят бутыль, сливают содержимое к сосенке. После чего ополаскивают бутыль свежей водой с ключа.

— Охочих – охотников что ли?

— Охо-хох... Одённая избывка постойная, иная копотная. Одолеют косульку, вепря ли завалят – копотят враз на зимёнках и от иншего хищного зверя хоронят.

— Как это – хоронят?

— Прятают в копотной до отхода в свои становья.

— А кого опасаются?

— В лета рыкаря вона, озимь эвдак люта аль роськи.

— Звери что ли какие, Тихон?

Тихон нюхает бутыль, подаёт Кержаку пустые вёдра, суёт в одно черпак. Берёт уголёк, посох и выходит из избы. Обращая на себя внимание найдёныша, балаганно косолапит ноги и, попыхивая, изображает медведя:

— Рыкарь.

— Медведь, это я понял. А медведя можно отпугнуть? — засмеялся найдёныш.

— Отпужать рыкаря – не лихо, а лихо некусаным отстать! — хихикает Тихон в ответ, рисуя угольком на бревне силуэты лося, волка, рыси. Называет поочерёдно: — Сох – лесной сполох... Люта – нощная смута... И роська – остра слёзка...

— Заинтересное дело...

— Поди, водицы начерпай, — отослал парня Тихон.

Кержак принёс воду, разлили в бутыль, баклажку Тихона. На выходе Тихон оборачивается, смотрит порядок, стучит посохом в пол, поклоняется помещению и уводит Кержака в лес.

***

Едва Тихон и Кержак скрылись за деревьями, на зимовье вышли бандиты. Сыс сразу шмыгнул в засыпушку, осмотрелся внутри. Кыча обходит снаружи, находит остатки волокуш, ногой швыряется в лыковых обрезках, проходя через сенцы, поднимает чёбот. Войдя в избу, сообщает о находках.

— Сыс, смари, чёботок тут брошен, такой жа, как в лесу мне попался, и волошки ломаные... Парня сюда приволокли...

— Зимница это, Кыча, — Сыс втянул носом запахи засыпной избушки, — Свежо, как только что с хозяйской руки...

— Плохо дело, Сыса... плохо...

— Чай... што плохого... нейму?

— Лыко надрано корово;е, лапотное. Парень остался без обуви, и лапти, гадай не загадай, на его ноги плели...

Преследователи сели, сидоры сложили на стол...

— Ноги не ломаны, коли обутки плели? — догадался Сыс.

— То и плохо, что на ногах пацанёнок. В кою сторону подались? Как теперь узнать? Округу надо походить, следок и другие признаки присмотреть...

— Коли отудобел парень, домой захочет? — гадает Сыс.

— Тады они не лесом пойдут, а поезжую дорожку искать будут. Колеёвку надо смотреть или тропинку хожую. Как-то же съезжаются сюда на подводах?

— Ездют..., — безнадёжно выдохнул Сыс. — И колеёвка где-то тут рядом, откуда тока?

— Давай, Сыса, метнёмся по кругу. Я в одну сторону, ты в обрат навстречу двигай.

— Чай не впервой... кружить-то...

***

К месту падения Кержаева-младшего, отмеченного белой тряпкой на стволе, подошла группа поиска. Трое в обычной одежонке, Хорев в щеголеватых кожаных сапогах по коленную чашечку и в тон сапогам тёмно-красных штанах галифе. Форменный китель без знаков различия, под ним гимнастёрка, на портупее полированная кобура от пистолета Маузера. Леший в пожелтевшем плаще. Все с вещмешками.

— Сан Милыч, мы на месте, — остановил группу Хорев, — Белая метка. Красной тряпью место следствия по трупу отметили, как в донесении писано.

Трое остановились, Леший поднял стружку с земли, нюхает, щупает, идёт осматривать ближайшие кустарники.

— Натоль Николаич, это ваше распоряжение на разметку места находки было? — спросил Кержаев.

— Гурьяшов дал команду... в первый же день...

— Нам тоже пора определиться с руководителем, ежели в разнос не пошли бы поиски? — предложил Кержаев.

— А за ежели да вдруг отвечает... политрук! Командуй, Анатолий Николаич, — за всех решил Шалтаев.

— Тогда привал. И слушайте заключения, что известно на вчерашний вечер! Узнал перед выходом..., — усадил всех Хорев, — Труп опознан. Сынок семёновского тысячника по фамилии Пафнутов. Ты должен бы знать таковых, Николай Фёдорыч?

— Помню старшего... из тычников он, на скупке охочего промысла в купцы выбился, — подтвердил Шалтаев.

— Пафнутов с сыновьями пропали из вида в начале двадцатых. С тех пор ни слуху о них, ни духу. ГПУ и потом НКВД вело розыски, так как имелись признаки контрреволюции и содействия всякому преступному элементу. Провиантом видимо снабжали, укрывали контру всякую на заводишках своих, выдавая за работников. И вот одним старым милиционером, знавшим Пафнутовых от мала до велика, в найденном мертвеце был опознан его младший сын. — продолжил Хорев

— Что же нам это даёт в поисках моего сына? Не вижу пока связи? — оценил информацию Кержаев.

— Пока без привязки, прав ты, Сан Милыч, но исходные данные такие: Пафнутов-младший носил одёжу от первоклассного портного, и саквояжик имел кожаный и отличнейшей выделки. Денюжки, значит, имел, посему был примечен и подвергся нападению и ограблению. Догадки мои следующие: парень стал свидетелем грабежа, за что его сбросили с поезда как ненужного свидетеля. Картина примерная и неполная... Ко всякому действию отыщется своя причина, и наши поиски получают тогда двойное обоснование! — ответил Хорев.

— Леший куда-то пропал?.. — заметил Шалтаев. Поисковики встали на ноги. Недалече в лесу зашевелился куст, из-за него вышел Леший и палкой показал направление:

— Нам туды стёжка стелется... куды свежий след повёл...

***

День за обедню. Кыча сидит за уличным столом. На столе лежит суконный свёрток с наганом, барабан второго пистолета Кыча заряжает патронами. Коробку прячет в сидор, не оставляя на виду. К зимовью выходит Сыс, подсаживается напротив.

— Сыс, долго ходишь... Нашёл колеёвку, али ину зацепку?

— Могу направление указать... На следок пошёл, да скоро потерял.

— Растопыря... Наган готовь..., — Кыча двинул Сысу свёрток с пистолетом.

— Почистить што ли?

— Наган принимаешь, принимай уход, чтобы сбою избежать. Пойми, найдём пацана... кончать его придётся?

— Не знаю, выйдет ли, как глаз метнёт... Ножом стушуюсь ткнуть пацанёнка, а с нагана пальну без боязни...

Сыс прицелился в никуда и нажал курок...

— А с поезда пацана швырять не тушевался?

— Быстро всё было, я и сам спужаться не успел...

— А если спужаешься при случае, тады свинтишь в неизвестном направлении, поди? — подзадорил Кыча.

— Не сбёгу... В двадцатых, когда бандитствовал, склады обчищал, палил по людям и не трёхался... Да не знаю, погубил ли кого? — Сыс повторно спустил курок.

— Как ты тогда от тюрьмы отмазался, не понимаю?

— Чай как, отстреливался шибко да драпал прытко, кады кодлой чу;хали от че-ка... Пафнутовых тады-сь с Семёнова лесными тропами вывозил. Не затеряй в Яранске, ихнее золотишко прибрал бы ешшо по ту пору. Два года искал по городам, чтобы своё истребовать, а те как в болоту канули...

Сыс достал шомпол, Кыча закончил и собрал свой наган:

— С местными урками хороводил?

— Спрашиваешь... с моей анкетою только на каторгу ходу давали... Чистить лабаз шли раз, попали на засад... Постреляли многих, я ноги в руки и до дому на вспять. Батя кулаком встретил, я тады подался на Ветлугу до задней мамкиной родни...

— Леший, получается, родной или не родной тебе дед?

— Чай как... не родной? Приют дал, куском хлеба не попрекал – роднее нету терь. Мать с отцом знаться не желают, тока Леший остался. Слова нашёл правильные, от уголовщины всякой почти отвадил, тебя не встреть – так и завязал бы?..

— Вольному воля, Сыс... Слабину свою мне не вешай. Да и преступничали мы через раз помалу. Тискали жирноту всякую на тюрьму скорую. Не резали, не били никого до последнего?..

— Верно баешь... а того не легше. Кады артельных щипал, Лексейку Пафнутова среди прочих узнал... Скуперда был, знай, шибче отца своего... Пройти бы мимо надо-ть было, ан нет – на саквояжик завёл глазик...

— Слабоват сердечком твой Лексейка стался. Как завидел у меня в руках ножичек, враз поплыл, за сердечко схватился... А саквояж его без узнанки понятно, что стоящий... как пройти?

— Може ну его, пацанёнка-то? — спросил в надежде Сыс.

— Догадайся мы купчишку с вагона не вышвырнуть, парнишку к нам тогда ни коим боком не притянуть... Терь, хошь не хошь, а вынь да положь... Замазаны…

В этот момент из-за копотной избы вышли поисковики во главе с Хоревым. Секундная сцена переглядом с незнакомцами, Хорев потянулся к кобуре и успел крикнуть:

— Стой на месте – кто такие?

Сыс сорвался с места, оставляя на столе шомпол нагана, палку с рогатиной, и петляя как лань, стремглав умчался в лес. Шалтаев бросился вдогонку за Сысом. На углу избы Кыча сбил с ног неожиданно вышедшего Лешего и тоже не удерживался на ногах. Произошла встреча взглядами, Кыча вскочил и побежал быстрее прежнего. В запале случая Леший только и успел прижечь ему по заднице палкой:

— Ух... чертяка!

За избу забежал Хорев с маузером наперевес, и чуть было не споткнулся об Лешего:

— Леший, ты как тут? — подал руку Хорев.

— Пошёл кругом засыпушку смотреть... а тут оказия...

— Цел... руки-ноги? Ничем тебя не ткнул?

— Нее... толкнул лишь маль...

Хорев дёрнулся продолжить погоню, Леший остановил:

— Стой, начальник, не догнать его терь...

***

Тихон с посохом, Кержак в лаптях, штанах, заправленных в онучи, в накидной рубахе, в плетёном из лыка головном уборе по форме горшка – бредут по лесной тропе.

— Тихон, колпак-то хорош? — нахваливая, снял с головы и вертит в руках лыковку Кержак.

— Не приветют нас инше – чело должно быть убрано...

— И комарья тучи, — отмахиваясь и щёлкая себя по шее, бранится Кержак, — А тебя и не кусают будто?

— Гнус на Авдошкиных слегах кусач... не отступай...

— Ни... о тебя ни на шаг... А кто такой Авдошка?

— Хозяин валежей и леса дрёмного...

Замечая большой муравейник, Тихон достал отрез ткани размером с портянку. Разостлал поверх муравейника, дождался, пока муравьи облепят ткань. После чего свернул суконку и выжал, давя налипших муравьёв, пришептывая:

— Не возыми;те лихо, мурашики…

Развернув суконку, встряхнув и осыпав лишнее, Тихон накинул её Кержаку на голову и накрыл лыковым колпаком.

— Терь и гнус куси;ть не будет...

***

Внедолге вернулся на зимницу Шалтаев. Леший смирно сидит с торца лавки, внимательно смотрит в чащу леса.

— Не догнал, Николай Фёдорыч? — спросил Кержаев.

— Ретив уж больно... Скачет как жеребчик...

— Почто в погоню с подходу бросились, испугали раньше времени? — спросил Кержаев у всех.

— Инстинкт охотника проснулся, понимаешь ли, Сан Милыч. А от инстинкта никуда не отпетляешь: они бежать – мы вдогонку! — ответил Шалтаев.

— Наганы в руках у них были, — добавил Хорев, осматривая найденный шомпол, — Я только за кобуру потянулся, а эти вскочили и в рассыпную. В пушку;, стало быть, рыльце-то?

— Может... испугались, что за маузер схватился? — предположил Кержаев.

— Теперь-то что гадать? — Шалтаев присел за стол.

— Знаю я этих жеребчиков... Лихи ребяты, — теребя в руках рогатину Сыса, загадочно обронил Леший, — Должны бы возвернутся, если мы с постоя сымемся...

— Зачем? — спросил Шалтаев.

— Мешочек второпях не прибрали, за лавкою лежит…

Хорев присел на корточки, сунулся рукой под лавку, нащупал сидор Кычи. Распотрошили для осмотра. Среди банок тушёнки, крупы, хлеба в военном котелке, тёплых носков и другого тряпья, командир выделил пачку патронов. Открыл, в ней двадцать один патрон на сорок девять ячеек.

— Пачка неполная. Будем считать, наганы в боекомплекте. Говори, Леший, что за ребяты лихие? — спросил Хорев.

— Макар Степаныч мне любо. Не любо Лешим кликаться.

— Не держи на меня зла, Макар Степаныч, впопыхах тебя клеймил... Иного слова на язык не пало..., — оправдался Хорев.

— Пусть поладом будет, — удовлетворённо кивнув, вроде как извинил Леший, — Жеребчики эти из наших, ветлужских… Генка Маркичев, что с ног меня сшиб, второй Николка Тарасов, внучок мой от третьего колена. Узнал я их...

— Некие Маркичев и Тарасов упоминались в начальном докладе старшего милиционера Гурьяшова, вспомните, Натоль Николаич? — озарило Кержаева.

— Интересно как дело складывается..., — заинтересовался Хорев, — Давай-ка, дорогой наш Макар Степаныч, рассказывай подробно про ребятишек этих... ветлужских… Да без сказок своих залихватских...

***

Кыча с Сысом искали друг друга по лесу недолго. Залегли за бугор, издали следят за зимницей, за действиями поисковиков. В руках у каждого наганы.

— Сыса, ты што так драпанул-то?

— Смарю, этот хлыщ-красноштанник руку на кобуру тянет, я трухнул малёха по старой памяти и сорвался незнамо с какого испуга...

— Вот и я душа в пятки... аж сидорок бросил... Узнал кого?

— Шалтаева узнал, што шугал нас на станции... да пацанёнкина отца приметил, — ответил Сыс.

— Вишь, икспидиция? А поводырём у них Леший твой...

— Как так? Чай не усмотрел я... деда-то...

— Здесь он... Хлестанул мне за избою по заду своею палкой... старый хрыч...

— Вот куда он собирался... Што терь делать будем, Кыча?

— Сдаст, поди, твой баламошка? — сощурился Кыча.

— Коли поймёт, что преступничали – молчать не будет...

— Плохо... А хорошо, что наган успел зарядить, — Кыча откинул барабан, вынул три патрона из семи, отдал их Сысу, — Зарядись. Порешать теперь придётся всех...

— Зачем же всех-то? Деда маво не тронь, попробую переупрямить...

— С дедом сам кумекай, он ведь не отступит, не даст дело забыть, узнай, что мы натворили?..

— Створили мы с тобою беду ненужную?! — осёкся Сыс.

— Не ной, назад ходу нет, как ни верти. Иначе пропишут нас в лагеря далёкие... Хошь на нарах прописаться? А красноштанника жалеть ни к чему, как и папашу этого...

— На нары не хочу... А не прописали же доселе за делишки наши? — посетовал Сыс, — Хоть и щипали мы по мелкому, а сложить кому всё воедино – бывалых ищеек, от которых спасу не найдёшь, по нашему следу наверняк пустили бы.

— Знали про нас, не знали – дела прошлые. Смотри зорче, коли пойдут искать, тогда подстережём их на глухой тропке, а останутся при зимнице – прижмём в избе...

***

Группа поиска расположилась за уличным столом.

— Я вот что думаю, — вслух рассуждает Хорев, — Неспроста они нам попались – тоже парня ищут, получается? Видимо имеют к событию прямое отношение! А раз так, теперь и нас за лишних свидетелей принимать будут...

— Поганцы... Людску душу отымать? Нет им прощения..., — вздохнул Леший.

— Твёрдый ты духом, Макар Степаныч... Не прикрываешь внука, позицию держишь правильную..., — похвалил Хорев.

— На каторгу убивцев надо-ть сослать... Не праведно, не дело им вольно преступничать и души людские губить...

— Дорог тут никаких нет, что это значит? — отвлёк внимание Шалтаев, — В лесу подстерегут, думаю, и пальнут безо всякой жалости... сообразить не сумеешь, откуда и где...

— У нас только маузер, — Хорев дополнил мысли Шалтаева, — Перевес в короткий срок остаётся за ними.

— Ножи есть! — предложил Кержаев.

— Даже три клинка против одного нагана слабину дадут! — отмёл Хорев.

— Ну, не бояться же их? — не падает духом Кержаев.

— Следят за нами от какого-нибудь куста, а мы светимся как мишени. Давайте-ка в избушку пройдём и будем держаться наготове..., — предложил Хорев.

— Рискнут они, полагаешь, без промедления нападать? — поднимаясь, спросил Шалтаев.

— По темени придут, так мыслю. Деваться им уже некуда, понимают, что имена открыты...

***

Кыча достал баклагу, отпил пару глотов. Сыс смотрит за территорией зимовья:

— Кыча, дело плохо складывается, оне в дом подались...

— Шевелиться треба, Сыс... На вот, хлебни первачка для храбрости, — Кыча глотнул ещё немного и передал баклагу.

— Дрожь по всей хребтине, как вопервой раз была, — выдохнул и присосался к баклаге Сыс.

— Все там в сборе?

— Ух... крепка задушина..., — отпив пару глотков, вздрогнул Сыс, — Четверо чай, боле не видел...

— Смари под ноги, за пни не запинайся... Подойти к ним надо тише рыси...

***

Поисковики вошли в дом. Осмотрелись, трое сели за стол. Кержаев присел на скамью подальше от входа, Шалтаев устроился слева, Хорев напротив, без опаски выложил на стол перед собой Маузер. Леший, не выпускавший из рук рогатину внучатого племянника, задержался у притвора, покопался в углу в сенцах, прихватил и всем показал найденный ботинок.

— Справный чёботок...

— Шунькин же ботинок?! — с долей безысходности удивился Кержаев, привстал, взял в руки переданный башмак, осмотрел и уверил: — Точно Шунькин!

— Значит, правильно шли! — поддержал Шалтаев.

— Не знаю, будут ли ждать темени, нахрапом ли, внаглую ли пойдут, а случись нападение, надо быть ко всему готовыми, — остановил Кержаева Хорев, — Раскисать не время. Давайте продумаем наперёд и распишем действия каждого из нас. Кому где пост принимать, в избе, снаружи ли оборону держать... Кое-какое небольшое время нам ещё отведено...

***

Кыча с Сысом снялись с места, бегом, где быстрым шагом подходят к избушке. Перед самой дверью Кыча шепчет:

— Сыс, как духу: влетаем, я ору во всю впрыть, ты действуешь напогляд. Смари, с самого порога не пали, и зорче следи за хлыщом, за главным ихним...

— Ты тоже не стре;льни ране нужного, а то и я могу не того натворить с испуга... Чай не дёрнутся оне на наганы-то?

— Да кто же тебе весь расклад-то скажет?

***

В избе не успели расслабиться и оговорить задуманное:

— Трудно гадать на оттяжку времени. Кто знает, эка дурь витает в головах этих преступников, раз уж даже на мальчонку руку подняли? — высказался Шалтаев.

— Дерзостью, однако, обладают они особою! — добавил Хорев.

— Если Шуньку шли убивать, то и нас не пожалеют? — успел сказать Кержаев. В тот самый миг распахнулась дверь, в избу вихрем влетели бандиты. Встали возле порога, Кыча целит наганом на Шалтаева, Сыс позади.

— Руки... руки на стол, красноштанники... Чтобы видел... И не дёргаться, мать вашу! Перешью всех... — заорал Кыча.

— Ты тоже, дед, не кипиши, стой тут и пусто не дёргайся! — Сыс оттолкнул Лешего к стене.

***

Кержак, шедший по лесной тропе следом за Тихоном, замер как истукан и выпучил глаза. В нескольких метрах среди деревьев стоял молодой медведь. Тоже недвижимый, на задних лапах, он с любопытством рассматривал людей.

— Ав-дошка? — с трудом выдавил Кержак. Кто перед ним стоит, парень не понимал, интуитивный страх сковал тело.

— Охо-хох... Рыкарь вона... трилетка...

Тихон не паниковал, не суетился, ни одним желваком не дёрнул. Лишь вышел вперёд на неполный шаг и жестом указал парню пристроиться за левое плечо:

— Коли по нам пойдёт, стой смиренно, держи мя вона за лево плечо и зраками на него не зыркай...

Медведь опустился на четвереньки и опасливо пошёл на сближение, поводя носом, познавая запахи встреченных людей. Тихон передал посох Кержаку, достал лестовку, из одного треугольника отсыпал на ладонь щёпоть зелёного порошка. Сунул лестовку за опоясок, ладонями растёр сыпучку, вернул посошок в свою руку, вторую выставил ладонью направлением на медведя. Приблизившись метров до пяти, медведь снова поводил носом, недовольно зафыркал, развернулся и подался восвояси. Кержак стоит, ни жив, ни мёртв...

***

— Мы и подумать не успели, что так скоро объявитесь, — процедил сквозь зубы Хорев, когда в избу ворвались бандиты и взяли всех на прицел. Маузер лежал перед ним на столе, но потянуть руку, схватить и дать отпор, уже не было ни времени, ни бескровной возможности. 

Недолгая немая сцена, и тут Леший, в толчее оказавшийся за правым плечом Сыса, изловчился и ткнул рогатиной в запястье руки, в которой у внучка был зажат пистолет. В пылу события резко оттолкнул руку Сыса от себя, и получилось так, что ствол нагана воткнулся под лопатку Кычи.

В нервном перевозбуждении Сыс спустил курок, раздался глухой хлопок выстрела. Наган выскочил из ослабевшей руки Сыса. Кыча застонал от боли под рёбрами и осел на пол, успев дважды нажать спусковой крючок своего нагана. Боёк клацнул двумя осечками. Кыча скорчился и пал замертво.

— Кыча?! — с испуга или с непонимания прокричал Сыс, в ту же секунду на него набросились Шалтаев и Хорев. Заломали руки за спину, повалили на пол и с обеих сторон зажали коленями. Сыс трепыхнулся раз, после чего забился в истерике и вроде даже зарыдал, но быстро притих.

— Ну, Макар Степаныч, боевой ты дед. Три и даже четыре жизни спас. Постреляли бы нас как крынки на плетне, — Хорев ткнул коленом Сыса, тот бессвязно заблажил.

— Моргнуть не успел, а всё уже случилось..., — пришёл в себя Кержаев. Хорев подобрал с пола наганы, откинул барабаны, показал Шалтаеву:

— Смотри, Николай Фёдорыч... Убитому выпала начинка сразу боевая, а тебе из возможных пустышек холостой двойник достался. Такой вот розыгрыш в твою пользу получился...

— Это вроде как снова родился? — Шалтаев посмотрел на Лешего, — А вдруг бы в наганах полный боекомплект окажись?

— А за ежели да вдруг отвечает политрук, — предовольно щерясь, ответил Леший.

***

Тихон подоткнул Кержака посохом, приводя в чувства:

— Охо-хох... Впрыть спужался молодок, зрею?

— Как зажало чем... и руки-ноги отнялись...

— Всё позад... Обошло нас лихо...

— Как ты это сделал, Тихон?

— Сбор ношу от шатуна дикого, ни разу доселе не надобился, да вот вспомог...

— А я всё смотрю, что за висючки у тебя на пояске болтаются? — слегка трясущейся рукой Кержак повёл на лестовку.

— Лестовка вона... богомольцами с лесного стану дарена... Иен молитвы с нею чтут, мя запособил под выемку. Сыпучки в путь собираю, на опояске ношу...

— А ты не богомолец?

— Охо-хох, идти нам впору... На деревню до тьмы поспеть бы..., — отошёл от ответа Тихон.

***

Железнодорожная станция ВЕТЛУЖСКАЯ. Время за обедню, на полустанке людно. У вагона поезда на Нижний Новгород стоят Шалтаев, Хорев, Кержаев. Перед посадкой напутствуют в дорогу, прощаются с Кержаевым. Из поклажи у него только вещевой мешок на плече.

— Ты уж, Сан Милыч, не держи зла на людей да на места наши керженские! — жмёт руку Шалтаев.

— Да какое зло, дорогие мои? Столько добрых людей помогало, поили-кормили, монетой не попрекали. А судить обо всех по двум нелюдям даже мыслей не возымею...

— Картину событий после допроса Тарасова я тебе обрисовал. Надеюсь всё более-менее ясно. На подельника всё валит, что в его положении ожидаемо, но дай срок, разберёмся, разложим, кто започинщик. Заявил, поганец... что Маркичева прикончил, чтобы тот нас не погубил! — рассекретил Хорев.

— Вот ведь ловкач какой оказался... Голь на выдумки? — мотнул головой Кержаев.

— Главное, опасность от сына твоего отвели, Сан Милыч... Пусть того не ведая! — поддержал Шалтаев.

— Сына не нашли – так только пока. С людьми в лесу парень не пропадёт, а значит, придёт время, отыщем или сам на виду проявится! — продолжил Хорев.

— Благодарность моя сердечная! — ответил Кержаев, — Думаю теперь, что домашним говорить? Я же молчал доселе...

— Большой беды не случилось. Говори как есть, живите надеждой на лучшее и ждите, — прямо высказался Хорев.

— Так и придётся сказывать по порядку...

— Найдём и в обиду не дадим. И придёт время, доставлю вам сына в лучшем виде. Если, конечно, при должности буду...

— Да хоть в обычном виде пусть будет. Голова, руки-ноги были бы целы, и на том хорошо, — прослезился Кержаев.

— Обмундирование ему подберу, чтобы не в лаптях перед родителями предстать! — улыбнулся Хорев.

Откуда-то из скопления провожающих появился Леший:

— Вот и я поспел на проводины...

— Макар Степаныч, можно вас обнять? — вскинул руки Кержаев, — Благодарствую тебе всей душою за помощь твою… Будешь в городе, прибыть в гости милости прошу!

Кержаев достал блокнот и сточенный химический карандаш. Вырвал листок, наслюнявил грифель и что-то написал.

— Вот тебе адресок и под ним телефонный номер – написал все сведения, как меня в городе найти...

— В гости наведаюсь, кады сына вашего отыщу, — ответил Леший, — Назавтре изнова отправлюсь по деревням да по становьям... Дойду до самых верховий края...

— Там, где в лапотках ходют? — оборвал Шалтаев.

— Ну... с таким человеком кого хочешь сыщем... в любом непролазном лесу! — тоже улыбнулся Хорев.

— Спасибо вам... спасибо всем. За содействие ваше. Пойду я…, — промакивая слёзы платочком, Кержаев повторно пожал всем руки и поднялся в вагон. Поезд тронулся, Кержаев высунулся из открытой двери тамбура и напоследок выкрикнул:

— Найдётся! Обязательно найдётся!

***

За длинным логом в лесу упятье с деревянными избами. Вход в селение обозначен резными столбами с аркой, обшитой дощечками для стока осадков. От арки в охват селения столбы, ряды из жердей. Перед столбами бегают босые дети. По слабо накатанной колее в ложбину входят путники. Кержак заметил, что не чувствует усталости – Тихон держал неспешный темп ходьбы, ноги воспринимали длительную нагрузку как нечто естественное. Знал, где остановиться отдохнуть, выбирал тропы, где нога ни во мхи не завалится, ни травой заплетётся.

Дети завидели путников, подбежали гурьбой и остановились поодаль. Кержак как прежде в лаптях и лыковом колпаке. Дети осматривают незнакомца, смеются...

— Тихон, што на мне смешного? — среагировал юноша.

— Не сумели чёботки выправить, вона и потешаются.

— На лапти смеются?

— Охо-хох... Твоя праведа, лапотки у нас редко носют...

— Видо-ть филина по востру уху, — дразнит девчушка.

— Како Тихона по посоху, — дети заливаются смехом.

— Каво ты к нам ведёшь? — кричит бойкий пацанёнок.

— Войка, беги к старшине, дай знать, Тихон созывает! — в ответ крикнул Тихон, ватага ребятишек побежала в селение.

— Почему они филином тебя зовут, Тихон? — заинтересовался Кержак.

— Клич мой на деревеньке...

— Это твоя деревня?.. И название имеется?

— Ох... Невейкин Ложок людьми зовётся. Дюжина избищ, инши курёнки и на краю моя мала избёнка...

— А старшина это кто?

— Старшина? Эко-ть те, Кержак... перво;й на становье...

— Начальник что ли?

— Охо-хох... твоя праведа...

— Ты, Тихон, не злись на мои расспросы... Мне всё вновь...

— Ай, — отмахнул Тихон, — Не серчаю мя...

***

Пока путники дошли до арки, за арочными столбами уже собирались насельники. Первыми подошли три бородатых мужичка и пара не ко времени ярко разодетых баб. Прочий народец тоже подходил к столбам. Одетые все непривычно: мужики в штанах широкого кроя, заправленных в сапоги, косоворотых рубахах, опоясанных вышитыми кушаками, головы в каких-то шапках без особых форм, кубашках или картузах. Бабы в понёвах, опашнях, ярко цветастых сарафанах, повойниках...

Путники остановились метрах в пяти, наперёд к ним вышли человек пять бородачей, из которых двое седые старики.

— Здраве будь, Тихон! По;што созывал? — начал бородач, что помоложе, одеждой отличавшийся от остальных: сапоги из жёлтой кожи, серо-васильковый распахнутый шабур, светлый картуз. В руке резной посох до груди, набалдашник по форме головы хищной птицы.

— Здраве, Нечай. Отрока людям наявляю. Повидал его в безра;зумье, опекал о трёх дён...

— Не отрок ужо... млад вповидах?..

— Охо-хох... Обойти не вправь шло. Сыном прижить хочу, ижно инший...

Старшина осмотрел Кержака, развернулся. Народец деревенский молчал. Нечай снова обернулся к путникам:

— Добро даём... Чай не кулугуры едино;шные, поганой посудой не встретим...

— Один завет: без спроса хода нет! — подтвердил Тихон.

— Тыен нами знаем, Тихон. Имя, кличи млад сей истует?

— Кержаком назвал, покуда сыне в зауми мыкался. Родимое имя за былым обернётся.

— Кержак? — добродушно усмехнулся Нечай, привнеся в разговор некоторое спокойствие, — Все мы кержаки с Керженца-реки, эвон первый на клич!

Народ расступился, давая путникам проход в селение. Тихон сделал пару шагов вперёд, уважительно снял картуз, ритуально приложил к груди и предупредил Кержака:

— Лыковку сыми и приветь наше отшелое становище поклоном с-под врат...

***

1935 год. В беспрестанных поисках и ожидании известий семьёй Кержаевых об их сыне прошло три года. Много чего за прошедшие лета было предпринято по линии народной милиции, осодмил и местного ОГПУ, но сведений о пропавшем подростке не прибавлялось, и сам он о себе знать не давал.

Александр Милентиевич ежегодно снаряжал экспедиции, как он звал группы поиска, обследующие населённые пункты и земли северного поветлужья и поймы реки Керженец, они ни к чему не приводили. Хорев, прибывая в Горький по служебным делам, часто навещал семью Кержаевых, но радовал лишь тем, что судьба Сан Саныча помимо родных ещё кому-то интересна. С годами интенсивность розыскных мероприятий убавилась, склонившись к обречённому настроению: «На всё воля божья!» Уповать было больше не на кого.

Новую квартиру Кержаевы давно обжили. Салфетки, половики, занавеси. На стене отрывной календарь, будняя дата: среда 31 августа. Заметно поседевший Александр Милентиевич сидел за столом, просматривал разворот газеты «Известия ЦИК СССР и ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов». Зинаида ходила от стола к буфету, на кухню и обратно. Привычно сервировала стол к обеду. По радио звучала мелодия вальса «На сопках Манчжурии».

— Зиночка, представь себе, три месяца прошло, как произошла жуткая трагедия в воздухе с Максимом Горьким, а вопросов не убавилось...

— Какие вопросы, если пишут, что киносъёмка падения самолёта есть?

— Вопросы не по факту крушения самолёта, а причинам, приведшим к катастрофе.

— Разберутся, всё для того есть... Это не человека по лесу искать?! — Зинаида присела на стул и всхлипнула. Кержаев отложил газету, подсел ближе к жене, приобнял за плечи.

— Держись, мать. Самое тяжёлое это ждать!

— Сколько ждать, чего ждать? — зарыдала мать, — Три с лишним года ни весточки...

— Хоть всю жизнь, а ждать надо. И действовать. Верушку думаю привлечь в следующем году, может и ты с нами?

— Доживём, порешаем...

Зинаида всхлипнула и вышла на кухню. Кержаев обошёл стол, присел, с кухни вышла заплаканная жена и бодро сказала:

— Будем ждать! Зови Ве;рушку, подаю горячее...

Кержаев послушно прошёл в комнату дочери. Верушка сидела за письменным столом и закладывала в схожий с отцовским портфель тетради и прочие принадлежности.

— Ве;рушка, не считано, какой уже раз портфель перебираешь? Соскучилась по школе?

— А как же не скучать? Особенно по девочкам нашим...

— Пятый класс... Нагрузок будет больше... Осилишь?

— Папа! Ты в меня не веришь?

— Как не верить? Хотел вот... настрой проверить...

— Настрой самый что ни есть боевой! — по-взрослому отрапортовала Вера.

— Вижу-вижу, дочь. Идём, мать к столу зовёт...

Отец и дочь вышли в гостиную, на столе парит глубокая сковорода.

— Садитесь. Сегодня картошка молодая, поджаренная с боровичками свежими, — пригласила хозяйка,

— Боровики-груздочки для любимой дочки? — потёр руки глава семейства, — Нонешний год грибной, говорят...

— А к чаю печенье с кремовой помадкой...

— Ура-а! — как отец потёрла руки и воскликнула Вера. 

Домашние расселись, едва наполнили тарелки, услышали треньканье звонка.

— Прошка наш тренькает... Ве;рушка, подойди, открой! — попросила мать. Вера вышла в прихожую.

— К нам на ужин никто вроде не напрашивался? — спросил отец, — Подружки, наверное?

— Ну, а кто ещё? — поддержала догадки мать, — К школе чай... посплетничать...

— Как быстро время летит?

Отец потянул в рот кусок хлеба, мотая головой, но, слыша диалог из прихожей, так с ним и замер.

— Вера Александровна, помните меня?

— Да... а вы кто? — задорно отвечала дочь.

— Хорев Анатолий Николаевич. Если родители ваши дома, позволите войти?

— Вспомнила, Натолий Николаич... входите, папу позову...

— Хорев? Натоль Николаич? — удивился Кержаев.

Отложив хлеб, Александр Милентиевич вышел навстречу. В притемнённом коридоре стоял Хорев по форме: накидная рубаха, стянутая портупеей, кожаный командирский планшет, галифе, сапоги, фуражка, в руках походный чемоданчик. На ромбовидных петлицах три отличительных ромба уполномоченного высшего звена ОГПУ. Рядом с Хоревым сопровождающий достаточно высокого роста – почти на голову выше Хорева с Кержаевым. В форменной одёжке, но без ведомственных нашивок и знаков различия. Вещмешок на плече.

— Сан Милыч, принимайте гостей!

— Натоль Николаич, дорогой мой, всегда рад видеть тебя! — Кержаев обнял Хорева, — Смелее проходите в комнату, к ужину как раз поспели...

Вошли в комнату, Вера юркнула за стол. Верзила остановился в дверях, снял фуражку, теребит её в руках. К нему никто не обратил особого внимания. Хорев не представил, домочадцы с расспросами не торопились. Зинаида поприветствовала Хорева рукопожатием:

— Здравствуйте, Анатолий Николаич. Вы снова в город наведались, не забываете нас? Год уж минул... как последний раз гостили?

— Здравствуйте, дорогая Зинаида Михаллна! В Горьком бываю чаще, к вам только по случаю вхож, когда время терпит... Вижу, Вера ваша растёт и краше становится?

— Спасибо, Анатолий Николаич. Летит время. Откушаете с нами? — уважительным жестом Зинаида пригласила к столу.

— Откушаем, но сначала... вот!.. — подав на вид обеими руками, Хорев обратил внимание домочадцев к верзиле. Кержаевы развернулись и вцепились в парня глазами. Русые посечённые волосы закрывали всю верхнюю часть головы, не видно лба и ушей, локоны русых волос до ворота гимнастёрки. Под носом редкие юношеские усики, слегка подчёркнутые прозрачной жиденькой бородкой. Стоит на пороге, мнёт в руках фуражку, из обоих глаз поблёскивают ручейки слёз.

— Мам, бать, Ве;рушка... я это... Шуня ваш...



 

;

Часть III

1941 год, почти два с половиной месяца гремит Великая Отечественная война. Где-то в лесах под Ленинградом слышны выстрелы, автоматные очереди, взрывы гранат. Идёт бой преследования. Отряд РККА с участием офицера НКВД отступает, бойцы по одному перебегают от дерева за кусты, из кустов в овражек, занимая новые позиции и прицельно отстреливаясь.

Просёлочную дорогу пересекли шестеро солдат, навьюченных тугими опломбированными мешками. Отрядом командует капитан в армейской форме, сопровождает лейтенант госбезопасности в форме НКВД – Кержаев Сан Саныч. Группа собирается и залегает в недолгий привал.

— Не оторваться нам одним рывком без привала, двоих моих задело, перевязать бы надо…, — переводя дыхание, сообщает капитан, — Что будем делать?

— Капитан, дело такое..., — твёрдо напутствует Кержак, лейтенант НКВД, — Найди ложбинку, заляжете, оправитесь и перевяжитесь. Впереди заболоченная местность, одним вам не соваться туда лучше, иначе пропадёте. Вернусь – проведу...

— Ты местный, ленинградский, так понимаю?

— Я в любом лесу местный, ждите! — отвечает Кержак и возвращается за дорогу.

— Все услышали? — вопрошает к своим бойцам капитан, те подтверждают кивками и звуками согласия, — Уходим!

***

Группа солдат с капитаном расположились в овражке под старой елью с тяжёлыми низкими лапами. Уставшие, сырые по пояс, один промок полностью, стряхивает с себя болотную траву и грязную вязкую жижу. Другой боец с бинтовой повязкой на горле, третьему перевязывают плечо, он по пояс голый, отбивается от комарья, недовольно бормочет себе под нос.

— Сунулись всё-таки? — из леса к ним вышел Кержак.

— Точнее будет сказать: влетели! — ответил боец.

— Когда стихло всё, непонятно стало, что откуда ждать…, — подал голос капитан, — Нашли вроде бы тропку по болоту, а влетели в трясинку, не пройдя и сотни метров...

— Все целы? Груз не утопили?

— Груз цел, а толку с того не вижу? — злится капитан, — Назад идти – там немцы, тут тря;си, измотаны все, гнус зажрал... Может, прикопать от беды подальше?

— Идёмте за мной! — Кержак нашёл муравейник, поверху разостлал носовой платок, дождался, пока муравьи облепят ткань. Что-то пробормотал не для ушей солдат, и выжал, давя в соки муравьёв. Встряхнул и прижал к голове фуражкой.

— Для чего это? — удивился капитан.

— Комар не выносит соседства мураша, — пояснил Кержак, — Нет с собою лишнего тряпья, натрите пилотки что ль...

— Неужели, поможет? — удивился капитан и взялся за дело вместе с подчинёнными.

— Пробуй, узнаешь... Немцев я отвёл, а тря;си..., — Кержак развернулся к болотам, глубоко вдохнул, заметно замер и медленно выдохнул: — И мимо трясинки есть тропинка! Всем ступать в шаг за мной... Где прыгать буду – перекидываете мешки, сами потом налегке...

— Все услышали? — переспросил капитан, солдаты подтвердили, — Замыкаю!

***

Кабинет начальника отдела контрразведки фронта. Потёртый кожаный диван, высокая тумбочка с примусом, на нём чайник. Пара шкафов со стеклянными, зашторенными изнутри дверцами, массивный стол в рабочем беспорядке. По радио Левитан зачитывает сводки с фронтов за июнь 1942 года. За столом старший майор госбезопасности: сиреневая коверкотовая гимнастёрка, на малиновых петлицах два прямоугольника, орден Красной звезды, потемнелые нагрудные знаки, планка на шесть медалей. Разговаривает по телефону:

— Ты понимаешь, капитан, что герой Советского Союза?

В этот момент в кабинет заглянул старший лейтенант госбезопасности – Александр Кержаев. На груди Орден Красной звезды, медаль «За отвагу», прочие нагрудные знаки. Старший майор, не отрываясь от трубки, знаком даёт ему понять войти.

— Если перегнул, как за тобою водится, простым переводом не отделаешься. Оба дела ко мне на стол, готовь донесение с измышлениями по его личности и содеянному. Всё понял?

Старший майор повесил трубку, витая в думах, встал, достал папиросу, прикурил от самодельной бензиновой зажигалки, обошёл стол, остановился напротив окна, открыл створку.

— Представляешь, выявили героя? — обернулся, увидел Кержаева и тут же одумался, — А где порученец? Ах... отправил же... Что у тебя, Кержаев?

Кержаев вытянулся по форме:

— Товарищ старший майор, я с просьбой...

— Излагай!

— Прошу отпустить с группой разведки на причудье...

— О чём ты, напомни?

— Диверсионно-разведывательная операция по обнаружению секретной немецкой базы восточнее Чудского озера.

— Ты к ней каким боком?

— Мне было поручено составить план операции по разработке мест возможного десантирования группы и определению путей отхода. Прошусь в группу.

— Без тебя диверсантов не найти на всём на Волховском фронте? Садись....

— Доводы принимаются? — Кержаев сел на стул.

— В твою пользу? — начальник вернулся за стол.

— В пользу исхода дела... и моего участия в группе...

— Вот как? Умеешь ты... интриговать...

— Видите ли, умею я ориентироваться в чёрном раменье, а лесистая местность причудья по всем признакам схожа с чернораменьем, как в родных краях. Сводки от нашего подполья никакой конкретики не дают, только то, что стаскивают на неизвестную базу много всякого имущества. Поэтому придётся в её поисках побегать по лесам...

— Мало ли одинаковых лесов по России? — риторически ответил начальник.

— Согласно условиям операции, группа должна избегать любых непредвиденных контактов, и работать строго по базе... Потому считаю, мой опыт может быть полезен...

— Тогда вскрывай... в чём суть твоего опыта?

***

1932 год. Тихон с Кержаком вошли в селение. Небольшие, разнесённые на достаточное расстояние добротные избы с фигурными коньками, фундамент из природного камня-голыша, на окнах резные наличники или глухие ставни. Почти возле каждой избы хозяйственный сруб с сенницей под крышей или отдельный омшенник. Постройки расположены по окружности от срединной площади, занятой по центру оголовьем колодца и высоким журавлём. Поселение огорожено забором из столбов и протянутых между ними тремя рядами жердей. Внутренних разделителей в селении нет.

Мальчишки и пара деревенских баб на удалении проводили путников до дома. Те подошли к небольшой избушке в два окна с глухими ставнями по фасаду. Напротив крылечка хозяйственный навес. Обе постройки покрыты камышом.

— Твоя избушка, Тихон?

— Праведа...

— Один тут живёшь?

Из избы на крылечко вышла нестарая женщина в светлой поскони, рукава, воротник украшены яркой вышивкой. Поверх приглушённых тонов сарафан. На голове повседневная косынка-головка с ярким шитьём. Завидя мужа, женщина подошла, вскинула руки к его плечам и головой припала на грудь:

— Ай ба... Хоня... уж седьмицу как душа в болестях...

— Примай нас, Флёна... Путь мой к милче привёл, обойти и в лесу его оставить не от прави шло...

Тихон приобнял жену, не выпуская посоха из руки.

— Подите; в избу..., — пригласила жена, строго глянув на стоявшую вдали процессию провожатых, — Тама и обска;жися...

— Млада хочу сыном прижить. Треба твоего слова, — сказал Тихон жене, обернулся к Кержаку, — Лыковку сыми и приветь поклоном от приступка...

***

Изба Тихона отличалась от теремов деревни. Излишеств не имела: печь с высоким челом и лежаком вровень полатей. Полки с кустарной утварью, стол к окну, лавки возле другого оконца. Угол у двери занят большим сундуком, применяемым дневной лежанкой с набитой подстилкой и парой пуховых подушек. На стене ходики с грузом на цепочках – стрелки недвижимо стоят. На столе самовар, плошки с кашей, другая с мелкими мочёными яблоками-дичками. Крынка с квасом, пышная ячменёвая коврига, три деревянных ложки и жбанчика.

Тихон с Кержаком расселись за столом, у печи копошится Флёна, бормоча под нос:

— Ай ба... Аки обернулось так, што былое отня;ти? Как без поимения-то?

— Охо-хох... Може лета ми;нуют, пока былое обернётся, — успокаивает Тихон, — А може и опекать надо-те?

— Чай не впервой... опечём... коли сходка вольную даст, — Флёна села за стол. Слова насторожили, но Кержак сдержал вопросы. Тихон черпает кашу из плошки ломтиком ковриги и сует в рот. Запивает квасом. Кержак старается повторить, Тихон его научает:

— На сто;лице, на сходке ли не суй николе ложку с уст в общинну блюду. Сам людей уважишь, и люди тея уважут...

— Зачем тогда ложки? — удивляется Кержак.

— Ложки к своей плошке..., — ворчит Флёна.

В избу забегает босоногий Войка, в руках новые остроносые тёмно-красные сапоги:

— Тятя чёботы прислал... Кержаку вашему...

— Благость моя Невьяну... Хлебнёшь квасицы, Войка?

— Ни...

— Мочёнку тады поёлу;сь, — Тихон двинул плошку с  мочёными яблоками на угол стола. Войка отложил сапоги, вынул штучки три и продолжил:

— Нечай сходку зовёт... просит выйти дотемь...

— Беги... выйдем..., — отправил мальца Тихон.

— Это мне новые сапоги? — обрадовался Кержак.

— Невьян обутки тачает... Восприятие до те явил...

— Подарок, правильно понял? — уточнил Кержак и хотел уже встать и примерить, но Тихон остановил:

— Отпотчуем, што на стол ставлено... А засим и лапотки меняй на чёботки...

***

1942 год. За окном кабинета начальника контрразведки внутренний двор, под командованием молодого подтянутого лейтенанта проходит через дворик взвод солдат. Возле заднего входа в двухэтажное здание стоят легковые автомобили, подъезжает наполовину тентованная полуторка. Из кабины соскакивает армейский капитан, идёт в здание. Водитель тоже вылез из кабины, к нему подошли сослуживцы. Он откинул задний борт, в кузове стоял трофейный мотоцикл с сильно покорёженной коляской.

Рядовые с ППШ и ПДД за плечами, водитель грузовика – Петрович – с отпечатанными листками бумаги.

— Где же ты такой грозный агрегат подобрал, Петрович? — обратился к нему сержант.

— Как где? На передовой...

— Так не ходют в атаки на таких техниках?

— Может не ходют, а разведка не бездействует...

— А сюды зачем пригнали? Пусть бы отлёживался, где погибель железную принял? — риторически спросил сержант.

— Рейд случился за линию фронта, захватили там гауптмана с ценными бумагами. Прочую технику гранатами подбили, на уцелевшем мотоцикле немца в расположение доставили.

— Тяжеловат был? — прервал сержант.

— Немец-то? Дрищ, — показал свой тощий мизинец Петрович, — Брыкался как молодой козелок, так разведчик наш руку об него зашиб, успокаивая. Изловчился бы наутёк, да вот в берёзку ткнулся, не вырулил.

— Вижу, люлька мята... Через неё, поди, на берёзку налетел? — заметил сержант.

— От дерева вмятины остаются..., — рассудил рядовой, — Вишь, ось завернуло? Тут удар случился касательный, и кувырок на передок.

— Велено в ремонт на рихтовку..., — объяснил Петрович.

— Лучше сразу в плавильну печь...

— Может лучше, а бумаги надо было в штаб подвезти...

— Что же не отдаёшь? — показал на бумаги сержант.

— Те бумаги особисты прибрали, это сопроводительные к трофею и «инструкция по обслуживанию отдельных узлов и агрегатов», — прочитав заголовок бумаги, ответил Петрович, — Переводчица наша не поленилась, на русский переложила, а фрицы очень занятные вещи в своих инструкциях пишут, скажу вам... Зря они к нам полезли...

— Ты это в инструкции вычитал? — поддел сержант.

— Не смейся, Конопатов... не первый год с техникой дела имею, суждения кое-какие есть...

— Обоснуй, коли судить взялся..., — заинтересовался рядовой.

— Сколько руки прикладывал, и нашей и немецкой повидал и скажу одно: техника у фрица добротная, конечно, но чересчур сложно исполненная, что ли… и в том её беда...

— Беда в добротности? — снова поддел Конопатов.

— Вот и оно, что так и есть... Возьми мою козочку, — Петрович погладил кузовок своей полуторки, — Неказиста, скрипуча, зато к топливу всеядна и к ремонтам во поле пригодна. Где кувалдочкой подправишь, примотаешь чем – она скачет и не брыкается по мелочам... А вот почитай их инструкции? Масла да солидолы должны быть определённой вязкости... ремонт строго на указанном оборудовании, обслуживание до буковки расписано – гаечку не докрути...

— Вот тут ты, пожалуй, прав, Петрович, — поддержал Конопатов, — Как мы смотрели в начале войны на фольмерские сороковки против наших винтовок – диву давались. А повоюй с ними в окопах? Одних чисток на уповод... А не почистишь вовремя, так затвор приклинит…

— Да... лучше нашего папаши и нету ничего, пожалуй, — рядовой уважительно похлопал свисавший в подмышку автомат ППШ и подправил его за спину.

— Вот и мыслю: кажной технике простота в уходе! — поумничал Петрович.

— А в провианте на войне нужна жирная густота и вкусовая насыщенность..., — отшутился сержант.

***

В окно второго этажа высунулся начальник Кержаева:

— Сергей... Конопатов?!

— Я, товарищ старший майор! — откликнулся сержант.

— Заводи своего галчонка, две минуты готовность.

— Ежли треба галчонка, намечается работёнка! — схохмил Конопатов и направился к чёрной остроносой легковушке.  Начальник отвернулся от окна, обратил внимание к Кержаеву:

— В любом другом случае отказал бы, скорее всего, не время придельными людьми разбрасываться, но история твоя западает в душу... Чую, не просто в бой рвёшься?

— Изнутри как кольнуло чем, когда планы просчитывал... аж дух захлестнуло и в пот бросило...

— Не дают ордена за бумажную работу – где участвовал? — обратил внимание к наградам Кержаева начальник.

— В прошлом сентябре... перед самым окружением Ленинграда эвакуировали архив одной из закрытых разведшкол нашего комиссариата, попали на моторизованную разведгруппу фронтовой немецкой разведки. Отбились без смертных потерь, все остались на ногах, груз вынесли болотами. В личном деле должно быть отмечено?

— Ознакомлюсь, конечно... Диверсионной деятельности в училище обучался?

— Аналитика и оперативный розыск в школе НКВД, ориентирование на местности и сапёрка в военном училище сданы на отлично. До войны был инструктором самбо во Всевобуче... А касаемо причудья, товарищ старший майор – душу рвёт как никогда раньше... Чую сердцем, там я буду нужен…

— Интуиция чувство мало изученное, тут не прибавишь и никуда оттого не денешься, но... Едем к разведке. Лично ходатайствовать буду и сомнения высокого начальства по твоему участию в операции помогу развеять...

***

К деревянным корпусам, в гражданское время использовавшимся под загородную детскую дачу или выездной лагерь, подъехал «галчонок». Конопатов за рулём:

— Вот... кажется, мы нашли вашу разведшколу, товарищ старший лейтенант?

— Да... похоже, тут... Бывай, Конопатов, — Кержаев, переодетый в армейскую гимнастёрку, пожал руку водителю, с заднего сиденья достал вещмешок, вышел из машины и попросил через дверь: — Обожди пару минут, огляжусь, махну если что...

Кержаев скрылся в корпусе, Конопатов встал к машине, глубоко вдохнул сосновый аромат и осмотрелся. За столом под руководством офицера солдаты изучают взрывчатые вещества и устройство мин. Вдали среди деревьев бежит группа раздетых по пояс бойцов. Другие на поляне отрабатывают приёмы силовой борьбы. Девушкам в военной форме, видимо связисткам, бойкий молодой лейтенантик объясняет устройство переносной радиостанции.

На крыльцо корпуса вышел Кержаев, машет Конопатову:

— Езжай домой, всё правильно...

Пока машина разворачивалась, за Кержаевым из корпуса вышел офицер с красной повязкой дежурного на руке, что-то говорит и жестами объясняет куда идти.

Кержаев выходит к месту сбора оперативной группы диверсантов. В ожидании построения стоит обособленная кучка из восьми солдат и трёх девушек. Все в армейской повседневке без знаков различия. Отдельно шепчутся над планшетом армейские майор и капитан.

Капитан повернулся к группе и сквозь густые чёрные усы скомандовал:

— Группа, в одну шеренгу становись!

— Кержаев? — завидел нового бойца майор.

— Так точно!

— Встать в строй!

Кержаев пристроился в конце шеренги. Осмотрев, майор расставил всех по ранжиру – Кержаев первый, так как выше остальных, девушки последние – и скомандовал: 

— Равняйсь! Смирно! Вольно... Буду называть фамилии согласно списку. Для сверки, кто имеет устойчивое прозвище, добавляет к ответу... Радистки называют позывной...

— Аманкулиева? — Я! Гюрза...

— Бадеева? — Лютик...

— Воронцов? — Я! Шишарик...

— Кашин? — Я! Техник...

— Кержаев? — Я! Кержак...

— Нет возражений усиления группы незнакомым человеком? — капитан посмотрел на майора, тот одобрил кивком:

— Начальству виднее, большие звёзды дали добро…

— Кравченко? — продолжил Котов. — Я! Барчук...

— Пшеницын? — Летун...

— Принь? — Я! Рулила...

— Седых? — Я! Буквоед...

— Синицына? — Клюква...

— Швец? — Шульц...

— Шуфлин?

В ответ:

— Цы;ган...

Закончив перекличку и осмотрев шеренгу, майор передал список капитану.

— Товарищи... Вы собраны в разведгруппу капитана Котова с позывным Мурка, — майор отвёл взгляд на капитана, — С сей минуты забыли имена, обращение только по позывному. Вашей группе предстоит операция в глубоком тылу противника. Согласно разрозненным данным, восточнее Чудского озера разворачивается вражеская база. Непонятно какого обеспечения, и соответственно, неизвестного назначения. Вам предстоит поиск, выявление тайного объекта, передача разведданных и целеуказаний для прицельного бомбометания, по обстановке – невосполнимый ущерб или полное уничтожение...

— Пойди туда, не знаю куда? — сыронизировал Буквоед.

— Найди то, не знаю что! — дополнил Цыган.

— Не сложнее иголки в стоге сена! — подтвердил Барчук.

— Отставить разговоры! Искать, товарищ Цыган, мы вам укажем что! А найдёте, сами главное вернитесь! — унял разговоры майор, — Позывной группы на операцию «Автоклуб»...

В эту минуту к месту сбора подъехал и останавливается в стороне длинный ЗИС высшего командного состава фронта, из него вылезает высокий и подтянутый портупеей старший майор, обращается к куратору группы:

— Арефьев... Юрий Натолич, кто тут у тебя Кержаев?

— Кержаев, два шага вперёд! — скомандовал майор, Кержаев вышел из строя.

— Кержаев, пройдите в машину! — приглашает старший майор и приоткрывает заднюю дверь. Кержаев подходит, озираясь, видит на заднем сиденье фуражку. Подсесть не решается. Рука с дальнего края сиденья прибирает фуражку, Кержаев садится. В салоне автомобиля водитель в форме с петлицами капитана и человек в возрасте в мундире без единого опознавательного знака. Волосы его в висках просеяны сединой.

— Грабарь, выйди-ка, покури что ль? — попросил водителя человек в мундире, когда тот вышел, протянул руку Кержаеву, — Ну... здравствуй, Сан Саныч!

— Здравия желаю, товарищ..., — замялся Кержаев.

— Зови меня товарищ Головач! Надеюсь, оставил для меня малое место в своей памяти?

— Тарищ Головач, как же не оставить? Здравствуйте, — Кержаев радостно затряс руку Головача, — Вот так встреча!

— Хорош, хорош вымахал... Прав Хорев – тебя не узнать! Родителям-то гордость...

— Натоль Николаич тоже здесь?

— C Хоревым до войны часто виделся, интересную историю о тебе узнал, — ответил Головач, — Думал, привирает для красного словца, а ты и взаправду вон как ввысь махнул?

— Натоль Николаич не упускал меня из вида, после того как я из леса вышел, и по окончании школы рекомендовал в военно-инженерное училище, а в тридцать восьмом посоветовал курсы оперативных работников...

— И это знаю, Сан Саныч. Проскользнула твоя фамилия в донесении, решил вот лично подъехать, повидать...

— Очень приятно с вами повидаться, товарищ Головач...

— Пойдём-ка, погуляем часик-полчасика... Из первых уст хочу услышать про твои приключения, разъяснения кое-какие получить, тайны выведать к каким людям ты попал? Старообрядцы... или чему привержены?

— Не старообрядцы, товарищ Головач, но поверья старого... Кличут они себя просто вольными людьми... Верят в силу слова, чары духов, чужих людей с оглядкой подпускают...

— А ты, значит, приглянулся?

— Меня ходок подобрал, выходил и сыном назвал...

— Ходок? — переспросил Головач.

— Связной или может быть лучше назвать почтальон, по-нашему, а по-ихнему вестник... Нет у этих людей никакой связи с внешним миром, а по земле всюду ходят, вестями сообщаются между собою такими вот вестниками…

***

1932 год. Осенний лес. По лесной тропе, известной совсем немногим, идёт Тихон, отмеряя вёрсты посохом, сзади изрядно обросший Кержак с палкой. Одетый в новый шабур, кожаные сапоги до половины голени, примятый картуз, за плечами сидорки на верёвочной перевязи. Кержак докучает вопросами: 

— Тихон, а давно ты при этой деревне?

— Охо-хох... Дед мой и Нечая перваки... починок тама ставили, первы избы рубили...

— С рождения, так получается?

— Твоя праведа, с нарождения, — мотнул бородой Тихон.

— Не знал, как спросить у Флёны, а дети у вас есть или не при доме?

— Аки перстов, — Тихон показал четыре пальца, — Сыне сгинул, вестей неймём о трёх вёсен... Малы;х сынов богомольцы на скиту прижили – болестны от младенчества были... Дочица в жёны выдана... Ходил за Шамин Ложок внучат приветить, тама и тея нашёл...

— А сейчас мы далёко идём?

— К своякам Невьяна с вестой... в седьмицу обернёмся...

— Недалёко... неделя-то... А ты всем так ходишь?

— Охо-хох... С отчем починал в отроках, дело его перенял.

— А как дорогу узнаёшь?

— Чай на приме;тку иду...

— Какие приметы могут быть в незнакомых местах?

Тихон остановился и повернулся к Кержаку.

— От наказных идут приметки...

— Это понимаю, но по лесу как ходить и не плутать?

— Кажный лес свой дух носит... Воздуси; на чуй, — Тихон расправил плечи, глубоко вдохнул носом. Медленно выдохнул через рот. Кивком настоял повторить. Кержак глубоко вдохнул, Тихон взялся рукой за шею со спины сына и сдавил пальцами с тою долготой и силою, что у Кержака помутнело в глазах:

— Коли помысел чист, и древо поверта;ет лист... Изды;хай без торопи, сыне...

Кержак медленно выдохнул, неожиданно пошатнулся, но Тихон его удержал на ногах.

— Озырь воперёд, — Тихон возложил руку на плечо Кержака и кивнул вперёд по ходу движения, — Узреешь ли сущь лесную, кой путь те откроется?

Дунул ветерок. У Кержака расширились глаза и лес будто прояснился. Всё вокруг свелось резкостью и необычайной глубиной, лес показал невидимое до этого устроение.

— Вижу словно бы тропу, а натоптыша нет, — Кержак радостно показал направление палкой, — Словно лес расступился, как путь указывает... Как такое получилось?

— Дух лесной о тея вселился, — шепнул Тихон, — Не отрекай его, не изживай...

— Мне это нравится, Тихон..., — тоже прошептал Кержак.

— Не пни печерицу, не полоши птицу... Мураша не май и зверя не лай..., — как заговор прошептал Тихон...

— Чего это ты шептать начал? — удивился Кержак.

— Обок озырь, а не пужайся, — шепчет Тихон и подпихивает к направлению, куда надо смотреть. На достаточном, чтобы рассмотреть, удалении средь сосенок стоит мохнатое живое существо и наблюдает за путниками.

— Кто это есть? — без тени испуга спросил Кержак.

— Може и есть тот лешак, а люди ласкают его Авдошка. Коли не отступает, надо-ть самим ото;читься... чело в сторону отвести, иныче в иншу явь призовёт за собою...

Тихон силой отворачивает голову Кержака и подталкивает идти вперёд. Кержак поддаётся, но оборачивается через пару шагов – Авдошки на том месте уже не видит...

***

1942 год. Ночь. В грузопассажирском отсеке летящего военно-транспортного самолёта ждёт выброски группа из восьми десантников в полной экипировке, среди них одна связистка. Кожаные шлёмы на всех, миткалевый камуфляж «Амёба» летней расцветки, вещевые мешки, парашюты, пистолеты в кобуре, ППШ. Четверо по одному борту, четверо по другому, ближе к хвостовому оперению уложена пара готовых для сброса тюков, оснащённых парашютами.

— Командир, почему нам в последний момент срезали группу? Понятно, что радисток подбирали, а из наших почему не всех? — спрашивает у Мурки Буквоед.

— Начальство решило, а перечить ему нельзя. Всё должно было идти по плану, чёрт его знает? — ответил Мурка.

— Чего он вздыхает? — словами из известной песни подпел Буквоед.

— На что намекает? — поддержал Цыган.

— По ком сердце тает? — подвывают Барчук и Шульц.

— Уймитесь, едрёна мать... задача оттого не меняется! — прикрикнул Мурка.

— Страшновато бы, а они смеются? — вздохнула Клюква.

— Смеются они, чтобы страхи свои отогнать, — успокаивает Кержак и показывает на ранец с радиостанцией, — Не тяжела? Если что, скажи – поможем...

— Да куда я без неё? — отшутилась девушка.

Открылась дверца пилотской кабины, в отсек высунулась голова летчика в шлемофоне:

— Мурка, радуйся, облачность воюет за нас! Снижаемся, пятнадцать минут до точки десантирования. Начнёте по сигналу..., — кулаком с оттопыренным большим пальцем штурман указал вверх на фонарь и потом на левый борт, — Заходим на круг, крен на левый борт, держитесь крепче небесная пехота...

— Добро, — повторяя жест штурмана, ответил Мурка: — Группа, готовность! Шишарик на груз. Сначала десантируются Буквоед, Кержак и Клюква. За ними выбрасываем первый мешок. Затем Барчук, Цыган и Шульц, за вами летит второй. Последними выходим мы с Шишариком. Сбор на точке приземления первого груза. Все всё поняли?..

***

Рассвет. Мурка с Шишариком потрошат на поляне мешок. С тюком подошли Буквоед и Кержак, завалились рядышком за землю Цыган, Шульц и Барчук. Мурка осматривает их:

— Парашюты спрятали?

— Прикопал.

— Свой с сосенки снимать пришлось, тоже схоронил.

— В одну яму все парашюты сложили..., — подытоживает последний из подошедших. Мурка понимает, что нет Клюквы:

— Клюкву видел кто?..

— Снесло её к редколесью, но не критично. Должна была быстрее нас подойти? — глядя на Кержака, ответил Буквоед.

— Буквоед, Кержак, Цыган выходите на поиски, — приказывает Мурка, — Дистанция друг от друга двадцать метров.

***

В лесу заметно просветлело. Поисковики идут небольшой дистанцией друг от друга. Неожиданно Цыгану в шлём бьётся еловая шишка. Смотрят вверх, на вековой ели, запутанная в стропах, на высоте десятка метров висит Клюква. Прикрыв губы пальцем, призывает своих не говорить в голос и показывает вдаль. Буквоед обращается к ней так же шёпотом и жестами:

— Отстёгивайся, поймаем...

— Ни..., — скрестив руки, Клюква указывает вниз под ель. Ровнёхонько под ней из-под еловой лапы торчит острый излом поваленного дерева.

— Глазастая..., — похвалил Кержак, сдвигая ветвь.

— Цыган, со мной наверх, — командует Буквоед, — Кержак, примешь птичку...

Недолгими усилиями Клюкву спустили вниз, ждут, пока Цыган отцепит от еловых лап купол парашюта.

— Ты чего вдруг шептала-то, тут на многие вёрсты должно быть ни души? Приметила что ли кого? — спросил Буквоед у Клюквы.

— Сначала думала медведь стоит, а присмотрелась – он с палкой... Человек, значит?..

— Он тебя видел? — спрашивает Кержак.

— Видел… Стоял, как зверь зыркал... меня и пламенем как ожгло, и ветром словно одуло, — с некой оторопью ответила Клюква, — Дождался, услышал вас... и скрылся за деревья...

— Сходить проверить? — предложил Кержак.

— Оставь, ушёл и ушёл... Шатун какой-нибудь из местных деревень, мало ли? Суждено... и так на дорожке встретимся...

***

Группа собралась возле Мурки, тот достал карту:

— Сами понимаете, тротил с собою таскать незачем, да и сбережнее будет его пока припрятать. Закопаем до нужды...

— Яму готовить? — спросил Шульц.

— Готовьте с Барчуком... Клюква, рацию не побила?

— Сберегла, всё в порядке..., — отвечает радистка.

— Отлично! Кержак, вторь, что в самолёте предлагал...

Кержак обращает внимание на карту, очерчивает точки:

— Согласно утверждённому штабом плану, нам намечено три точки оперативной разведки – тут не отступишь, сами понимаете. Но в стороне от третьего ориентира аэросъёмка зафиксировала развалины. Километров придётся под пять отсюда дальности. Поначалу отмели этот ориентир, ввиду того, что вокруг болотистая местность и не обозначены подъездные пути, сейчас имею на этот счёт дополнительные измышления.

— Почему смолчал на стадии подготовки?

— В самолёте складывал, пока летели: руины – это старинное имение, по всей видимости. Подход должен быть накатан, хотя может быть просто заросшим. А новые постройки замаскировать несложно... Но в основе не это...

— Долго крутишь, Кержак, — поторопил Мурка.

— Старые развалины на естественном всхолмлении... Перепады высот и выборка местности в самый раз подошли бы для подземных сооружений, и от мысли этой я не отстану, пока своими глазами не осмотрю...

— Мало ли таких холмов на наших землях?

— Было у меня в разработке одноразовое задание в сороковом году... Под Тверью гарнизон разворачивали, у развалин копали капониры, наткнулись на ходы и казематы. Две недели вели замеры, вычислили, там хоть цеха разворачивай, или подземные склады – места под землёю было вдосталь...

— Принял! — подумав, сказал Мурка, — С подземельями надвое, конечно, а заглянуть придётся... У кого ещё думки есть, говорите наперёд?

— Думок нет? — снова завёл перекличку Буквоед.

— Как нет любви, — поддержал Цыган.

— Только вдохновенье, — завершает Барчук.

— Хорошо у вас получается, — улыбнулась Клюква.

— Пусть кривляются, потому что виден настрой и отношение к делу, — ответил Мурка.

***

Группа разведчиков шла поросшей болотистой местностью, впереди Кержак, за ним держался командир, на разном удалении остальные. Кержак нечасто останавливался, срывал какие-то травы и растения, нюхал, пробовал на вкус. Одно отбрасывал, другое прятал в свой мешок.

— Командир, скит тут недалече, — остановившись, принюхался Кержак, пристальным взглядом цепляя Клюкву.

— Согласно карте глушь на вёрсты? — подходит Мурка.

— Свечи восковые где-то недалечко жгут, — повёл носом Кержак, — Со стеарином их не спутаешь.

— Почему делаешь вывод, что скит?

— Чистым воском только богомольцы ноне свечи льют.

— Не наткнуться бы нам? Отведёшь?

— Отвёл бы... Есть люди, значит, найдём тропы... Но Клюковке надо бы отлежаться...

— Клюковке? А что с ней? — недоумевает Мурка.

— Пусть сама скажет...

— Привал... на пару передышек, — остановил всех Мурка.

Группа стянулась к опушке старого леса, последним шёл Буквоед. Кто к дереву прижался, на землю ли присел, как пришлось – группа собралась на диапазон негромкого разговора....

— Клюква, с тобой всё нормально? — смотрит Мурка.

— Как вы заметили, товарищ командир?

— Повторяю вопрос: с тобой всё нормально?

— Недомогание чувствую... И дрожка по всему телу будто током пробивает...

— Как мы заметили недомогание, Кержак? — Мурка глянул на Кержака.

— Спишите на шестое чувство..., — замялся Кержак.

— Что ты за человек такой? — вроде как сетует Мурка.

Разговор продолжился необидными интонациями.

— Генералы его жалуют..., — поддержал Буквоед.

— Нос по ветру держит, — дополнил Барчук.

— Травинки на вкус пробует, — заметил Цыган.

— На компас не смотрит..., — упрекнул Шульц.

— Загадка... Скоро год, как я в диверсионной разведке..., — удивился Мурка, — В топи лазил, в лесах плутали, терялись, находились, на патрули немецкие натыкались... А за ним вторые сутки ходим – земля дорожку стелет как за следопытом? Болотом прошли – портков не намочили?

— Идти надо, пока сухие..., — Кержак оправил камуфляж, подал руку Клюкве, — Давай станцию, тебе бы силы поберечь...

Вскоре группа вышла к жердевым мосткам через мелкий лесной ручей, которых тут десятки по округе, недалеко видны тёмные ветхие избы.

— Командир, всем на скит выходить не надо бы... — остановившись у переправы, предупредил Кержак,

— Тогда привал, — поднял руку Мурка, — Барчук, Буквоед, Клюква остаётся на вас...

— Я выдержу, командир, — проговорила Клюква.

— За ней глаз да глаз! — приказал Мурка, — Мы с Кержаком наперёд сходим, осмотримся...

Шульц взял у Кержака станцию. Клюква облокотилась на ствол осинки, закрыла глаза, рядом присели Буквоед и Барчук. Остальные привалились к деревьям.

***

Посреди леса таился хуторок в несколько приземистых избушек из потемнелого брёвна. Кержак с Муркой вошли в поселение, у крайней домушки лицом к лицу столкнулись с бородатым старичком с посохом, и бабой с узелком в руках. Немая сцена длилась менее секунды, хуторяне спешно вошли в избу, не произнеся ни слова.

— Тихон? Да не может быть. Привиделось ли? — словно отгоняя видения, замотал головой Кержак, но мгновенно сосредоточился, готовый проследовать в домушку за поселенцами, — Командир, это молельня. За мною войдёшь, стой позади, до поры молчи и слушай...

— Знаешь, что делать – делай!

— За порогом шлём сними, приложи к груди и приклонись головою к людям...

— Я и перекреститься могу, если что...,  — с отторжением съязвил Мурка.

— Боюсь, погонят за твоё крестное знамение, а нам Клюковку надобно прижить...

— Перекрещусь в молельне... и погонят?

— Ты щёпотью креститься бы стал? — Кержак привычно сложил три пальца, указав командиру, — Вот за неё и погонят...

— Заходи тогда первым... как сам себя поведёшь, так и я не отстану, — согласился Мурка.

Разведчики вошли в молельную избу, встали в дверях. Слева большой кованый сундук, справа полки за общей занавесью. В щёлку Мурка заметил толстые писания в кожаном исполнении. Впереди за резной спинкой высокого стула лицом к вошедшим стояла худощавая женщина в тёмном балахоне от чела до пола. Смотрит напряжённо, недоверчиво. По правую руку тумбовидный аналой с раскрытым писанием. На стенах мерцают два масляных фонаря, свечи в подсвечниках погашены. На дальней стене единственный среднего размера киот с ликом старца. Никакой иной церковной атрибутики нет. Обстановка достаточно мрачная, но оторопи не вызывающая...

Напротив женщины на массивных лавках сидели бабки и два бородача – все нерешительно развернулись к вошедшим... В первую очередь Кержак вцепился глазами в бородача, встреченного снаружи, после небольшой заминки снял свой десантный шлём, прижал к груди и головою приклонился к женщине. Мурка повторил.

— Бог в помощь, матушка? — начал Кержак.

— Агапа, — твёрдо ответила матушка.

— Бог в помощь, матушка Агапа, — повторился Кержак.

— Божьею милостью, странцы..., — заметно расслабилась Агапа, давая понять, что первые опасения были напрасны.

— Позволь, матушка, к отцу слово молвить?

— Коему отцу? — снова напряглась женщина.

Кержак перебрал пальцами шлём  и сделал шаг к Тихону:

— Тихон... я это, Кержак, сыне твой...

От неожиданности Тихон привстал с лавки и снова осел, узнав в разведчике Кержака. По щеке прокатилась слеза, после чего Тихон вскочил и прильнул к груди сына. Присутствующие смотрели на них в безмолвии, отец с сыном обнимались.

— Охох... Сыне ейно мой, матушка..., — всхлипнул Тихон.

— Час от часу не легче, — пробормотал Мурка.

Матушка посмотрела на Мурку, тот прочитал во взгляде непонимание и немой призыв перейти к делу. Сам не решился, тронул рукой Кержака, чтобы тот пришёл в себя.

— Нужда привела, матушка Агапа, иначе не посмели бы тревожить..., — вытер слёзы Кержак.

— Просящий, да получит... Пошто печали ймёте? Пошто незвано путь нашли?

— Девица наша болесть в лесу приняла, без заботы ей не оправиться.

Матушка видимо хотела что-то сказать, повела рукой, готовая выпроводить незваных гостей, но передумала. Немного помедлив, Агапа обошла стул, подошла к Кержаку и приподняла ладонь, подавая знаком явить смирение. Кержак пригнулся, Агапа тронула двумя перстами его лоб. То же самое проделала с Тихоном и Муркой...

— Выходим, командир..., — шепнул Кержак, Тихон и разведчики вышли.

***

— Приветила матушка... знамением осияла, — объяснился Тихон, когда разведчики вышли наружу.

— Ну, ты... парень, с каждым шагом удивляешь! — высказал командир, — Скажи сначала, по Клюкве какой ответ?

— С матушкиным восприятием примут заботу и выходят. Надо наших звать, а мне остаться... с отцом пошептаться бы...

— Коли придётся ловить пулю, теперь знаю, как себя там повести, — Мурка ткнул пальцем в небо.

— Туда не пули приводят, командир...

— Никак ты верующий?

— Читаю много..., — ушёл от ответа Кержак.

***

Мурка подошёл к группе один. Клюква приоткрыла глаза.

— Группа, подъём. Клюква, как самочувствие?

— Клюковка что-то приуныла, — откликнулся Буквоед.

— Видно не в чем танцевать? — по традиции продолжил Цыган, Клюква приподнялась.

— Платье дома позабыла, — ответил Барчук.

— Хватит вам, едрёна мать! — попал в рифму Мурка...

Разведчики усмехнулись, тем самым выдав, что к ожидаемой реакции Мурки подбирали слова...

— Какие вы все смешные, ребята, — улыбнулась Клюква и потеряла сознание...

— Торопиться надо, скоморохи царя горохового. Клюкву придётся нести на руках..., — скомандовал Мурка, — Толком сам пока мало что понимаю, Кержак наш встретил, как бы не обмануться, кажется, отца, обращается к которому по имени...

— Кержак?

— Отца? — удивились разведчики.

— Круто вертит наш паренёк. Одно не разгадали – другое начинай думать-гадать?

***

Группа вышла на деревню. Первым Мурка, потом Шульц с Клюквой на руках, следом остальные. Возле молельной избы их уже ждали Кержак и матушка Агапа. Далее по хутору в ожидании пришлых вояк стояли люди в разных тёмных одеждах. Открытыми у них были только лица.

Клюква пришла в себя и попросилась встать на ноги. Агапа пристально осмотрела девушку в камуфляже, окстила двумя перстами, подошла, тронула лоб и крикнула одной из селянок:

— Фаина, приветь девицу... Минька, бежи, квашек лови...

— Ща, матушка, — откликнулся пацанёнок и убежал.

— Как же-ть в экий срам, прости господи, угораздило облечься? — издали причитает Фаина.

— Не вой... Дашь ей нателье. Своё пусть сымет, вынеси на волю, за избою остучи багуном...

Фаина насторожено приблизилась к Клюкве, взяла за руку и потянула. Кержак успел успокоить:

— Клюковка, доверься... Люди помогут тебе, а скоро и мы вернёмся за тобой...

Клюква с бледным лицом и, показалось, опустошённым взглядом прошла мимо, не всё понимая и слыша. За ними ушла и матушка Агапа. Остались разведчики и Тихон.

— Нам отворот, к столу не позовут, — объяснил Кержак разведчикам, — Клюковке помогут.

— Чувство такое, будто на заклание девку отдали? — выдавил командир.

— Под опеку отдали, не сгущай... Это богомольцы старого обряда, отшельники... и даже в наше время явление нередкое. Люди набожные, бескорыстные, — оправдался Кержак.

— Группа, уходим! — скомандовал Мурка.

— Обождите меня недалече, — тихо попросил Тихон.

— Обождём... только не тяни... отец..., — ответил Мурка.

— Серьёзные у них тут нравы, — развернулся Буквоед.

— Даже шутить не хочется, — поддержал Барчук.

— План оттого не меняется. Шульц, за радиостанцию отвечаешь головой. Отойдём на место, где стояли, — приказал Мурка и жестом показал к началу движения.

Группа отошла на место недавнего привала. Расположились так, чтобы видеть подходы со всех сторон.

— Кержак, пока ждём отца твоего, самое время развеять наше любопытство..., — обратился к Кержаку командир.

— Долгая история...

— Уложи вкратце, пока ожидаем, послушаем, что да как...

— А мы переспросим, ежели не поймём или умом недотянем? — дополнил Буквоед.

***

1935 год, лето. Сокрытая от мира деревенька Невейкин Ложок. Деревенские мужики возводят новый сруб. Двое стоят наверху, ждут подачи очередного бревна, которое подносят и ставят вертикально к срубу повзрослевший Кержак и плечистый мужичок, обливающийся потом.

— Кержак, не потяжий тебе комелёк? — подначивает молодого парня один из верховых.

— Снизойти в сподручье, або сам? — предлагает второй.

— Сам справил... усталости пока не чую, — снизу отвечает Кержак и поддразнивает плечистого мужика, — Завьялка вон тяже дышит да ноги заплетает, словно сбитня лишка опился...

— Соби первой оглядь, засим замай! — задорится второй подносчик. Завьял бодрится, но видно, что ему тяжело.

Подносчики подали бревно верховым, верховые перехватили и на месте разворачивают для укладки в рубленые пазы. Кержак заметил, как один из верховых оступается, выпускает из рук конец бревна и неловко отскакивает вниз. Кержак успевает его подхватить, оба падают ничком на землю. Бревно летит следом, проворачивается в полёте, комелем утыкается в землю, заваливается и с маху ударяет другим концом по спине и голове Кержака, успевшего закрыть своим телом соскользнувшего верхового.

***

В избушке Тихона топится печь. На лежаке трясётся в лихорадочном припадке Кержак. Около него с ушатом желтовато-зелёного цвета жидкости копошится Флёна. Макает тряпку, обтирает Кержаку лоб, лицо, шею и грудь. На столе несколько пучков сухих трав и кучки семян, Тихон по очереди размалывает их в ступке и ссыпает в большую металлическую кружку.

— Хоня, печь раскурена? Кутай и клич мужиков, — просит Флёна, — Опекать сына надо-ть... не вече;ря...

— Мы с тобою не осилим? — переспрашивает Тихон.

— Не в яви сыне, силью на печь не возымем...

Тихон черпнул из ведра воды, налил полную кружку, поставил её ттомиться в печь:

— Взвар в печи, посейчас поиду, мужиков кликну... Пока дойдут и скутаю...

***

Мелкими порциями Флёна вливает в рот Кержаку взвар из кружки. Тихон копошится возле печи. В избу входят Завьял и оба верховых, принимавших участие в возведении сруба:

— Тихон, пово;ди, куды млада класть... Здраве, Флёна..., — начал Завьял.

— Здраве вам, — поддержали другие.

— Здраве вам..., — приветила Флёна, — Кержака уязвило древом, опекать надо-ть, а нам с Хоней без помоги не возьять...

— Знаемо дело, — подтвердил первый, — Тихон, де-ть?

— Йду-йду, — Тихон отложил кочергу, закрыл чело печи. Прихватил скрутку тряпья и шмыгнул вверх на лежанку печи. Разгрёб место в середине, — Подайте сюды...

Мужики достаточно легко подхватили Кержака, поднесли головой к лежаку и начали осторожно поднимать.

— Батя... батя... не ходи..., — во бреду застонал Кержак.

Тихон принял сына под плечи, общими усилиями парня втащили на лежанку и бережно развернули головой в горницу. Сделав дело, мужики оправили одежду и подались на выход:

— Кликай нас, кады пора  сымать..., — сказал один из помощников, — Хват сыне ваш, лихо от Завьяла отвёл, собою яво оберёг... Благость иен во;век...

— Охо-хох..., — словно как по-мужнему заохала Флёна, —  Кликну в надобу... благость и вам...

Флёна с Тихоном закутали Кержака в тряпьё, оставив открытым для дыхания нижнюю половину лица.

— Опекай..., — наказал жене Тихон, — Печьё я скутал, за жаром следи, не оварить бы сыне...

— Слежу, — ответила Флёна, сунув руку под подстилки, проверяя тепло печи.

***

Раннее утро пришло в избушку Тихона. На нижнем лежаке в углу избушки посапывал Тихон, Флёна рядышком. С первым лучом солнца Кержак начал тихо стонать и шевелиться на печи. Флёна открыла глаза, толкнула локтем Тихона:

— Хоня, сыне очнулся...

Родители поднялись, встали на печной приступок, помогают сыну раскутаться. Освободившись от наваленного тряпья, парень спрыгивает с печи, нетвёрдой поступью проходит вперёд, садится на лавку у стола. Тело у него длинное, худое, распаренное, волосы на голове сырые, торчат во все стороны.

— Флёна, Тихон, что такое со мной было? — свежим голосом спрашивает Кержак.

— Хворь обуяла, лихорадь навела..., — ответил Тихон.

— В ушате взвары бородавника, омовей чело и тело..., — научила Флёна, подошла и повесила сыну на плечо красиво расшитый холстяной рушник.

— О двух дён отошёл, — задумался Тихон и посмотрел на жену, — Може то не хворь, а ростучка отрочая припустила? За прошлые лета дюже взмужил сыне наш...

— Може ростучка... А опёка по великой прави вышла..., — оправдалась Флёна.

— Помню, поезд мне какой-то снился, батя сидит рядом..., — бормочет Кержак.

— Може квасицу поднести? — предлагает Флёна.

— Батя же! — вскрикнул Кержак, подскочил на ноги, ударившись о потолочную матицу, зажал место ушиба:

— Как бревном по темени припало, помню, от вашей опёки жару маял, помню – всё помню, Тихон! — почёсывая макушку, радуется Кержак, — Имя моё настоящее Александр... Есть мать, отец, сестра помладше, звали они меня Шунька... и жил я в большом городе...

— Вона и былое повернулось, — со слезой в глазу улыбнулся Тихон.

***

1942 год. Разведчики слушали на привале сказ Кержака.

— Интересная тебе выпала доля, парень... Слава богу, хорошо, что память вернулась..., — посетовал командир.

— Так ты тоже верующий, командир? — поддел Кержак.

— Что значит – тоже? — среагировал Мурка.

— Не придирайся... Это отсылка к твоему тогдашнему вопросу о моей вере...

— Веруй не веруй, чем больше вижу, больше познаю; – догадываюсь, вертит нами кто-то, как ему хочется...

— Кержак, Тихон на подходе, — прервал их беседу Цыган.

К группе подошёл Тихон. Кержак подскочил навстречу из уважения, подвёл ближе. Тихон снял картуз и приклонился:

— Охо-хох... Здраве вам, ратны люди...

— Здравствуй, отец, — поздоровались все по очереди.

— Девицу вашу пчёла дурна ожалила. Минька жабок приволок, жужицы наскоблили, о трёх дён на день выходят...

— Что за дурна пчёла? — спросил Мурка у Кержака.

— Оса, шершень ли, а может и овод. В болотистых местах они особо злые... У Клюковки непереносимость к их укусу проявилась, по всей вероятности, — предположил Кержак.

— А жабы зачем? Варить что ли будут? — уточнил Мурка.

— Ну... как тебе ответить понятнее? — Кержак выдержал паузу, — Делают густой взвар из трав и мешают с кожной слизью зелёных болотных жаб... Получается лечебная мазь, очень помогающая от всяческих воспалений кожи...

— Я думал наоборот, что от этих жаб бородавки на пальцах выскакивают? — вмешался Шишарик.

— Так оно и есть... Особо, если наброситься и укусит, — со смешком подтвердил Швец.

— Это сказки шаловливым детям..., — улыбнулся Кержак.

— Вам, ратны люди, укрыться бы влёготку... Гром сберётся внавечёрье..., — предупредил Тихон.

— Другому не поверил бы..., — Мурка всподнял голову на чистое небо, — А тебе, отец, перечить не посмею...

— О двух вёрстах зимёнка пустует брошена, указать можа. Постой вам сухой буде..., — предложил Тихон.

— Кержак? — кивнул Мурка Кержаку, чтобы объяснил.

— Заброшенное охотничье зимовье недалеко, там можно и «привал на пару передышек» устроить? — ответил Кержак, нарочито проговорив идиому командира, — Грозу пересидеть, подремать или подкрепиться чем…

— Группа, подъём, едрёна мать. Барчук – замыкаешь, — поднял группу Мурка и призвал Тихона, — Веди, отец...

***

1935 год. К месту падения с поезда выходят Тихон и Кержак. Кержак уже высокий дюжий парень, длинные посечённые волосы закрывают верхнюю часть головы, не видно лба, ушей, локоны до ворота рубахи. По лицу окладистая хоть и жиденькая бородка, не стриженные юношеские усики.

— Тута и нашёл тея на своём пути, — говорит Тихон, тыча посохом под осинку.

— Бандиты какие-то меня с поезда толкнули. Последнее, что помню из прошлого, — задумчиво ответил Кержак.

— К былому коли решил повертаться... пои;ди железным путём, до своих выйдешь...

— Не серчайте на меня с Флёной... Порешил к своей прошлой жизни вернуться, отступать не буду, — слезится Кержак, — Соскучание ужасть как поджимает...

— Твоё слово – твоя праведа..., — поддержал Тихон. Отец и сын обнялись, пустив скупые мужские слёзы.

Не особо медля прощание, Кержак ловко забрался на железнодорожную насыпь и уже сверху обернулся. Одновременно оба сняли головные уборы, прижав их к груди, приклонились. Кержак посмотрел в оба направления железнодорожного полотна и пошёл в одном из них. Ступив шагов десять, обернулся к Тихону снова, но того уже на месте не было.

***

Горница избы Шалтаевых: печь, отгороженная кухонка, ухоженная комната, не заставленная мебелью, у передних окон приставлен стол. На столе пышет жаром горячий самовар, на четверых человек чашки в блюдцах, в тарелке пироги, в вазочках конфеты или сахарные кубики.

За столом сидели муж и жена Шалтаевы, с ними большой, но робкий Кержак. Хоть и вели разговоры, но было видно – кого-то ждут. Вскоре вошёл Хорев, всё тот же щёголь в форменном кителе офицера старшего звена НКВД, в кожаных сапогах по коленную чашечку и штанах галифе – без лишних стеснений направился к столу, приветствуя:

— Ольга Алексевна, Николай Фёдорыч, хлеб да соль!

— Присаживайся-ка к нам к столу, Анатолий Николаич, — пригласила хозяйка. Мужчины пожали руки, не обделяя вниманием уважительно привставшего Кержака.

— Сказывай, Николай Фёдорыч, зачем срочно позвал, — осмотрев молодого человека, перешёл к делу Хорев, когда все сели за стол,— Коротко, но ёмко... ты меня знаешь...

— Чайком перекуси, Анатолий Николаич, — предложил Шалаев, — Когда ещё сложится?

— Как съехал от нас, так ведь не видимся вовсе? — заметила хозяйка.

— Работа, хозяюшка... А чаю можно... ну, может с конфеткой, — согласился Хорев и отложил к своему блюдцу пирожок. Кержак на это действие улыбнулся. Пока разливали по чашкам кипяток и насыщали заваркой, Шалтаев начал рассказ:

— Вот сидит причина моего к тебе срочного звонка, Анатолий Николаич, — Шалтаев кивнул на Кержака, — Милиция Керженца задержала возле станции молодого человека. В одёжах необычных, не брит, не стрижен, назывался как Кержаев Александр Александрович...

— Вот оно как? Это сколь же годиков-то минуло? — среагировал Хорев, — Не Макар Степаныч привёл?

— Леший сгинул безвестно, прошлый год как, — ответил Шалтаев, — Тоже не нашли...

— Почему не знаю? Человек пропал и молчок? — удивился Хорев, — Парня как приметили?

— В горьковский поезд намерился сесть без билета... Доставили в пункт милиции, расспросили. Милиционер вспомнил дело трёхлетней давности, вызвонил начальника, Гурьяшов до меня, я до тебя...

— И всё тихой сапой? — прищурился Хорев.

— Нет, почему же? — сжал плечи Шалтаев, — Просто... такая цепочка сложилась, дорожка свилась...

Кержак, не притронувшийся к чаю, снова улыбнулся...

— Может и правильно! — согласился Хорев и обратился к Кержаеву, — Ну, Кержаев Александр, коли не врёшь, Александрович, сказывай-ка нам, что да как?

***

1942 год, зимовье. В лесу покошенная изба, похожа на избушку из зимовий керженских лесов, только потолок ниже и печь без лежака. Одно окошко целое, второе с колотыми стёклами. Стол, лавки, полки с посудой – всё ветхое и брошенное.

Собирается дождь, слышен гром, временами молния. В избе небольшим огнём в печи горят сучья и полешки, прогревая пару солдатских котелков и три вскрытых банки тушёнки. В стену воткнута двойная горящая лучина. Шульц ковыряет масляную лампу, другие разведчики расположились за столом.

На куске материи лежали шмат сала, луковицы, головка чеснока. Тихон выкладывает из мешка яйца, хлебные коврижки, достаёт тряпичный узелок с пареной репой.

— Матушка повелела снедь к вашему столу поднести, — приговаривает Тихон.

— А внешне строга и неприветлива, от взгляда аж дрожка всё тело захватывает, — выговаривает Мурка, — Цыган, через час сменишь Шишарика, следи время...

— Слежу, командир, — откликается Цыган.

— Охо-хох... В обители чужакам нет привета, — оправдывается Тихон. В этот момент в избе становится светлее – Шульц разобрался и зажёг масляный фонарь, ставит лампу на стол:

— Высохла почти. Фитилёк вот промакнул в остатки, на малое время хватит...

— Тихон, как же это ты в тысяче вёрст от дома очутился? Расскажи, поведай? — спросил Кержак.

— С оказией... Помнишь чай Нечая?

— Старшина это на лесной деревне..., — поясняет остальным Кержак, — В поселении том признанный староста. Правом первого слова владеет...

— Занедюжил в повесенье и наказал, коли испустит дух, навестить родичей. Отошёл задней весной, я и принял наказ...

— Так ты здесь с прошлого года? — удивился Кержак, — А что домой не вернулся?

— О трёх раз собирался и вертался. Много людей ноне во лесах с огнивами ходют, и всё недружие. — Тихон сел на лавку, — Воззрел я, што топерича на земле творится... како нелюбие... как жизнь легко отымается – страх несусвета...

— А вот и каша запари;ла, — отвлёк Цыган, достав из печи котелки и тушёнку.

— Смотрите, покажу, как в наших краях кушают с общего стола, — упреждая недовольство Тихона, Кержак почерпнул из котелка ложкой кашу, нанёс её на ломоть хлеба и отправил в рот, как когда-то учил Тихон. Ложку вернул в котелок.

— Умно;... типа личная гигиена? — догадался Шульц.

— Ёлу;сь поёлу;сь, — кивнул Тихон, — Ложку не муслюсь...

Мурка посмотрел с немым вопросом, Кержак перевёл:

— Кушайте, желает, да слюни не распускайте...

Разведчики пустили котелок на круг и постарались соответствовать.

— Тихон..., — спросил командир в процессе трапезы, — Скажи нам, ты леса местные, округу хорошо знаешь?

— Охо-хох, чай помалу...

— Задание нам выпало тайную базу в этих местах найти, тебя заводили ноги на таковую?

— За Смольим Мохом... Вяйнов усад востроткой о;тняли... машины ездют, псы лают, недру;жи люди с огнивом кругом ходют, и лучом светют...

— Прям-таки как в сказке: там чудеса..., — через паузу завёл перекличку Буквоед.

— Там леший бродит..., — поддержал Цыган.

— Русалка на ветвях сидит..., — завершил Барчук.

— Ну-ка, ну-ка, отец, сказывай подробнее, — Мурка полез за пазуху, достал и развернул на столе карту, — В топографии понимаешь что? На карте покажешь?

— Чай неймём... навести могу, а так не ведаю...

— Ладно, решаемо... Удачно ты нам попался, — застегнул камуфляж Мурка, —  Ведаешь что-нибудь про этот самый усад? Особенности или сплетни местные?

— Грозен был чухонец, лют, людей мучил, кровушку зря почём изливал... Матушка зычет, до сих времён с подвалов того усада стоны слышутся...

— Подтверждаются твои догадки про подвалы, — Мурка кивнул Кержаку.

— Аки сняли крепость с селян, люди возбеле;нили, барина покончили и разбегли; по всей Руси..., — продолжил Тихон.

— Нечай тоже среди них? — уточнил Кержак.

— Дед яво... Он да мой дедок размёт ставили первыми на росчисти у Невейкина Ложка.

— Чуть свет, со мною Буквоед, Шишарик на разведку указанного места... Тихон, отведёшь, надеюсь? — Мурка посмотрел на Тихона, получил от него положительный кивок:

— Охо-хох... Чай сведу...

— Остальные на схрон. Припрёте груз, Шульц с Барчуком не забудьте проверить механизмы часовых взрывателей...

— Проверим..., — ответил Барчук.

— Цыган, ступай к Шишарику, нарежете лапника, нас не ждать, потом всем спать...

***

Где-то в гуще леса видны останцы старого барского имения. Остов стен высотой в два этажа, зияющие проёмы окон и дверей. Перед входными колоннами открывается свободная от зарослей площадь, на которой размещены немецкие машины разного назначения. Бронетранспортёр, мотоциклы с пулемётами на колясках, возле которых копошатся солдаты вермахта. Обрамляют площадь четыре, видно, что новых одноэтажных строения, не вынесенные из окружающего леса.

Дальний барак предназначен для пленных рабочих и их надзирателей, рядом расположена казарма солдат, к ней пристроены вольеры для содержания собак. Поменьше здание для офицерского состава, ещё одно – штаб или оперативный пункт со сдвоенным боксом для грузового автотранспорта. Под навесами прицепы полевых кухонь и два длинных табльбота с лавками – одна для надзирателей, отдельно отнесена вторая для офицеров и солдат вермахта. Крыши камуфлированы от авиаразведки свежим дёрном и натыканным кустом. По лесу вокруг базы протянуты два ряда колючей проволоки, между рядами проводится патрулирование с собаками. На подъездной дороге шлагбаум, будка блокпоста, напротив вышка с пулемётом.

Далеко с обочины подъездной дороги со взгорка наблюдают за блокпостом Мурка, Буквоед и Тихон. Шишарик следит за дорогой в обратную сторону.

— Основательно фрицы обустроились, — смотрит через оптический окуляр Буквоед.

— Основательно, едрёна мать!.. — поддакнул командир, наблюдая в свой бинокль, — С подъездной заслон тоже правильно устроен, надо бы вокруг обойти, ходы присмотреть...

— Командир, отходить надо, — перебил Шишарик, — Колонна техники на подходе...

Разведчики отошли в лес, продолжают следить. К блокпосту подошла колонна немецкой техники: во главе мотоцикл с коляской, потом колёсный бронетранспортёр, за ним четыре грузовика, замыкает колонну ещё один мотоцикл с коляской.

Из будки пропускного пункта к первому грузовику вышел лейтенант, проверил бумаги, поданные обер-лейтенантом, дал знак поднять шлагбаум. Солдат поднял полосатую жердь, стоявшие рядом стрелки; разошлись в стороны. Колонна проехала до площадки перед остовом усадьбы.

— Восемь утра, — посмотрел на часы Мурка, — Доставили чего-то, разгрузку ещё посмотреть бы...

— Ступайте за мной, — не страшась, встал Тихон и мотнул посохом, призывая идти за собой.

Тихон вывел разведчиков на небольшой взгорок, откуда виднелись грузовые боксы. Разведчики только пристроились к наблюдению, от боксов отъехали два грузовика и задком наполовину въехали два других. Боксы стояли пустые, но через ворота видны цепные подъёмные механизмы с закреплёнными паллетами и открытые двустворные люки понятно в подземелья. Возле копошились пленные в чёрных рабочих робах, что распознавалось по нашивкам с номером на груди.

— Буквоед, всё видишь? Люки вниз ведут и пленные на подсобных работах? — спросил Мурка.

— Вижу... Достаточно мощные механические редукторы подъёмников для тяжёлых грузов...

— Машины на разгрузке, и чую, что это не первый, не последний рейс. Представляешь, какие подвалы там могут быть скрыты, если к ним механизмы устроены?

— Догадаться несложно... только что туда свозить могут?

— Это предстоит узнать, а не узнаем – так и захороним...

— Легко сказать... А поди-ка попробуй, подберись тайно..., — пессимистично заметил Буквоед, — Да и пленных надо будет как-то предупредить... если отбивать придётся?

— Мы диверсионная разведка или вышли погулять, едрёна мать? — незлобно выругался командир, повернулся к Тихону, — Тихон, про подвалы что-нибудь знаешь?

— Чай нейму... Поспрошаю, можа кто и помнит, ведает...

— Найдёшь нам тропу, чтобы с обратной стороны подойти... посмотреть?

— Охо-хох... омеже трясей петлять?

— Надо, отец...

— Найду... Де дубок – там ложок, за осинкой трясинка...

***

Ближе к вечеру диверсионная группа в полном составе собралась на старом зимовье. Последними вошли в избушку и притащили тюки Кержак, Шульц, Барчук и Цыган.

— А Тихон где? — с порога заметил Кержак. Остальные проходят и взваливают на стол тяжёлый тюк.

— Тихона твоего в деревню отправил. Выведает про базу что-нибудь, может..., — отвечает Мурка, — Цыган и Шульц колдуйте ужин, остальные на разбор наших запасов.

— Тихон теперь и наш, — поправляет Буквоед, — Отзывчивый старик, не чванливый.

— И то верно, — поддерживает Шишарик.

— Без приключений сходили? — спросил Мурка у только что вошедших.

— Ровно всё прошло – тихо... За Кержаком дорожка стелет как со следопытом – твои же слова, командир?

***

Заметно стемнело, разведчики зажгли масляный фонарь, расселись за столом, готовясь подкрепиться нехитрой снедью. Открылась дверь, вошли Тихон, Клюква и молодой, росточком пониже старика паренёк с узелком в руках, в одеждах как беспризорного городского сорванца.

— Охо-хох... Здраве, ратны люди, — поздоровался Тихон.

— Здравствуйте, ребята, — из-за спины вошедших вышла Клюква, паренёк снял с головы картуз.

— Тихон, Клюковка, — привстал Кержак. Разведчики тоже обрадовались и потеснились, давая Клюкве сесть на лавке в середине стола. Паренёк стоял у двери, молчал. Тихон положил на стол сидор, достал из него узелок.

— Матушка кладовой снеди собрала..., — пояснил Тихон.

— Поклон наш передашь по случаю. А это что за великий человек с вами – нашего полку прибыло? — командир обратил внимание в сторону паренька.

— Матвейка, отрок-непосед... управы не имет, — представил парня Тихон.

— Садись к столу, Матвей! — пригласил Мурка.

Паренёк присел на угол лавки, Мурка обратил внимание к Клюкве:

— Как самочувствие?

— Сравнительно хорошо, немощи и других недомоганий не чувствую, к выполнению задания готова.

— Заминка у нас с заданием... планы теперь надо пересматривать... Как тебя на деревне приняли?

— Больше хорошо, чем как-то иначе. Отпоили какими-то горькими травами, на ноги поставили, — улыбается Клюква, — Лишь Фаина, бойкая душа, комбинезон мой отдавать не хотела, спалить всё порывалась...

— Что так? — встрял Буквоед.

— Негоже, говорит, девке без подола – хоть кричи не дам! А мне-то как... в дерюжьем балахоне по лесу бегать? Тихону вот спасибо, без его слова в понёвках так и ходила бы...

— Охо-хох..., — замотал бородой Тихон.

— Не дал рассобачиться... а матушка словом строгим вытребовала, Фаина ослушаться её не может...

— Внимание, к делу! — не прерывая ужина, скомандовал Мурка, — На всё ушло три дня, по существу – база найдена. Но выходить на связь и передавать целеуказания к бомбометанию считаю рано – на объекте много пленных. Назавтра назначаю наблюдение с двух позиций, сбор данных по численности как наших, так и личного состава немцев. Соответственно, определить графики обхода патруля и движение транспорта... Шульц, пять минут, сменишь Шишарика.

— Слежу, командир, — подтвердился Шульц, ждущий времени смены Шишарика с поста.

— Тихон, удалось что-нибудь узнать по погребам? — обратился командир.

— Чай Матвейка к тому вызвался... вона и обскажет...

— Матвейка, великий человек? А ты, Матвейка, почему не ешь ничего? — издали зашёл Мурка.

— Сытый я, — встал и бойко ответил пацан, — Ты командир разведчиков?

— Бойкий какой... Матвейка, — влез в разговор Буквоед.

— Так ты – командир? — не отвлекаясь, напирает парень.

— Я командир! — тоже бодро среагировал Мурка, — Что имеешь доложить?

— Меня зовут Матвей Осанин! Пионер, до войны окончил пять классов. Отец военный, с первых дней на фронте. Когда пришли немцы, всем сказали, отправят в Германию. Мать велела бежать... Партизан не нашёл, прибился к людям в лесу...

Разведчики все замерли, слушая бойкий доклад паренька, только переглядывались.

— Речь долго репетировал? — прервал молчание Мурка.

— Отец учил отвечать коротко и ясно!

— Молодец... твой отец! — похвалил Мурка, — Садись, расслабься... И давно ты у лесных, как говоришь, людей?

— С прошлой осени.

— Старожил, так получается? Что знаешь про Вяйнов... — Мурка посмотрел на Тихона, тот положительно кивнул, — ...этот самый усад? Что там на данный момент?

— База там, всякого имущества навалом... Спрашивайте... А надо, и план нарисую?

— Ух ты... да ты просто кладезь информации для военной разведки? — похвалил Кержак.

— Вот вам доказательство...

Матвей достал из внутреннего кармана пиджака пистолет Luger «Parabellum». Разведчики удивлённо переглянулись. Паренёк распотрошил узелок, выложил немецкий оптический прицел от винтовки, фонарик, складной нож-вилка-ложка, пару банок консервов и плитку шоколада с клеймением рейха на обёртке. Шоколад протянул Клюкве:

— Это вам... отдал бы ране, ещё на деревне, да боялся, вопросами засыплют...

— Ой, спасибо... Кавалер..., — обрадовалась Клюква.

— Такое тайное внимание посущественнее наших скромных стишков будет? — откликнулся Буквоед.

— А мы к ней так и эдак..., — поддержал Цыган.

— И без шоколада..., — закончил перекличку Барчук.

— Я очень скучала без вашего задора, ребята...

Буквоед взял в руки пистолет, вынул пустую обойму, передёрнул затвор, проверил патронник:

— Пуста машинка, командир...

— Охо-хох..., — укорил парня Тихон, — Как утаил-то?

— Отдай, — потребовал Матвей, — Патронов была полная обойма да быстро кончилась... стрелять учился...

— Негоден стал, стало быть, люгер... без патронов-то? — улыбнулся Буквоед.

— На базе думал добыть... там много всякого навезено...

— Отдай мальцу его игрушку, — посерьёзнел Мурка, Буквоед положил пистолет на стол, — Ну, теперь давай подробнее, Матвей... Осанин... Что за база, как прознал?

— Похоже, рано ты завтрашний день планировал, командир..., — подсказал Буквоед.

***

Осень 1941 года, самое время основного листопада. Место будущей немецкой базы. Из вышеописанного состояния усадьбы только густо поросший остов заброшенного дома, вокруг приусадебной площади развалины конюшни с одной стороны и каких-то старых построек с другой.

Внутри остова бесцельно лазают два мальчишки, один из них Матвей, лет десяти отроду, второй пониже и помладше по имени Минька. В потрёпанных пальтишках и шапках ушанках, с плетёными корзинками – грибов едва на донышке.

— Минька, зачем ты нас в эти развалины завёл?

— Глаза увидели, ноги подвели, интересно же? — оправдался Минька.

— Посмотрел, терь давай пошли на выход... Жутко тут от старых стен..., — Матвей полез в оконный проём.

— Матюха, пригнись скорей сюда, пока не заметили! — неожиданно крикнул Минька, махнув Матвею рукой на дорогу. На дорогу вышла подъезжающая немецкая колонна: мотоцикл, легковушка, колёсный бронетранспортёр, грузовик и ещё мотоцикл. Матвей увидел и быстро спрыгнул внутрь к дружку.

— Фрицы... несёт их нелёгкая?! — проговорил Матюха.

— Зачем они сюда такой колонной-то наехали? — не отрываясь, смотрел Минька.

— Суют свой нос повсюду, вот и досель добрались...

Немецкая техника въехала на площадь, из грузовика выпрыгнули солдаты – человек пятнадцать под командованием фельдфебеля. Большим кругом рассредоточились вокруг легковушки, из неё вышел оберштурмбанфюрер СС в сопровождении майора и обер-лейтенанта вермахта. Эсэсовец по-хозяйски направился к развалинам усадьбы, майор следом.

Недовольно осмотрев развалины, немцы пошли вокруг. Мальчишки испугались, что заметят, покинули остов с обратной стороны, затаились в пока не облетевших листвою кустах.

Немцы разговаривали на своём языке:

— Я полагал, что моё родовое имение окажется в лучшем состоянии..., — сетует эсэсовец. — Хотя сто лет долгий срок!

— Да, гер фон Вольф..., — ответил майор, — Если будете упрямы и не откажетесь от плана восстановления этих останцев, работы предстоит очень много.

— И даже больше, чем вы думаете Кушель.

К майору подошёл обер-лейтенант, что-то шепнул на ухо, показывая в сторону кустов, где притаились мальчишки, майор одобрительно кивнул. Лейтенант побежал в кусты, снимая на ходу портупею с кобурой и расстёгивая шинель.

Пацаны в кустах замерли от страха. Лейтенант аккуратно сложил на старый пень шинель, сверху оставил портупею с кобурой. Зашёл за кусты, приспуская штаны. Матвей позарился на лёгкую добычу, воспрял мальчишеским задором и, недолго думая, пробрался к одежде и выкрал из кобуры пистолет.

— Почему вы настояли именно на этом месте? — спросил у эсэсовца майор.

— Это давняя история. Когда представится возможность, удовлетворю ваше любопытство, — ушёл от ответа эсэсовец.

— Очень любопытно. Понадеюсь, это произойдёт скоро.

— Курировать воссоздание усадьбы и обустройство разведшколы предстоит мне, восстанавливать, строить надлежит вам. Встретиться нам предстоит ещё не раз. Садитесь в машину, возвращаемся, на сегодня обойдёмся просто осмотром...

Машина подала гудок для отошедшего в кусты лейтенанта. К тому моменту он уже выбегал из кустов, неся в подмышке снятое имущество. Немцы расселись по машинам и тронулись на выезд. Отъехав на небольшое расстояние, легковушка вдруг остановилась, из неё выскочил обер-лейтенант и рысью побежал назад в сторону кустов. Мальчишки, любуясь люгером в руках, обсмеивали эту сцену уже далеко из леса. 

— Смари, Минька... чухнул за пистолет офицеришка...

— Ну, даёшь, Матюха! От развалин ему жутко, а стырить у фрица такую штуку не побоялся? Я бы вовек не осмелился…, — удивляется Минька, рассматривая пистолет обер-лейтенанта.

***

1942 год, разведгруппа в зимовье.

— Глупо так было рисковать, на первый взгляд, Матвей, а смело! Запишем на первый боевой опыт, — похвалил Мурка. 

— Подставил ты офицеришку, кавалер. Попало ему за потерю личного оружия, наверное? — подбодрила Клюква.

— А нечего в нашем лесу гадить?

— Хорошо сказал..., — похвалил Буквоед, потрепав мальчишке волосы.

— Точно, едрёна мать... На земле нашей гадить никому не дозволено!  — поддержал Мурка, — Что ты про план говорил? И вправду нарисуешь?

— Нарисую... а карта есть, чтобы сподручнее?

— Охо-хох..., — помотал бородой Тихон, — Как таился-то?

— Рисовать на карте не дам, а для наглядности покажу..., — командир достал карту.

Разведчики освободили край стола, развернули карту и пододвинули фонарь. Посадили Матвея, дали ему карандаш и листок из блокнота, сами встали вокруг.

— Что это Тихон по тебе всё серчает, кавалер? — обратила внимание Клюква.

— Молчуном я всё боле прикидывался, и даже Агапе ни слова о былом не молвил, — начал рассказ Матвей, вычерчивая на листке квадраты, — Люди на деревне хорошие... Накормят, согреют, постель дадут... И лишнего не спросят, если уклад соблюдаешь и пусто не перечишь...

— Приспособился, значит? — заметил Мурка, — Хорошее свойство для разведчика... Объясняй, что рисуешь...

***

;

Часть IV

Весна 1942 года, лес ещё голый, но далеко вглубь непроглядный. В снегах, кое-где проплешины, вокруг немецкой базы, уже принимавшей вполне обустроенный быт, почти всё стаяло.

За лапами раскидистой ели стояли Минька с Матюхой и наблюдали за базой. Невдалеке за деревьями обходил охраняемый периметр немецкий патруль со служебной собакой. Псина вдруг остановилась и навострила уши в сторону мальчишек. Призывно гавкнула, готовая сорваться в лес, но патрульный, не замечая мальчишек, её одёрнул. Матюха в ответ лишь показал собаке язык.

— Смари, Минька, как обстроились за зиму...

— Может, отойдём дальше... заметят – несдобруем... Собака вон уже прочуяла?

— Давай-ка обойдём вокруг, да осмотрим... А если и засекут – тикаем болотами...

— Чего смотреть-то? Ну, настроили... колючкой обнесли... даже к усадьбе не пролезешь. Её вон до сей поры не тронули... Как была развалина, так и стоит...

— Помнишь, осенью важняк приезжал в чёрном кожаном пальте? Если не усадьба, что его в такую глухомань привело?

Мальчишки двинулись вокруг, держась от колючего периметра на приличном удалении. В одном месте Минька заметил выход на поверхность старой кирпичной кладки. Спустившись под бугор, пацаны увидели дыру в грунте, зияющую под каменной аркой. Внутри рассмотрели подземный ход, уходящий в темень.

***

— На следующий день Минька стащил у Агаты масляный фонарь, пошли лазейку обследовать, — рассказывает Матвей разведчикам, которые уже расселись по избушке, — А там тайный проход в ширину рук и человеческий рост...

— Уточняй, Матвей, чей рост? — как между делом усмехнулся Мурка, — У Тихона человеческий рост... и Кержака человеческий, а рядом поставь – как приход да колокольня?

Матвей оглядел Тихона и усмехнулся на Кержака:

— Ему придётся бы голову пригнуть...

— Где Кержак пригнётся, ты даже попрыгать сможешь..., — пошутил Буквоед.

— Нашли, куда тайный ход ведёт? — продолжил Мурка.

— Хламу там, что скоро не пролезешь... кирпичи колоты... стены выперты... Дошли до завала по самый верьх, услышали стук и жуткий вой... Драпанули мы тогда трусливо, маслянку Агапину чуть не побили...

— Вернулись всё-таки, судя по трофеям?

— Миньку потом еле уговорил... Прокопались за завал, а там щит сколочен из таких вот досок с потолка до самого пола, — Матвей показал пальцами ширину толстой доски.

***

Древнее каменное подземелье с арочными сводами: широкий коридор, от которого по обе стороны глухие помещения. По стенам протянута электропроводка с фонарями, освещение приглушено. С дальнего торца подземелья лестничный спуск, большой каземат с множеством отгороженных камор с другого. Проход в каждое помещение перекрыт решётчатыми вратами, сваренными из толстой арматуры – взрослый человек не пролезет, худым мальчишкам не составит большого труда. Наверху спусковой лестницы широкие глухие запертые двери. Под лестницей в притемнённом упятье арка меньшого диаметра с входом в тоннель, закрытым щитом из досок.

Вдоль коридора к каземату идут с осмотром немцы, майор и обер-лейтенант вермахта, за ними в сопровождении один солдат с автоматом. Майор осматривает внутренние помещения, дёргает решётки, подпинывает двери:

— Работа проделана на отлично, Клаус, — хвалит майор.

— Требуем ото всех рабочих полной отдачи! — хвастает лейтенант, — До окончания работ приказано держать их почти как вольнонаёмных, ввиду опасений саботажа.

— Похвально, гер фон Вольф будет доволен… С рабочими не церемоньтесь, после завершения плановых работ их всё одно пустят в расход! — сообщает майор, замечает дощатый щит, подпинывает по центру, — А это что такое?

— Найдено неучтённое первым осмотром помещение, гер Кушель! Проход полностью закрыт обвалами потолка и стен, загородили щитом до особого распоряжения к расчистке.

— Хорошо, Клаус, закончите наверху, приступайте к расчистке и обследованию, — заканчивает обход майор, немцы поднимаются по лестнице, выходят из подземелья.

В тот момент в щелях загородки проскальзывает слабый отблеск света, одна из досок подаётся от щита и сдвигается в сторону. Соседняя доска отводится в противоположную. В лазейку высовывается голова Матвея и слушает обстановку.

— Минька, никого! Ушла немчура…, — шепчет Матвей, влезает в каземат и придерживает доски. Минька лезет следом.

— Фонарь где? — спохватился Минька, суётся обратно.

— Оставь его там, да погаси только. Здесь своих фонарей хватает, — учит Матвей.

Мальчишки осмелели, выпрямились во весь рост, осмотрелись. Двинулись вперёд по центральному коридору. В первом прилегающем помещении стояли ящики, во втором полки, забитые мелкими картонными коробками, стеллажи с тюками и коробами под различное тыловое имущество. Мальчишек эта каморка заинтересовала больше остальных. Матвей подошёл к решётке, сунул голову сквозь прутья и с некоторым усилием пролез полностью. Наблюдая смелость друга, Минька тоже решился и проник сквозь решётку.

— Ежели что-нибудь в руки возьмёшь, назад ставь ровно, чтобы незаметно было – понял? — научает Матвей.

— А чё бояться, добра до полного, за всем не уследишь? И даже пыли ещё нет? — отмахивается Минька.

— Пыли нет, а оставь криво, не так, как было поставлено – враз подозрение падёт?! — настаивает Матвей.

— Нам-то што с того?

— Эх, друг Минька, непонятливый ты? — укоряет Матвей, — Есть у нас тайный лаз на склад, и кто знает, как это потом пригодится – чай вернёмся не раз? Да и мелочёвку таскать отсюда можно всякую по-тихому...

— Матушка руки отшибёт, про воровство узнает...

— Не баись, не проболтаешься – не отшибёт...

***

— Выходит, ты первый сам проболтался? — подзадорил командир Матвея.

— Вам это надо знать, а мы с Минькой што? — задорится Матвей, — Шоколад упрём? Фонари тиснули, тушёнкой разжились, а к патронам не долезли – решеть там узкая, только нога, а голова вот не пролазит...

— Не обижайся на меня, Матвей. Разведчику не принято обижаться..., — успокоил Мурка

— Не во все помещения доступ имели, значит? — уточнил Буквоед.

— В самое большое с гранатами и патронами даже голову не просунешь...

— Группа, слушаю ваши измышления по сказанному? — обратился ко всем командир.

— Обеспечение понятно, что не фронтовое..., — через паузу откликнулся Буквоед.

— Похоже на длительный схрон..., — высказался Шульц.

— И глубокого, по моему соображению, залегания,  — дополнил Барчук, — Добьёт ли на такое заглубление бомба-то?

— Шоколад долго не хранится..., — заметила Клюква, поломала шоколадную плитку и двинула на середину стола, — Хоть и горький, и без добавления сахара...

— Не понравился? — среагировал Матвей.

— Очень понравился, — ответила Клюква, — Не одной же мне его кушать?

— Доклад мне один попадался..., — начал вслух размышлять Кержак, — Пленные давали показания, что немецкое командование впечатлено размахом партизанского движения на занятых территориях...

— А продукты они складируют для партизан, чтобы с голоду не мёрли? — посмеялся Буквоед.

— Амуниция, чтобы не мёрзли..., — поддержал Цыган.

— А фонари, чтобы ночами бегать до ветру и не спотыкаться? — закончил перекличку Барчук.

— Тут иные обстоятельства…, — не поддался Кержак, — На оккупированной территории немцы начали сами создавать ложные партизанские отряды к выявлению и уничтожению настоящих. Возможно, что этой базой осуществляется тыловое обеспечение таких формирований?

— Не вяжется тесьма твоя, следопыт..., — заметил Шульц, — Партизан с обеспечением вражеским вооружением, харчем и амуницией враз раскусят...

— Барахло там всё немецкое? — уточнил Мурка у Матвея.

— Чёрные орлы на каждом ящике, как на этой обёртке, — Матвей ткнул пальцем в шоколадную обёртку, — А на ящиках надписи только на немецком...

— Тогда для местных националистов и прочих нелюдей..., — добавил Кержак.

— Какие цели определены для таких отрядов, действуют они как? — спросил Мурка

— Прибирают отдельные группы оставшихся в живых и отступающих наших солдат и разрозненных беглых пленных, например, но чаще втираются в доверие к настоящим партизанским отрядам, подбивают на совместные операции и уничтожают целиком, — ответил Кержак.

— Суки какие..., — отрезал Мурка, — Для чего база пусть в ставке гадают. И просчитывают варианты её уничтожения. Обычным бомбометанием склады не возьмёшь, фугасами надо забрасывать тяжёлыми. Нам предстоит минирование и совмещение времени взрыва к бомбардировке... Тихон, не откажешь в дальнейшей помощи?

— Охо-хох... Чай взялся; – то как отвадить?

— А ты, Матвей... Осанин, будешь нам дальше помогать?..

— Буду, иначе не пришёл бы...

— Группа, слушай приказание! Шульц и Клюква завтра на связь. Текст составим позже... Подальше их от этого места отведи, Тихон... Остальные со мной на внешнее слежение...

***

Группа вышла на видимость базы. Мурка даёт команду:

— Кержаев, Буквоед, Барчук остаётесь здесь... Себя не выявлять ни при каких условиях. Если даже лешего встретите – хоть руками душите... чтобы ни звука не пискнул...

— Есть, командир! — за всех ответил Буквоед.

— Мы с Шишариком и Цыганом на подземный ход.

Группа разошлась, Мурка, Цыган и Шишарик идут следом за Матвеем. По пути Матвей по-мальчишески запинывает какую-то поганку.

— Матвей, поди сюда..., — остановившись у остатков гриба, подзывает Мурка, — Смотри, если кто-то пойдёт по твоему следу – поймёт, где ты проходил?

— Я догадался бы..., — отвечает мальчишка, подбирая и откидывая под куст шляпку гриба.

— Вывод? — щурится командир.

— Понял..., — соглашается Матвей, — Больше не буду...

— Запомни, братец, разведчик должен так пройти, чтобы птаха не вспорхнула, чтобы даже собака след не взяла...

Группа спустилась с горки к тайному ходу в подземелье, Мурка рассмотрел лаз:

— Тут мы просунемся легко, а последний завал широко раскопали? Взрослый человек пролезет?

— Уточняй, командир, — лыбится Матвей, — Как Клюковка человек? Или каланча как ваш Кержак?

— Памятливый... Понравилась тебе наша Клюковка?

— Красивая. Она может и пролезет, остальным подкапывать придётся...

— Клюковке не понадобится, а нам своими глазами этот проход посмотреть бы надо... Веди дальше, Сусанин..., — сквозь чёрные усы улыбнулся Мурка, — Обидишься за такое знаменитое прозвище?

— Ждал, кто первым назовёт, — спокойно отреагировал Матвей, — Меня в школе так дразнили, потому привыкший...

***

Возле дерева на редколесье притулился Тихон, поглаживает набалдашник посоха, наблюдает в одну сторону. Невдалеке стоит Шульц, смотрит в другую. Где-то между ними Клюква с радиостанцией в наушниках, передаёт телеграфным ключом радиограмму. Антенный провод заброшен высоко на дерево.

Тихон сощурился, вслушиваясь в лес, поводил носом. Открыл глаза, нащупывает шишку и метает в Шульца. Попадает в плечо. Шульц оборачивается, Тихон рукой подзывает к себе.

Шульц подходит к Тихону, садится рядом:

— Что у тебя, дед? — полушепчет разведчик.

— Люди иншие по лесу ходют! — Тихон указал направление посохом.

— Как ходят? По наши души идут или грибы собирают?

— От так держат путь..., — поводит посохом Тихон.

— Слышишь или... как определил?

— В трясях пигалица и бугай полошились, на опушке хохотун неволится...

— Почему думаешь, что люди? Может зверь какой?

— Табашники..., — трёт свой нос Тихон, — Дымьём веет...

Шульц повёл носом по ветру, ничего не учуял...

— Табашники твои мимо болота прошли... и в лес вышли – правильно понял?

— Охо-хох... твоя праведа...

Шульц сигналит Клюкве, та жестом показывает выждать, правой рукой работает ключом. Через несколько секунд сверяется с часами, снимает наушники:

— Что у тебя, Андрей? Я закончила...

— Птички Тихону напели, что уходить пора, — объясняет Шульц.

— Какие птички?

— Не синички... Пигалица, и какие-то бугай и хохотун..., — лыбится Шульц, — Тихон людей в лесу распознал, идут углом к нам... Если закрыла канал, возвращаемся...

— Антенну сдёрни... и скрути... я станцию упакую...

***

Группа возвращается на зимовье, Тихон впереди, малым интервалом идёт Клюква, замыкает Шульц. Возле просёлочной дороги останавливаются, Тихон снова вслушивается.

— О праву руку циклеты клохтают... далече...

— Слышно моторы мотоциклов? — уточняет Клюква.

— Охо-хох... твоя праведа, девица...

— Обождём тогда, пока дальше не проедут..., — командует Шульц.

Отошли на расстояние видимости просёлочной дороги, припали за взгорок.

— Тихон, а вот скажи нам: простому городскому человеку можно научиться в лесу ориентироваться как вы с Кержаком? — между делом интересуется Клюква.

— Не пни печерицу, девица, не полоши птицу... На прави ясной будь, и лес не вскружит путь, — своим стишком отвечает Тихон, присевший спиной к дороге.

— Всё-то у вас, дедушка, с прибаутками...

В этот момент на обратной стороне дороги Шульц распознаёт через бинокль людей, сообщает своим:

— Тише, прав ты, Тихон… За дорогой вижу четверых вооружённых людей, вышли из лесу, с виду партизаны...

— Дай тоже посмотрю..., — просит бинокль Клюква, — А вот и пятый поодаль...

***

Пятеро партизан вышли и идут по лесной дороге. Двое в гражданских одеждах, трое в застиранной солдатской форме. Экипированы на недальний поход: на поясах гранаты, на плечах у одних советские, у других немецкие автоматы.

Спереди вдруг раздаётся пулемётная очередь, видимо с головного мотоцикла, партизаны скрываются в лесном массиве, откуда вышли. На придорожную опушку выехала колонна из закрытого фургона-пеленгатора, в сопровождении мотоциклов и грузовика, из которого выпрыгнули с десяток немецких солдат. Мотоциклы съехали с дороги, развернулись на обочине так, чтобы пулемёты простреливали заросли, куда скрылись партизаны. Из кабины бодро спрыгнул лейтенант и расставил своих солдат, чтобы входить в лес цепью. Пулемётчики дали пару упреждающих очередей вдогонку скрывшимся.

Партизаны приняли недолгий бой со взрывами ручных гранат и беспорядочной стрельбой. Тихон, Шульц и Клюква дождались окончания недолгого боя, ничем не выдавая себя. Когда всё стихло, немцы погрузили в грузовик своих четверых мёртвых солдат и занялись перевязками нескольких раненых. Выволокли к дороге так же четверых мёртвых партизан, на одном видна полностью окровавленная гимнастёрка.

По завершении боя из фургона показались унтер-офицер и обер-лейтенант. Подошли к пехотному лейтенанту и пулемётчикам, стоявшим возле трупов:

— Генрих, здесь все кого удалось найти?

— Да, Эрих, — лейтенант тычет сапогом окровавленный труп, — Отчаянно сражались... Вот этого могли взять раненым, но он подорвал гранатой себя и двоих наших солдат.

— Глупо так поступать со своею жизнью, но решимость этого русского солдата заслуживает уважения. Не представлю, кто из наших мог бы пойти на подобный шаг.

— О, да... боюсь, в этом ты прав! — подтвердил Генрих.

— Прикажи прочесать местность. Рации при них нет, значит, оставили где-то рядом? — настоял обер-лейтенант Эрих.

— Мы застали их врасплох, гер лейтенант, — поддержал разговор пулемётчик, — Далеко уйти не было у них ни времени, ни возможностей...

— Ищите рацию, Генрих... За рацию вы получите Железный крест! — Эрих ткнул пальцем в грудь Генриха и вернулся к своему фургону-пеленгатору.

***

Наблюдая действо, Шульц замечает на своей стороне дороги одного из партизан, который незаметно пробрался к месту боя и намеревается, по всей видимости, атаковать с тыла.

Шульц оборачивается к своим, Тихон в слезах...

— Ты что, дед, расквасился совсем?

— Како лихо по земле идёт, как легко жизнь отымается..., — всхлипывает старик.

— Ждите меня здесь, я мигом обернусь, — командует Шульц и покидает укрытие.

***

Партизан перебежками приближается к фургону, выбирая позицию к атаке гранатой. В последний момент его нагоняет Шульц, ловким приёмом прижимает к земле лицом вниз и, заломив руки за спину, обездвиживает, усевшись верхом.

— Тихо, боец, не дёргайся... Слушай, что скажу, — шепчет ему на ухо Шульц.

— Пусти..., — скребёт зубами партизан, — Не прощу им...

— Остынь, говорю, — напирает Шульц, — Себя бесполезно погубишь...

— Кто ты? — после всхлипа затихает партизан.

— Обо мне потом... большой у вас отряд?

— Почему думаешь, что отвечу?

— Ты уже ответил. Я понял так, что есть отряд..., — додумал Шульц, — Завтра до семи утра успеешь обернуться?

— Куда обернуться? — не понимает партизан.

— До своих дойти, передать командиру, что сейчас скажу, и сюда вернуться с парламентёром?

— Успею, как не успеть...

— В бой больше не вступай, дождись, как отъедут, и двигай в отряд… Передай своим так: завтра здесь к семи утра ждём на переговоры. Нам нужен контакт с твоим партизанским отрядом..., — проговорил Шульц и ослабил хватку.

— Кому это нам? — развернулся партизан, почуяв свободу, но позади уже никого не было.

***

— Перехватили они нашу смертушку, командир, — посетовал Шульц, когда рассказывал группе, к вечеру собравшейся в избушке на старом зимовье.

— Зачем раскрылся? — с укоризной спросил Мурка.

— По сути, не раскрылся. Кто мы никто не узнает, в лицо меня боец тоже не видел. Он не из ложных, а контакты могут к делу пригодиться, — ответил Шульц.

— Как говаривал мой преподаватель курса оперативной разведки…, — рассуждает Кержак, — Стечение обстоятельств нужно использовать всегда, но обуславливать необходимость действий должны тонкий расчёт, дерзость и хладнокровие...

— Коротко выведено и точно..., — задумался Мурка.

— Откуда здесь радиопеленгатору взяться?

— При аэродроме должно быть обеспечение? — вслед за Буквоедом гадает Барчук.

— Быстро реагируют..., — Мурка посмотрел на Клюкву, — Что со связью?

— Передача прошла успешно, согласно установленному времени, — отвечает Клюква, — Через час встану на приём...

— Шульц, Цыган, провод ей поможете кинуть, — командует Мурка.

— Закинем, командир, — подтверждает Шульц.

— Пошто-те одаль ходим, коли тута може? — недоумевает Тихон, поняв, о чём шла речь. Вся группа обращает взоры к Кержаку, с интересом ожидая его объяснений.

— Хм... как тебе объяснить, Тихон? — ищет слова Кержак, — Если Клюковка спрячется где-то за кустом и возьмётся птахой насвистывать – мы найдём её?

— Охо-хох... твоя праведа...

— Найдём! — вставляет слово Матвей.

— А коли молча посидит и только подслушивать будет? — продолжает Кержак.

— Молчать будет, навряд ли найдём, — отвечает Матвей.

— Вот и нас не найдут, если будем молчком слушать..., — заканчивает Кержак.

— Коробейка слухать? — с неверием уточняет Тихон, кивая на станцию.

— То не простая коробейка, а хитрая, дедушка! — улыбается Клюква, — Без неё никак...

***

Следующим утром на место стычки немцев с партизанами вышли Мурка и Шульц. Видят на обочине дороги двух партизан, один вчерашний выживший – сидят, курят. Наготове с автоматом Мурка заходит сзади, Шульц выходит вперёд, встав прямо перед ними.

— Это вы искали контакт? — беззаботно выпуская дым, спрашивает партизан постарше.

— По голосу меня узнаешь? — Шульц повёл автоматом на выжившего.

— Узнавай не узнавай, а другие не придут..., — подтверждает выживший.

— Кто уполномочен говорить по делу? — спрашивает из-за спины Мурка. Сидевшие партизаны обернулись, на усиление к ним из кустов вышли ещё двое партизан.

— Смотря какое дело..., — отвечает партизан с военной выправкой, автоматом давая понять Мурке, чтобы перешёл на сторону Шульца. Мурка переходит к Шульцу, сидевшие поднимаются на ноги и все четверо партизан встают перед разведчиками дугой. Автоматы навскидку, у троих немецкие.

— Дело серьёзное..., — слышен голос Кержака, за спинами партизан появляются двое наших разведчиков – Кержак и Шишарик с автоматами наготове.

— Переиграли вчистую... Вижу, что разведка! — тушуется партизан военной выправки, командует своим, — Всё, спрятали мушки, говорить теперь будем...

— Я предупреждал, что не простые люди..., — подтвердил выживший. Партизаны опустили стволы, разведчики последовали их примеру. Со скрываемой опаской стоят против друга.

— Нам нужен ваш непосредственный командир, согласовать дальнейшие действия, — объяснил Мурка.

— Топать к нам не близкий путь? — предупреждает партизан военной выправки.

— Не впервой..., — откликается Кержак.

***

Место дислокации партизанского отряда выдавали землянки, разнесённые друг от друга пара шалашей и навесы из ветоши. Из-под одного из навесов заброшен на дерево провод – антенна радиостанции. В неглубоком капонире под маскировочной сетью дымила армейская полевая кухня, вместо колёс стоявшая на толстых чурбаках. Возле кухни повариха, на подхвате подросток, старик рубит полешки. Тут же длинный табльдот на десяток едоков, по обе стороны самодельные лавки. Две безлошадные подводы. Партизан в военной форме или гражданских одеждах  в поле видимости немного, некоторые пристально рассматривают разведчиков и молча продолжают свои занятия.

— Чисто тут у вас? — замечает Мурка партизану, ведущему группу.

— Командир наш из военных, отряд держит в строгости, — не юлит ведущий. Группа проходит к одной из землянок.

— Обождите здесь! — останавливает группу ведущий и спускается в землянку. Обстановка не особо напряжена, отряд занимается рутинными делами.

Накануне выживший партизан прерывает паузу:

— Есть сибиряки среди вас?

— Сибирь большая, — спокойно отвечает Мурка.

— С Барнаула я?! — продолжает партизан.

— Соседи, значит... я с Ново-Николаевска родом, — отвечает Мурка.

— Так уж давненько Новосибирском зовут? — недоумевает партизан.

— Так и уехал я чёрт-те когда?.. — подзуживает Мурка.

— Отож как, дела..., — радуется выживший. В этот момент из землянки выглядывает ведущий, приглашает войти.

— Техник, со мной, — приказал Мурка Кержаку, а другим: — Покурите пока тут...

Партизаны достали кисеты, крутят самокрутки, предлагают разведчикам, те отказываются. Один закуривает сигаретку, веет трофейным ароматным дымком.

— Трофейные будете? — тянет партизан, — Я тоже самосад не люблю...

***

Достаточно просторная притемнённая землянка, похожая на врытую в землю избушку. Дневной свет проникает в неё через сквозные горизонтальные щели под кровлей. Не горящая печурка, два лежака, в центре деревянная подпорка потолка, вокруг неё приделан стол. В качестве стульев колоды. Человек в форме офицера Красной армии без знаков различия, в лёгкой тужурке поверх гимнастёрки – встал навстречу разведчикам.

— Командир отряда Бугров Андрей Викторович! — представился человек, — В недавнем прошлом служил в должности командира роты... одиннадцатая стрелковая дивизия.

— По расположению видно – порядок военный, — похвалил Мурка, подал руку: — Арефьев Юрий Анатольевич.

Бугров представил партизана военной выправки:

— Это Чаннов Сергей Петрович – заместитель, начштаба и прочие службы в одном лице...

— Ты понимаешь, Андрей Викторыч, — отмёл вопросы Мурка, — Вскрытие отряда осталось в рамках моих полномочий, но большего не требуй...

— Как скажешь..., — ответил Бугров, — Пожевать чего хотите? Или может шнапса за знакомство?

— Шнапс с удовольствием... после завершения операции, — отнекался Мурка, — А бойцов моих покормить можно...

— Про шнапс ловлю на слове... садитесь..., — предложил Бугров, — Сергей, распорядись кухарке разведку покормить...  а нам чаёк для разговора...

— Техник, передай нашим, чтобы подкрепились, — Мурка отправил Кержака наружу.

***

За уличным табльдотом под брезентовым навесом сидят трое разведчиков, знакомый сибиряк, некий хмурый партизан молчком и подросток. Едят из добротных алюминиевых мисок, присматриваются, ведут разговор. Возле стола копошится ещё не старая женщина.

— Ешьте, гости дорогие, — приговаривает повариха, — Подложу ещё черпачок, коли мало будет...

— Вкусная у тебя перла, мать. Бульоном наваристая, мяса богато..., — хвалит Шульц.

— Ребята наши трофея натаскали, — хвастает повариха.

— Обоз немецкий потрепали... жаль, меня там не было..., — встрял сибиряк, — Подложи мне чуток на росток, тёть Маш...

— Ешь на здоровье, касатик, ешь…, — пожелала повариха и шлёпнула половник.

— Где же ты был, сибиряк, пока обоз щипали? — спрашивает Шишарик.

— Нас в тот раз не взяли, а мне так хочется пистолет добыть... хоть бы немецкий...

— Давно партизаните? — Кержак, как бы между делом, призвал к разговору партизана молчуна. Молчун сначала был готов ответить, но передумал и продолжил скоблить миску.

— Мы только недавно к отряду прибились. Батальон наш разбили в марте, многих тогда взяли в плен, четверым удалось драпануть из колонны... А вчера погубили дружков моих с батальона..., — вместо молчуна в сердцах ответил сибиряк и отодвинул недоеденную миску.

— На первом же задании погибли? — уточнил Шульц.

— Да како задание? Так... в наблюдение, в разведку вроде как отправили, — посетовал сибиряк, — Мы дойти-то не успели, как нарвались на пулемёты...

***

В землянке командира партизанского отряда на столе разложена карта, над ней нависают Мурка, Чаннов и Бугров, планируя дальнейшие действия.

— Карта вижу трофейная? — замечает Мурка, рассматривая топонимы на немецком языке.

— И советская есть, да истрёпана – повидала своё, —  выдаёт Чаннов, — Достать?

— Не столь важно, — остановил Мурка, — Разберёмся...

— У нас всякого трофея..., — говорит Бугров, — Тыловое обеспечение у немца поставлено чётко, охрана лишь последние месяцы усиливается. Раньше одной машиной возили, в ней два бойца в кузове, сейчас колонну броневиком сопровождают.

— Иначе, скукожились бы ещё в прошлую зиму..., — поддерживает Чаннов.

В землянку вошла повариха с чайником и бумажным пакетом с сахаром.

— Чаёк поспел и сахарок вам вприкусь... Куда поставить?

— Поставьте на свободное место... и не мешайте нам, — жёстко выпроводил её Бугров. Кухарка, покорно следуя указаниям, оставила, что принесла, и спешно удалилась.

— Лады, давайте перейдём сразу к делу... Вот аэродром, — не замечая излишнего официоза командира партизанского отряда, Мурка ткнул пальцем в карту, — К нему подходит железнодорожная ветка...

— Знаем такой объект, — подтвердил Бугров, — Охранение там будь здоров...

— Сведения у нас собраны такие: к одному из эшелонов с пленными в Германию должны подцепить дополнительный вагон со спецгрузом...

— Что за груз уточнения будут? — перебил Чаннов.

— Агентурные архивы подполья оккупированных территорий... и личные дела активистов партизанского движения. Тринадцать ящиков..., — выдал Мурка.

— Немного ли будет груза на вас... четверых-то? — заметил Бугров.

— Со мной усиленный отряд, люди изучают подступы.

— Транспортные узлы у немцев под охраной... наскоком не возьмёшь? — предугадывает Бугров.

— Вагон дойдёт до разъезда, — Мурка ткнул пальцем на пометку железнодорожного разъезда возле аэродрома, — Отсюда груз должны переправить на аэродром и дальше самолётом. Не думаю, что вагон погонят отдельно...

— Как же тогда? — спрашивает Чаннов.

— Полагаю, разгрузятся и повезут автотранспортом под охраной. Нам это как раз на руку... отбивать планируем по дороге, где и будет нужна ваша подмога, — заканчивает Мурка.

— Сколько времени на раздумья?

— Если немцы не допустят проволочек, надо быть на месте уже завтрашней ночью под рассвет...

— Хорошая у вас агентура..., — рассудил Бугров, — Понимаю, в немецких штабах внедрена?

— Это не моего уровня знания... Мои задачи на земле..., — коротко ответил Мурка.

— И то верно... выше головы не прыгнешь, — отстал Бугров, — Где назначим место встречи отрядов?

— Смотрите, где предлагаю объединиться..., — склонился над картой Мурка, — Ранним утром послезавтра...

***

Из землянки вышли Мурка, Бугров и Чаннов, прощаются и как-то сухо пожимают руки.

— Оговорили вроде всё... Встретимся как условлено, Андрей Николаич? — прощается Мурка.

— Пожелаем нам удачи, — поддерживает Бугров.

— Про отряд ваш нет сведений в штабе фронта – де;ржите связь с кем-нибудь? — напоследок спросил Мурка.

— Связи нет..., — отрицает Чаннов, — Станция молчит. И ремкомплекта не ожидается.

— Оставим вам тогда свою... по удачному исходу дела..., — подбодрил Мурка.

— Это нам будет кстати..., — успевает сказать Бугров.

Отобедавшие разведчики присоединились к командиру и беспрепятственно уходят в лес.

***

Разведгруппа, Тихон и Матвей снова в сборе на зимовье. Тихон по-хозяйски копошится у печи.

— Не отдам свою коробейку, — смеётся Клюква, надевая наушники.

— Вроде партизаны и партизаны, а присмотрись – инаковые люди! Неприязнь к ним появляется по наитию, — выговаривается Шульц. — Что-то есть в них отталкивающее...

— И мне неосознанно жутко было... Вроде и страха такого уж обезоруживающего не было, а поджилки тряслись в опаске как в детстве, — договаривает Кержак.

— Смотрят зло, следят за каждым шагом, в морду дадут того гляди... не покорёжатся…, — поддерживает Шишарик.

— На контакт не идут, сторонятся, как прокажённых..., — добавляет Шульц.

— Со стряпухой обходятся как с прислугой – по-барски, что ли? — вспоминает Мурка, — И вот ещё что непонятно: они говорят, что связи нет, а на дерево антенна раскинута?

— Харча у них на три армии..., — дополняет Шульц.

— А вот от тёти Маши-стряпухи и мальчонки её теплом домашним веет, — говорит Кержак, — Простые они и повадками выделяются ото всех...

— И сибиряк душой отрыт, ни поведением, ни гонором не давит. Боевой парень, кстати, гранату у него вчера еле из руки вырвал?! — дополняет Шульц.

— Мешанина получается, поди разберись. И складывай не складывай, а гнильцой после встречи с этими партизанами пованивает..., — задумывается командир.

Клюква снимает наушники:

— Товарищ командир, мне есть что доложить...

— Говори, не тяни, — как обычно торопит Мурка.

— Прошлый раз попала на странный радиообмен немцев. Говорили открытым эфиром, что на озеро прилетели гуси, хотят отловить и устроить знатный обед. Я не придала значения, но сейчас на той же частоте передали, четверых во главе с вожаком приручили. Понимаю теперь так, что молва шла по наши души, товарищ командир?

— Негоже, едрёна мать, моих котят гусями называть? — не выходя из раздумий, отшутился командир.

— Почему же отпустили безо всяких? — гадает Шишарик.

— Им весь отряд нужен... Хотят всю гусиную стаю на жаркое целиком пустить, иного объяснения не вижу..., — рассуждает Кержак.

— Многого им наплёл, командир?

— Врать пришлось так, чтобы самому себе верить... и, по-моему, поверили. Слежку за нами не выставили, ноги не пустили, значит, понимаю, что поверили! Или стараются так хорошо свою роль играть! — объясняет Мурка и переводит взгляд на Барчука, — Что у вас?

— Лазейку Матвееву расширили, вход снаружи замаскировали. Внутрь пока не полезли, чтобы не шуметь и лишнего не наследить...

— Отлично... Буквоед? — Мурка смотрит на Буквоеда.

— Разобраться надо, — отвечает Буквоед, — Пленных на развод самое большое тридцать шесть человек выводили. Не измождённые, хотя наповид затасканные. Понятно, что разнорабочая сила для обустройства объекта. За ними двадцать четыре полицая следят и не сильно-то зверствуют. Плюс механизированная рота немцев, неизвестно пока чем занятых, кроме как доставки грузов и охраны периметра... А охранение по всей этой богадельне странно, скажу так, поставлено...

— Обоснуй, — попросил Мурка.

— Берут одного пса из четырёх и идут на обход. Полный круг выходит от двадцати до тридцати минут, пса на место, сами в караулку. Так каждый час, и другого присмотра за подступами мы не заметили... Оставшиеся полчаса тишина стоит такая, хоть строем заходи...

— Что мыслим на этот счёт? — обратился Мурка ко всем.

— Не боятся они ничего – значит, скрытый уровень охраны имеют? — гадает Шульц.

— Растяжки сигнальных ракетниц и проводок невидимый. Задень, и сирена взвоет? — предполагает Барчук.

— Заминированная полоса вдоль периметра имеется, а может и всё это вместе, — дополняет Кержак.

— Проверить надо..., — завершает Мурка.

Тихон ставит на стол котелок, рядом кладёт мягкий зеленоватый сгусток с какого-то варева размером со сливу:

— Взвару отпарил на пёсий сво;рот, а вона на погану ямь...

— Кержак? — Мурка просит Кержака сказать понятнее.

— В котелке отвар горечных трав из вида волчьих ягод. Народное средство от псовых. Сполоснёшь отваром руки, окропишь одежду – ни одна собака пасть не разинет. И даже самая дрессированная. А сгусток этот... как же сказать одним словом... отрава лёгкая, но сильный понос вызывает...

— Отрава-то зачем? — удивляется Клюква, никто из разведчиков ей не отвечает.

— Мысль твою разумею, Тихон..., — после недолгого раздумья проговорил командир и обратился к Матвею: — Матвей, приказывать тебе я морального права не имею, но... хватит ли твоей смелости пробраться в логово врага?

***

Утром Матвей с Тихоном отправились в лес. Идут как в былые годы, Матвей вместо Кержака вопросами донимает.

— Тихон, а как ты знаешь, куда идти надо?

— Охо-хох... Кержак приметки навёл, по ним путь держу...

— Что за приметки такие?

— Де дубок, де трясинка, де осока, де травинка...

— Как это всё запомнить можно?

— Глаз познал, и разум примет...

— Ничего не понял... Далеко ещё идти-то?

— Охо-хох... чай дошли уже-ть..., — Тихон повёл носом, — На кашицу поспели враз...

— Тихон, а где тут трясинку-то сыскать?

***

Лагерь партизан. Из леса на сторожевой дозор выходит Матвей: насквозь сырой, грязный, чумазый. Его задерживает один из стоявших в дозоре партизан:

— А ну, стой, собачонок! Подходи-ка сюда...

— Бить не будешь? — шмыгает носом пацан.

— Своруешь чё – отожгу кнутом, а так не бойсь...

— Я есть хочу, дядь... воровать не хочу...

— Липич, не прогляди собачонка, — партизан призвал на помощь другого, — Доложить схожу...

***

— Командир, там малолетний оборванец годков десяти с леса вышел. Еду просит, сам чумазый весь как из болота вылез. Привести или может отвадить? — предложил партизан, докладывая в командирской землянке.

— Не трогай, приведи-ка его сюда... Посмотрим, что это за гость к нам ни с того ни с сего пожаловал? — приказал Бугров.

— Сергей..., — Бугров обратился к Чаннову, когда дозорный вышел из землянки, — Может так сойтись, что парнишкой этим разведка проверяется. Уж больно как-то вовремя не вовремя он тут появился – как думаешь?

— Если так, тогда наблюдение должны вести. Камуфляж у них первоклассный, кстати сказать, с десяти шагов можно от куста не распознать? — гадает Чаннов, — Пацанёнка надо правильно принимать...

— Меня преследует чувство, что водят они нас за нос... Но если легенда, то складная, и в чём подвох – пока не понимаю?

— Позиции наши по плану операции определены, по рукам с ними стукнули, идти на встречу придётся...

— Свяжись с куратором, выскажи сомнения... а я пацанёнком пока займусь...

***

Дозорный завёл Матвея в командирскую землянку. Чаннов осмотрел мальчишку с ног до головы, ухмыльнулся, жестом показал дозорному удалиться, и вышел следом.

— Кто ты, парень? Откуда вылез? — усмехнулся Бугров.

— Из болота, сам видишь, — шмыгнул Матвей и грязным рукавом вытер под носом.

— Вижу, что не с чистой кроватки... Имя у тебя есть?

— Славка... Ютино;в... ищу партизанов...

— И зачем тебе нужно партизанов? — продолжал усмехаться Бугров.

— Мамка велела тикать до партизанов, тиснула с вагона.

— Как это – тиснула?

— В Германию нас в одном вагоне повезли... я и сиганул с поезда с мамкиной руки...

— Беглец, значит? И давно так бегаешь?

— Дядь, дай поесть, живот болит... и спрошай, что хошь...

— Ну, хорошо..., — согласился Бугров, — Видел в расположении нашу кухню? Беги, дам команду накормить тебя до отвала... Но потом расскажешь всё подробно, понял?

— Как не понять? Вот поем, а тама хоть спрос, хоть привязь на соломке..., — обрадовался Матвей.

Бугров вывел парнишку из землянки, передал партизану:

— Веди этого беглеца на кухню, пусть накормят… И глаз с него не спускай!

Матвей сделал вид, что сказанное пропустил мимо ушей.

***

Спустя недолгое время, в землянку командира партизанского отряда явился партизан, которому было поручено проследить за Матвеем.

— Не уследили, командир, — доложил партизан Бугрову, — Пожрал собачонок, вижу, млеет ко сну. Отвернулся по нужде, а он и убёг, никто не заметил как...

— По лагерю мальчишка ходил? С кем-нибудь из отряда контактировал?

— К лагерю интереса не явил... С сибирячком пригретым рядом всё пасся... два раза подходил к кухарке за добавкой... и вроде бы как всё на том?

— Будем полагать, действительно голоден был? — обернулся к Чаннову Бугров, — Простой залётный, как ты думаешь, набил живот и тикать?

— Вернись на кухню, скажи, чтобы обед сегодня готовили плотный, — Чаннов дал знак партизану выйти, и после паузы ответил Бугрову, — Пусть бежит... свою задачу, если таковая была, мальчишка всяко выполнил...

— Что имеешь в виду? — переспросил Бугров.

— Залётный – и чёрт бы с ним, а если заслан? Рота радиослежения засекла вчера вблизи аэродрома сигнал транслятора. Работал он в эфире недолго. Поступила команда на перехват и задержание, но стычка произошла с нашими же прикормышами из беглых солдат. Куратор предположил, что диверсионная группа наблюдала бой, уверился в целесообразности контакта.

— Не зря, выходит, их сразу на месте не прикончили? — предположил, Бугров, — А что по поводу объекта нападения... архивов этих... – информация подтвердилась?

— Куратор отослал запрос руководству, но думает, наша извечная бюрократия между службами скорого ответа не даст. Действуем согласно договорённостям с разведкой, а отношение к пацанёнку примем за лишний козырь к доверию.

— Не побили, накормили и в погоню не бросились?..

— Истинная правда, гер Андрей, — засмеялся довольный Чаннов, — Правдивее только пропаганда господина Геббельса!

***

— А несложно было! — радостно хвалился Матвей разведчикам, когда вернулся с Тихоном на зимовье, — Я даже трусил как-то смело!

— Молодец, кавалер... а без боязни только еловые шишки сшибаются..., — похвалила Клюква.

— Как всё прошло, сказывай, — попросил Мурка Матвея.

— Солдата по вашим приметам сразу узнал... как остались с ним за столом одни, передал, что было велено...

— Как он реагировал? — спросил Мурка.

— Задумался... но выдавать не стал...

— Значит, принял к сведению, — резюмировал Мурка.

— Я говорил – парень сметливый, по сути решительный, хоть и не сдержанный, — добавил Шульц.

— Сдержанный, раз Матвейку не сцапал и теми же ногами не побежал докладывать? — поправил Буквоед.

— Видимо сам догадался, что с партизанским отрядом не всё гладко. Больше на банду похож, хоть и поставлено всё строго... С Тихоновым варевом как дела? — продолжил Мурка.

— Отраву эту подбросил в общий чан в похлёбку... с первого подходу не получилось, пришлось за добавками ходить... с одной тарелки от пуза наелся, а тут аж три пришлось заталкивать, — со смехом поведал Матвей.

— Отрава твоя быстрого действия? — Мурка посмотрел на Тихона.

— День обеспечен более-менее спокойный, а ночью или к утру... просрутся всем отрядом! — вместо Тихона ответил Кержак. Довольное хихиканье Тихона оказалось заразительным.

***

Вечереет. На дальность наблюдения к немецкой базе выходит разведгруппа.

— Рассредоточились по трое, интервал тридцать метров, — даёт указания Мурка, — Тихон, Клюква, со мной, Матвей с Кержаком. Работаем по первому варианту...

Разведчики разошлись, разобрали позиции в зоне видимости друг друга. Кержак, Буквоед, Шишарик и Матвей лежат в ложбинке за бугорком, просматривают базу со своей позиции.

— Кержак, что такое первый вариант? — досаждает Матвей.

— Слежение за объектом до подачи сигнала... Как в прошлые дни, ждём развития событий и команды...

— Чьей команды? — переспрашивает Матвей.

— Мы люди военные, парень... команды командира...

— Или принявшего командование при его неспособности к руководству, — добавил Буквоед, — Главное, чтобы пользовался уважением и доверием.

— Значится, действуете по обстановке – я правильно понимаю? — уточнил Матвей.

— Мы и забыли, чей ты сын, — улыбнулся Шишарик.

— Правильно, Матвей, по обстановке, — ответил Кержак.

— Мурке своему доверяете? — не унимается Матвей.

— Без доверия в разведку лучше не ходить, — отвечает Буквоед. — А Мурке не просто доверяем, а ещё уважаем... потому что решителен он на всякие дерзости и за нас всегда горой.

— И ко всему ума палата… Как говорит о нём начальник разведшколы: не голова, а неиссякаемый источник наглости, идей и прозорливости! — дополнил Шишарик.

— Не раз за линию фронта с ним ходили, Мурка доверяет каждому из нас, каждый из нас доверяет ему..., — закончил Буквоед.

***

На дальней позиции Шульц, Барчук и Цыган.

— Василич опять что-то мутит, пока не понимаю что? — сетует Барчук.

— Ты в дозоре видимо стоял, когда он план раскладывал? — спрашивает Шульц.

— Видимо так..., — отвечает Барчук.

— Нет, мы с тобой в это время подвалами лазали. Заряды ставили, часики включали..., — напомнил Цыган.

— Тогда слушайте расклад..., — сообщает Шульц, — Бомбометание по базе намечено на пять тридцать утра...

— Знаем, это время мы на взрывателях выставляли..., — уточнил Цыган.

— Начальная задумка была пленных отбить, к назначенному времени от базы как-то отвести, — продолжил Шульц, — Для чего и хотели привлечь партизан...

— Ложники оказались, и теперь как? — додумал Барчук. 

— Теперь я тоже мало понимаю, что решил командир..., — подтверждает Шульц, — Но чего-то выжидает. Надумал себе на уме и молчит, тихушничает, боится спугнуть что ли?..

— И когда это он суевериям стал доверять?

***

Вечереет, но достаточно светло. Место дислокации ложного партизанского отряда проглядывается хорошо. Из командирской землянки выходят Бугров и Чаннов. Чаннов отсылает одного из подчинённых, стоявшего возле землянки:

— Матюшко, труби общий сбор!

Матюшко побежал по лагерю, оповещая тройным свистком. Из землянок, шалашей и навесов повылезали партизаны, все в гражданских одеждах, встали общим строем в три ровных квадратных подразделения.

Чаннов, стоявший с Бугровым перед строем, командует:

— Отряд, стройсь! Смир-но! Вольно...

— Все выспались? Разведчиков в нашем лагере вчера все видели? Нам предстоит операция по захвату их диверсионного отряда, для этого слушайте задачу...

Не успел Бугров договорить, из строя выбежал боец и без спроса бежит в кусты. Его провожают недоумённые взгляды остальных. Бугров не успел продолжить, ещё два человека повторили действия первого. По строю прокатился смешок.

— Отойду на минуту, Андрей? — шепнул Чаннов и так же скоро убежал, не получив согласия.

— Нам предстоит выход..., — едва все успокоились, продолжил Бугров, как в кусты сорвались ещё пара человек.

— Стоять... всем стоять! — орал Бугров, люди его не слушали. Первые выходили из кустов, оправляя одежды, убегали другие. По двое, трое, четверо... Строй смеялся, редел, восстанавливался и снова редел.

— Не понимаю, что за чертовщина тут творится? — закричал Бугров в сердцах.

— Надо думать так, с отрядом случилось массовое отравление, командир? — предположил подошедший Чаннов, затягивающий ремень портупеи.

— Гринчук, бегом на кухню. Тащи сюда кухарку! — подумав, крикнул бойцу Бугров.

— Её нет при кухне. И вообще нигде не видно, — доложил Гринчук, не выходя из строя.

— Сбежала что ли, падла? Сергей, срочно найди связиста, — приказывает Бугров Чаннову, — Пусть передаёт куратору: отряд выходит из операции!

— Причину называть? — уточняет Чаннов.

— Соври что-нибудь правдивое, ситуация-то необычная? Погорели или ещё что придумай..., — в этот момент командир срывается с места и тоже бежит в кусты, а эхо разнесло по лесу его истошный крик, — Собачонок, сука-а-а!

***

1932 год. Деревенька Невейкин Ложок. Колодец-журавль на площади. Приодетый в местные одежды молоденький Кержак погружает в колодец опускной шест с ведром. Достаёт до воды, неумелыми движениями кое-как зачерпывает и выводит ведро к оголовку колодца. Сзади подходит девчонка одного с ним возраста и роста. Понёва, косынка, на плече видавшее виды коромысло с меньшими, чем обычно, деревянным бадьями.

— Ты ен ли Филинов Кержак? — будто не ведая, заводит разговор девчонка. 

— Я Кержак..., — смущается парень, — Тихон так назвал, когда в лесу нашёл, а у тебя имя есть?

— Любавка, — нисколько не смутилась девчонка, — Чудно; зычешь... по и;ншему...

— Вот и Тихон говорит по и;ншему, а всё одно понятно?

— Поче;рпнешь водицы?

— Почерпну... чай не трудно..., — поддался Кержак и разлил опускное ведро в её бадьи.

— Благость те, — поблагодарила Любавка, ловко подцепила коромыслом бадьи и пошла восвояси. Сделав пару шагов, словно оступилась, поставила бадьи на землю, и достаточно слышно пролепетала, — Ой... аки ж болестно-то...

— Могу помочь вёдра донести? — отреагировал Кержак.

— Ай, не примай за тяготу, млад..., — Любава опёрлась на коромысла, давая понять, чтобы Кержак помог с доставкой воды до дома... Кержак взял вёдра в руки, и они пошли. Любава прихрамывает и опирается на коромысло.

— Ох и у;шлая Нечая нашева любимка... Приворотит сыне, очнуться не успем..., — пробормотала Флёна, наблюдавшая эту сцену издали, — Иен к радостям пусть буде...

***

В это время на немецкой базе тянулся рутинный вечер. Солдаты с надзирателями стоят кружком, курят, смеются, трое немцев метают ножи в щит, человек десять гоняют мяч. Пленных в расположении не видно. Под навесом фривольно сидят за столом офицеры вермахта от лейтенанта до майора. Без фуражек и портупей, в расстёгнутых мундирах, перекидываются в карты на пару. С другого края стола на скатёрке сервирован ужин: графинчик с алкоголем и какая-то закуска.

Находясь с группой в ложбине, Мурка наблюдает эту картину в бинокль. Видит, как игру офицеров прерывает солдат, зигует, что-то видимо докладывает. Майор откладывает карты, сидит в задумчивости.

— Дедушка, а свой дом... жена у тебя есть? — спрашивает Клюква у Тихона.

— Охо-хох... Чай, аки же?

— Дети, наверное, выросли, а внуков много?

— Аки пе;рстов, — ответил Тихон и показал две пятерни.

— Богат ты, Тихон приплодом-то..., — похвалил Мурка, — Парни? Девки? Всех помалу?

— О;трочица от Кержака, а ишшо внучатки до;чёвы...

— У Кержака есть дочь? — изумилась Клюква.

— Твоя праведа, девица...

— В личном деле Кержаев бездетен, — Мурка отнялся от бинокля, — Или скрывал по какой-то причине?

— Ушёл с деревни, не народи;лась эвна...

— Не знает, получается, что дочь у него есть? — наседает Клюква, — А почему тогда ему не расскажешь?

— Чай, Нечай велел вумолк таить...

— Суровые у вас нравы, Тихон, — Мурка снова прильнул к биноклю, — А открыться надо бы... И ты его сыном, и он тебя отцом величаетесь – негоже такое таить?

— Ай..., — замялся Тихон, — Слово нейму, аки зычеть?

— Давай я расскажу, дедушка? — загорелась Клюква.

— Поведай, коль не чураешься, — согласился Тихон.

— Клюква! — строго сказал Мурка, — Не терпится тебе, чую? До конца операции Кержаку ни слова! Чтобы в облаках не витал... Вопросы есть? Вопросов нет!

— Так точно, товарищ командир... я с вами согласна…

***

Лето 1935 года, деревня Невейкин Ложок. Утром к дому Тихона подошли три девушки, одна из них Любава – все в расписных сарафанах, в расшитых цветной нитью повойниках. За девушками увязался паренёк в красных сапогах, нешироких штанах, в накидной расшитой косоворотке, подпоясанной шириной с ладонь атласным ремнём, на блестящей медной бляхе рельеф солнца. Возле крыльца копошится с веником Флёна.

— Здраве те, Флёна..., — приветствует Любава.

— Здраве и вам, молодицы, — разгибается Флёна, — А-ба, Любавка краса-те кака восстала?..

— Кержака хотим заять в людски гуляния на Кодочих Гарях? — зардела Любава.

— Далёко-ть... По малину чай оне с Тихоном подались, — ответила Флёна и, разглядывая девушку, развела руки, — А ну, вскружи... полюбо глянуть...

— Полноте те, Флёна..., — радостно закружилась Любава, — Поди как обернутся, пусть Кержак выйдет ко вра;там нашим. Обождём яво там...

— Скажу, ве;сничка моя, — любуется Флёна, — Не стаю;...

***

Вечером на большой поляне возле неширокой реки с песчано-коричневой водой собралось множество людей разного возраста, в основном молодёжи. Идёт подготовка к народным гуляниям. Парни занимаются дровами, на прошлогодних огневищах наводят жерди на большой костёр. Вокруг большого валуна готовы к запаливанию три малых костерка под чугунные чаны объёмом с ведро, поодаль под соломенное чучело. Девушки плетут, или уже с венками на голове. Женщина-ведунья сидит на круглом половике, рассортировывает вокруг себя кучками травы и цветы, которые подносит молодёжь. Трав так много, что женщина скрыта ими по пояс.

Костры собраны, парни несут из речки воду в чаны. Любава отрывает Кержака от сбора костра, отводит в сторону.

— Вопервой-те в гуляния наши вхож, друже мой? — кружит Любава вокруг Кержака.

— Тихон приводил смотреть, но одного на гульбу пока не отпускал...

— Так нет тут нонче Тихона-те? — Любава нежно берёт Кержака за руку, — А осмелишься Ма;ренку вперескочь?

— Не из трусливых я..., — отвечает Кержак и крепче берётся за руку Любавы.

Молодёжь собирает вокруг огневищ малый хоровод, девушки начинают подвывать односложную мелодию, хоровод приводится в движение. К чанам идёт парень с небольшой металлической болванкой и пучком сухой соломы. Ведунья с тремя большими пучками свежих трав и соцветий ждё возле большого костра. Парень высекает болванкой из валуна искры на солому, она загорается. Первым делом парень идёт и поджигает большой костёр с чучелом, ведунья в это время голосит:

Кремя-камень сыпет пламень... Пламень Ма;рену займёт...

Ночь воявит силу травен... Жать в закро;мы принесёт…

Взвивается пламя большого костра, девушки воют громче, парни подвывают. Ведунья с первым парнем идут к малым кострам, по очереди их поджигают, она крошит траву в каждый чан. Как только все костры разгораются, хоровод перестраивается и кружит уже траекторией восьмёрки – вокруг основного костра по солнцу, вокруг трёх малых костров против солнца. Когда чаны начинают парить, из хоровода по одному и парами выходят участники, ведунья потчует всех взварами, зачерпывая взвары большими деревянными черпаками.

Кержак и Любава рука в руку кружатся в хороводе. Любава тянет Кержака к ведунье, та пристально их осматривает, отводит к одному из чанов и, разбавляя чистой водой из ведра, подаёт полный черпак взвара:

— Пейте в полно-ть взвары травен...

— Примай, как муже... и мя о;ставь на малость... — Любава уступает начать Кержаку, он отпивает большую часть черпака. Любава допивает и снова втягивает Кержака в хоровод.

Сумерки, чаны пусты, откатаны в сторону. Возле головешек копошатся отроки. Чучело догорает, большой костёр обвален до возможности через него прыгать. Первый парень прибил дымящие головни, подняв в небо большой вихрь искр. Часть молодых девушек подожгли прутики и лучинки, пошли к реке пускать их по воде, воткнутыми в свои цветочные венки. Молодёжь постарше оживилась и снова закружила кольцо хоровода. Любава потащила Кержака прыгать через костёр:

— Николе не отпущу тея боле! — крикнула Любава.

— Что с тобою, Любава? Не в себе как?

— Я всегда с тобою, любый мой..., — не отпускает Любава, — Де;ржи крепше мя...

Молодые перепрыгнули костёр, дав гуляниям новую забаву. Молодёжь расхрабрилась, начала подступать и прыгать через костёр, оживлённый хворостом и несколькими пламенем занявшимися полешками. Прыгнув ещё пару раз, Любава утащила Кержака к берегу реки. У костра раздался вой ведуньи:

Омовенье дух ожи;вит... Телеса овеет мга...

Омута волна возымет... Расплескает жемчуга...

Або девицы с венками... Свели суженых с собой...

Або чады нарождались... Житиё текло рекой…

Молодые подбежали к реке, Любава скинула с себя верхнюю одежду: 

— Слухал, любый мой, чем ведунья узы крепит?.. Житиё течёт рекой...

Оставшись в одной сорочке, Любава зашла в воду по пояс. Окунулась до плеч, мокрая сорочка облепила прекрасные девичьи формы. Любава поманила Кержака и пустилась вплавь.

Кержак тоже скинул свои одежды, оставшись в одних подштанниках, пустился вдогонку. Далеко за нашими героями среди огоньков окуналась в воду другая молодёжь.

***

1942 год. На базе вдруг началось шевеление. Немцы забегали, быстро погрузились на технику, прихватив двух собак из четырёх, общей колонной вышли с базы. На территории остались несколько полицаев из надзирателей, лейтенант с тремя солдатами на въезде и двое при оставшихся собаках. Двое полицаев провели человек десять пленных в барак к остальным, барачные ворота закрылись, на базе стало тихо.

Мурка собрал разведчиков в одном месте:

— Итак, разведка... смотрим вверх... Что видим?

— Не темно, а звёздно, — поддался на уловку Цыган.

— И звёзды низкие... рукой можно достать..., — дополняет Клюква.

— Дённица на Колотра;ва – в закрома приправа, — вставляет слово Тихон.

— Чего такое он сказал? — спросил Матвей у Кержака.

— Ранние звёзды на праздник Колотра;ва к обильным урожаям и полным закромам..., — опередил другие вопросы Кержак, — Исстари считается, до этих дней лечебные травы набирают силу, а после можно собирать и заготавливать. Кто этим живёт, устраивают гуляния с кострами, питиём отваров, омовениями в реках...

— Это что... Иван Купала что ли? — догадался Барчук.

— Как ни называй, люди Тихонова уклада жизни вкладывают в этот праздник свои понятия, — ответил Кержак.

— Хотел я лишь пошутить, что звёзды на нашей стороне! — раскрылся Мурка, — А вы уже и до старых преданий добрались?.. Церковь бы ещё вспомнили...

— Не добрались же? — поддержал Кержак, — Хотя, тот же Иисус родился под определённою звездой, и без нужного их построения ни одно изменение на земле не происходит...

— Даже ребята шутки припрятали, товарищ командир... Не слышно их..., — улыбнулась Клюква.

— Приуныли? — осмотрел всех Мурка, — Хватит лекций, ближе к делу... Основные силы с объекта ушли, осталось человек до двадцати... Если начнём тихо и с разных позиций – думаю, управиться нам более чем по силам...

— Так ты ждал... уйдут не уйдут? — удивился Буквоед.

— Ждал... Потому как всё для этого готовили, — заверил Мурка, — Звёзды вон подстроились, мысли напустили... Брызгаемся отваром Тихона и работаем по второму варианту...

— Голова у тебя, командир... варит за весь оперотдел, — похвалил Буквоед.

— Скажи спасибо преподавателю Кержака..., — отмёл командир, — Запало мне его высказывание про обстоятельства... Тихон, Матвей ждёте у тропы. Клюква, Цыган, Шишарик – ваши действия?

— За нами предположительно офицерское крыло основного здания, найти комнату связи и звукового оповещения и нейтрализовать персонал..., — за троих ответил Шишарик.

— Клюковка-то с вами пойдёт? Драться-то она умеет? — шепнул Матвей Шульцу.

— У нас боевая ягода... трёх репейников стоит, — в ответ улыбнулся Шульц.

***

Ночь. На немецкой базе безлюдно, над входами в здания и на столбах горят фонари освещения внутренней территории. Время от времени вкруговую обегает периметр луч прожектора, расположенного на вышке блокпоста. Между двумя рядами колючей проволоки по тропе, освещённой отдельной цепочкой фонарей, проходят два немецких солдата с собакой. Сворачивают за угол. В этот момент на тихом участке между опорных столбов разведчики подрезают с заграждения часть проволоки, бесшумно проникают на территорию базы, разделяются на две группы по три человека, расходятся к разным постройкам.

К торцевому окну основного строения пробирается Цыган. Клюква и Шишарик прикрывают его с углов здания. Цыган копошится возле узкой створки, ковыряет штапики и аккуратно выставляет наружу стекло. Просовывает руку к шпингалетам и полностью открывает раму. Даёт знак своим, и все трое пролезают внутрь.

***

Шульц, Барчук и Буквоед сидят за бочками, дожидаются возвращения обходчиков, те заводят собаку в клеть и заходят внутрь караульного помещения. Разведчики пробираются мимо собачьих вольеров – псы реагируют, суют носы между прутьев, водят ноздрями, но беззвучно провожают взглядами.

— Смарите, — шепчет Барчук, — И правда, что действуют народные отравы?..

— Не народные, а Тихоновы, — подзуживает Буквоед.

— Отрава подброшена лжепартизанам в общий котёл, а нам и собакам приготовлены отвары, — юродствует Шульц.

Первым вдоль стены идёт Шульц, едва подходит к двери, из караулки выходит пьяный полицай с папироской в зубах, винтовка за плечом. Разведчики приседают, полицай в стороны не смотрит, идёт к столбу освещения. Расстёгивая гульфик, чтобы помочиться, получает удар ножом в спину. Оседает на руки Шульца и уносится вне зоны освещения фонаря.

Снова открывается дверь, выходит второй полицай и тут же падает от удара прикладом в затылок. Его тоже оттащили в темень. По зданию проскальзывает луч прожектора, возле никого не высвечивает. Бездыханные тела полицаев были свалены за собачьими вольерами.

— Двое минус, — шепчет Шульц, — Теперь не оступиться бы внутри...

Шульц, Барчук и Буквоед пробираются к двери, куда вернулся патруль с периметра, приоткрывают, вслушиваются и проскакивают внутрь.

***

Полная луна, в отражённом её свете достаточно хорошо различима вышка с прожектором и пулемётчиком, у дороги будка КПП с одним окошком и дверью. Возле шлагбаума два немецких солдата. Кержак с Муркой таятся на обочине подъездной дороги недалеко от пропускного пункта на территорию. Ждут сигнал о завершении «тихих» действий группы.

— Кержак, приметил я по твоим рассказам, что Тихонову веру ты отличаешь от Агаповой?

— Агапа из старообрядцев, у них своё писание в ходу, а Тихон старовер... иными словами, солнцепоклонник, поборник старого, отмирающего уклада жизни – язычник...

— Разница в чём? Не одно и то же?

— Ну, как же? Старообрядцы живут по какому ни есть писанию... А Тихон..., — задумался Кержак, — Вспомни былины? Или те же пушкинские сказки... У каждой травинки-былинки и даже птахи лесной душа есть, разумение какое-то... С душами, ду;хами всего живого такие как Тихон и сообщаются. Причём не поклоняются, а событуют как бы на равных...

— Не беспокоя начальства по мелочам? — Мурка показал пальцем в небо.

— Точно улавливаешь, командир...

— Смотрю за тобой – выправка в тебе военная. Личное дело почему-то худенькое, а знания обстановки и работу с поступающими сведениями показываешь на порядок выше остальных... Спецорганы? — спросил Мурка.

— Инженер-топограф при штабе фронта. Сведений через отдел проходит много..., — ушёл от прямого ответа Кержак, — Данные об этой операции увидел и напросился в группу. Понимаешь, командир, кровь вскипела, пока топографию местности просматривал... Будто помянул кто, за струну нужную дёрнул, пальцем поманил... Ну, а леса, болота, трясинки, травинки-былинки и птахи залётные – моё это...

— Поминал тебя Тихон, так получается... Да и леса из детства не отпускают? — догадался Мурка. 

— Начальство так же думает, — поддакнул Кержак, — А как иначе, если лесное естество ощущаю вне ума? Я как Тихон... всеми чуйками в наитии, вижу то, что не каждый глаз заметит...

— С чуйками твоими понятно, но тут реальные пули посвистывают, помнишь? — поддел Мурка.

— В боестолкновениях участвовал с первых дней войны и в портки не гадил..., — раззадорился Кержак.

— Не кипятись... у меня нет причин тебе не доверять, — успокоил Мурка, сводя внимание к дороге, — Сколько тут метров? Метров с сотню навскидку? Времени тебе дойти к вышке будет меньше малого... На мне шлагбаум...

***

Неширокий коридор, по одной стене к открытой комнате подкрадываются разведчики, пробуя на открытие другие двери. Цыган с ножом, Клюква с пистолетом наготове, на стволе ПБС БраМит. Последним идёт Шишарик с ножом. Цыган проходит дальше за дверь, Клюква тянет левую руку к ручке, в тот момент дверь открывается, и нос к носу к ней выскакивает молодой, высокий, белобрысый унтер-офицер.

— Ульрих?.. — успевает взвизгнуть унтер-офицер, глядя в глаза Клюкве, но резко столбенеет. Цыган вынимает из его спины нож, немец оседает разведчику на руки. Цыган прислоняет немца к стене, вытирает нож об его обмундирование.

— Эх, Цы;ган..., — шепчет Клюква, — Старой девой с тобой останешься...

— Не трусь, Клюква-ягодка..., — улыбается Цыган, — Если Ульрих не согласится, сам женюсь!

— Живым возьмёте – уговорю..., — подмигнула Клюква.

Цыган с Шишариком прячут ножи, встают по обе стороны двери, из комнаты доносится немецкая речь, слышны шаги:

— Что там у тебя случилось, Макс?

Из комнаты выходит фельдфебель, его тут же скручивают, зажав рот, и кладут лицом в пол. Клюква проникает в комнату, готовая стрелять. Комната пуста. Возвращается в коридор, тычет немцу в голову глушителем пистолета и спрашивает на немецком:

— Ульрих, не закричишь, стрелять не стану – меня понял?

Немец закивал, Клюква дала знак освободить ему рот:

— Сколько человек в здании и где расположена комната связи?

— Радиорубка на верхнем этаже справа от лестницы..., — негромко ответил Ульрих, — Там лейтенант, с ним могут быть два шуцмана и один радист...

— Ещё кто-нибудь в здании есть?

— Никого... Роту потребовали срочно отправить в усиление аэродрома...

Клюква разогнулась, открыла рот, Цыган опередил:

— Ну что, согласился он… под венец?

— Он полностью мой..., — на русском ответила Клюква, — Ребята, радиорубка наверху справа, при ней может быть четыре человека... Офицера желательно брать живьём...

***

От другого строения, где орудовали Шульц, Барчук и Буквоед оторвались три тени и так же через окно проникли к первой группе разведчиков. Прошли коридором мимо мёртвого немца, подходят к лестнице и нос в нос сталкиваются с Шишариком, прицельно вскинув пистолеты.

— Шишарик, свои..., — сообщает Буквоед, — Как у вас?

— Пятеро по назначению, одного допрашивает Клюква.

— Веди..., — призывает Буквоед, — Барчук, прикрывай... 

Шульц, Буквоед, Шишарик поднимаются на второй этаж, проходят мимо двух трупов полицаев, проходят в радиорубку. В ней всего пара столов. На одном радиостанция, на другом коммутатор внутренней телефонной связи, рядом шкаф, пара стульев и ничего лишнего. В углу лежит бездыханный связист с наушниками на голове, тело лейтенанта на полу – оба с пулевыми ранениями. На стуле Ульрих с кляпом во рту, на втором сидит Клюква. Цыган в дверях: нос припухлый, из-под мочки уха потёк крови.

— Что тут у вас? — сходу спрашивает Буквоед, — В караулке мы прибрались, теперь чисто...

— Да вот... Клюква с женихом определиться не может..., — отвечает Цыган, каким-то светлым куском материи промакивая кровь под ухом.

— Много несогласных? — поддерживает Шульц.

— Этот фриц самый сговорчивый остался. Офицера хотели живьём взять, да слишком бойкий оказался..., — Клюква кивнула на Цыгана, — ...Ухо Цы;гану порвал да нос подбил... Давай хоть повязку наложу?

— Обойдусь, до свадьбы заживёт..., — парирует Цыган.

— Что жених говорит? — кивает Клюковке Буквоед.

— Вторая справа дверь коменданта. Два сейфа со строительными и прочими планами, во втором личные дела и документы личного состава... От второго дубликат ключа есть...

— Шишарик, смени Барчука, — распорядился Буквоед и перевёл взгляд на Шульца, — Андрей, Костя поднимется, пробуйте главный сейф расколдовать...

— Женя, — обращается Клюква к Буквоеду, — Отделение солдат оставили на усиление караула, они должны на другой стороне в солдатской казарме быть... Десять человек, если женишок мой не соврал...

— Хм... задача усложняется..., — задумался Буквоед, — Сейф вскроем, потом решим, как незаметно подойти...

***

— Через пять минут обход... От наших ни привета? — сверяя время, спрашивает Мурка.

— Шума нет, знай, не обнаружены, — рассуждает Кержак.

— Ты смотри, что творят? — Мурка обращает внимание на площадь между двумя удалёнными зданиями, которую пересекает строй из шести человек – три шеренги по два человека. В слабых отсветах фонарей видны кепки с козырьками и тужурки с белой повязкой на рукавах, какие носят полицаи. Мурка с Кержаком понимают, чётко в ногу, хоть и не парадным шагом площадь пересекают разведчики, переодетые в полицаев. Даже командир не сразу обратил внимание на ноги разведчиков – свет покачивающихся фонарей прекрасно подыгрывал камуфляжной расцветке комбинезонов.

— Наглость, говорят, города берёт, командир?

— Наглость наглости рознь... Так же ведь и дойдут, едрёна мать? — загорается Мурка, — Кержак, заходи от леса, с первым шумом работай по вышке на упреждение...

Немецкие солдаты, стоявшие у шлагбаума, отвернулись от подъездной дороги и безразлично смотрели на переодетых разведчиков, принимая их за вспомогательную полицию. Разговаривают на немецком и смеются:

— Странные у нас шуцманы. То пьют без меры, на ноги не поставишь, то вышагивают как на параде перед гауляйтером?

— Им, наверное, гер лейтенант устроил взбучку и отправил маршировать?

— О, да... это лучшее средство протрезветь...

***

Из постройки блокпоста вышел лейтенант, достал портсигар, закурил папиросу и спросил у солдат:

— Что тут у вас происходит?

— По всему видно, гер лейтенант отправил шуцманов оттачивать строевые навыки..., — откликнулся солдат с вышки, — Сейчас я вам подсвечу...

Солдат с вышки взялся за прожектор, но луч едва поймал разведчиков, уже входивших в казарму к немецким солдатам. Спустя толику времени, из казармы послышался глухой звук взрыва гранат, из окон выбило стёкла, донеслись очереди выстрелов автомата. Тут же из окна выскочил немец в нательном белье, из дверей казармы его добила Клюква.

Только зазвенели стёкла в окнах казармы, от Кержака на вышку блокпоста полетела граната, ударилась об опору навеса и отлетела на дорогу к охране. Взорвалась, солдаты с офицером, побитые осколками, попадали на дорогу, корчась  от боли. Мурка добил их издали автоматной очередью, чтобы не мучились. Солдат на вышке замешкался, на вышку залетела вторая граната от Кержака, раздался мощный взрыв, прожектор погас.

От барака с пленными отделились два полицая, но пробегая под светом ближнего к блокпосту фонаря, были поражены автоматной очередью Кержака. Всё затихло.

На середину площади под свет фонарей вышли Кержак с Муркой, к ним подошли остальные разведчики группы.

— Все целы? Ранения есть? — первое, что спросил Мурка.

— Все целёхонькие! Кроме одного рваного уха..., — отрапортовал Буквоед, — Самим не верится, как всё обошлось?..

— Цыган и Барчук, Шишарик и Шульц, рассредоточились в стороны..., — приказал командир, разведчики разошлись и приняли позы для стрельбы с колена.

— Остальные со мной к бараку..., — продолжил Мурка, — Представляете, Кержак-то наш весь блокпост в одиночку победил, едрёна мать!

***

Барак для пленных. Сумрачное и затхлое помещение без перегородок, по обе стороны деревянные нары, сколоченные в два уровня. Соломенные матрасы, обтянутые серым брезентом и похожие покрывала. Возле ворот самодельная печурка из старых кирпичей, рядом бак с водой.

Разведчики отомкнули внешнюю запорную поперечину, открыли ворота в барак. С лежанок встали и спрыгнули пленные рабочие. Вялые, испуганные, в грязной робе и в ботинках без шнурков, некоторые на деревянной подошве.

— Кержак, скажи что-нибудь, у меня как ком в горле..., — отвернулся Мурка, разглядев пленных.

— Товарищи! — зычно привлёк внимание Кержак, — Получилось так, мы вас освободили, но радоваться времени мало. Прошу всех выйти и выстроится возле барака, получите указания, чтобы остаться в живых и снова не быть пленёнными...

Пленные радостно загалдели, явили волю к подчинению, вышли к фонарям на площадь и привычно выстроились. Кто-то содрал с груди номер пленного.

— Товарищи, прошу внимания! — начал Мурка, — Номера до окончания операции с робы не сдирайте, будем по ним опознаваться, чтобы не стрельнуть невпопад. Нам с вами предстоит бой! На данное время решающий для всех!..

В момент строй оживился, все шептались и смотрели на подъездную дорогу. Ровно над дорогой повисла полная луна, окутанные её ярким отсветом по дороге к базе приближались силуэты старика с посохом и прозрачного подростка.

— О Господи..., — взмолился некто из строя, — Зна;мение Отца и Сына...

— За Отца и Сына, и Святого Духа не скажу..., — отозвался Кержак, — Но обратиться к вашим ангелам-хранителям предстоит ещё не раз...

— Внимание! — отвлёк Мурка, — Кто-то из вас должен проявить волю и взять на себя командование отрядом.

— Отрядом? — выкрикнул кто-то из строя.

— И что за бой – говори яснее, командир? Воевать голыми руками и перунами цокать? — дополнил другой голос.

— Отныне вы отряд, сжимайте волю в кулак и держитесь вместе, — ответил Мурка, — Насчёт оружия проще – его тут на армию, а что такое перуны?

— Деревяха на подошву вместо рваной обуви, — ответил голос, слышно цокнули перуны.

— Подвалы на этом объекте тряхнём, будут вам оружие и еда. На вооружение у нас не более получаса, после чего с ног в атаку..., — ответил Мурка, — Офицеры в строю есть?

— Капитан РККА Алексеев, — вышел из строя человек.

— Все доверяют капитану Алексееву? — в строю промолчали, Мурка спросил у Алексеева: — Кроме подземелий здесь есть ещё какие-нибудь закутки, заслуживающее внимание?

— Нет. Полицай один растрепал, после обустройства подземелий готовились восстановить усадьбу, и при ней открыть разведшколу, — ответил Алексеев.

— Отложат свои хотелки... Предлагаю действовать в следующем порядке...

***

Светает. На лесной опушке на подстеленных еловых лапах спят повариха из ложного партизанского отряда, обнявшая мальчонку, старик и сибиряк. К месту ночлежки на поляну выходят Тихон с Матвеем, Мурка, Буквоед, Шульц, Клюква и Алексеев с двумя десятками бывших пленных. Все с вещмешками, вооружены немецкими автоматами, у двоих пулемёты. Мурка показал всем привалиться:

— Привал... на отдых пятнадцать минут...,

Командир разведчиков подошёл к сибиряку, стволом автомата ткнул в плечо.

— Просыпайся, земляк... проспишь всё веселье...

Сибиряк вскочил, инстинктивно хотел схватиться за автомат, но его автомат был уже в руках у Шульца.

— На... держи..., — отдал оружие Шульц, — Спать в таких случаях надо в обнимку с оружием, намотав ремень на руку...

— Что... уже утро? — протянул сибиряк, потирая глаза.

— Утро... пора чудес и новых планов..., — ответил Мурка и повернулся к Алексееву, — Алексеев, вот... ещё один боец тебе... проверенный...

Мурка повернулся снова к сибиряку:

— С ними будешь партизанить по-настоящему...

— Капитан Алексеев, — подал руку сибиряку Алексеев.

— Дмитрий Суманов, — рукопожатием ответил сибиряк.

Алексеев достал из вещмешка банку консервов:

— Подкрепись, солдат, в дорогу...

Шульц достал тёте Маше с мальчонкой и старику какой-то снеди. Матвей тоже поделился. Бывшие пленные собрались кучками, принялись за тушёнку.

— Твои, смотрю, на ветчину трофейную налегают? — обратился Мурка к Алексееву, завидев с каким аппетитом те поглощают консервы.

— Немудрено... не те помои, что нам давали...

— До места базирования лжепартизанского отряда километра четыре, четыре с половиной... До начала операции два часа десять минут, в бой вступаем с подхода, не мешкая. Как думаешь, твои осилят бой с подскока?

— А назад ходу нет, будем биться… Натерпелись мы там, ребята злые теперь…

Мурка подозвал Суманова:

— Обрисуй-ка нам расположение, земляк...

***

Верхушки деревьев тронуты зарёй, щебечут птицы, лёгкий ветер шелестит листвой. В расположении ложного партизанского отряда тишь. Из землянки выбегает боец, приспуская штаны, бежит в кусты. На удалении в ложбинке ночной дозор, один боец спит, второй в некий момент тычет его в бок:

— Мыкола, очнись... Мне до ветру подпёрло...

— Иди, — очнулся Микола, — Всю завыбель опоганили...

Первый убежал, второй закрыл глаза, уткнулся в ладони. Вмиг ему в спину упирается коленом Буквоед, втыкает в тело нож. Дозорный встрепенулся на мгновение и затих. Недалече слышится всхлип второго заколотого ножом лжепартизана. На видимость выходит Шульц, кулаком с оттопыренным большим пальцем показывает вниз, Буквоед одобряет, забирает оружие дозорного. Слышится тревожное уханье филина.

— Кержак, похоже? — догадывается Буквоед и даёт знак Шульцу, — Второй пост снят, сигналь к началу...

Шульц защебетал, имитируя лесную птицу...

***

На взгорок перед лесным озерцом, заросшим камышом, выходят Тихон, Матвей, старик и тётя Маша с мальчонкой.

— Тихон, до партизан уж дошли, посчитай, присесть бы? — упреждает Матвей.

— Вона и обождём, — останавливается Тихон, указывая на овражек, все в нём рассаживаются. По лесу уханье филина, и щебет пигалицы.

— Кержак филином ухает... а тама ратник в сосенках чудно; щебечет..., — распознаёт Тихон, улыбаясь.

— Это наши... по-птичьи-то? — спрашивает Матвей.

— Охо-хох... твоя праведа...

— Пальба скоро пойдёт? — переспрашивает тётя Маша.

— Пуля нам не полетит... а гранаты только и услышим, — старик достаёт кисет с табаком, скручивает козью ножку.

— Тихон, а ты можешь дразнить как птица? — донимает Матвей.

— Филином могу...

— Ты и так всю дорогу охаешь, как филин, а как соловей?

— Шуметь не велено, — отмахивается Тихон, смотрит на самокрутку старика и укоряет, — И табашничать не велено...

— Брось! — ругается тётка на деда, — Накуришься ишшо, когда придут за нами...

— А вы с новым отрядом хотите остаться или как? — переключился на неё Матвей.

— Коли примут... останемся, — вздыхает тётя Маша, — Куда нам терь идти-та? Деревню пожгли, люди кто куда подевались... Мы вот к партизанам прибились, да вишь... како дело недобро сталось?

***

Тем временем в землянке командира партизанского отряда слышны взволнованные голоса командиров:

— Неспокойно мне, Сергей, — нервничает Бугров.

— В разведшколе как учили? — напоминает Чаннов, — Если признаков нет, а сердце колотит – сядь, успокойся и просчитай действия противной стороны.

— Признаков нет? — удивляется Бугров, — Отряд все леса вокруг обгадил, кухарка с бойцом в бега подались, наше участие в операции сорвано – мало тебе?

— Давай думать с противной стороны? — предлагает Чаннов, — Диверсанты сами на нас вышли, потому как помощь им нужна! Раскусили видимо нас, что не те, за кого себя выдаём, но планы-то вскрыты? Решили вывести из строя – надеюсь, правильный ход мыслей?

— Вроде верно, — поддержал Бугров, — А только сердце пуще задницы щемит... Радисту обстановку прощупать бы...

— Куратор дал команду на объект «Усадьба», чтобы перебросили усиленную роту на захват диверсантов. Потерпи часок-другой, всё прояснится, полагаю? Я снова доветру... отойду, — Чаннов вышел из землянки, но не прошло минуты, втолкнул внутрь своего бойца:

— Андрей, принимаем оборону, нападение на лагерь...

***

На месте расположения отряда начинается операция зачистки лжепартизан. С каждым разведчиком идут двое-трое бывших пленных. Где возможно, разведка работает холодным оружием, но после первого взрыва гранаты начинается пистолетная стрельба и автоматные очереди, хаотичная беготня. Наши действуют умело: заставляют врага паниковать, выбегать на открытые места, на готовые стрелять стволы. Кержак с сибиряком захватили блиндаж с арсеналом, отстреливались из ложемента, пресекая попытку группы из четырёх человек отбить его обратно.

Последним объектом в центре расположения лжепартизанского отряда, с первых минут державшим оборону, оставалась землянка командира. По территории лежало много убитых лжепартизан и нескольких бывших пленных.

В землянке укрылись Бугров, Чаннов и один из подчинённых, отстреливаясь из световых просветов под навесом. В скором времени повисла тишина, возвестив конец перестрелки снаружи. Вдруг поверх земляного навеса взорвалась граната, с потолка землянки осыпался песок. Оборонявшиеся расслышали голос Мурки:

— Андрей Викторович, выходи наружу с поднятыми руками... Нету больше у тебя отряда...

— Костюшко, Горелый, Скобец? — перекликнул в надежде Чаннов.

— Ну, сказал же – нет! — откликнулся Мурка, — Сдашься, утащим за линию фронта... Глядишь, поживёшь ещё?

— Переиграл ты меня, Юрь Натольич, — ответил Бугров, — А если откажемся?

— А на нет... суда не обещаю... Даю минуту на раздумье! — условился Мурка.

Через минуту раздалась очередь выстрелов из пулемёта, деревянный притвор землянки внесло внутрь, и в образовавшийся проём полетела граната. Едва прогремел взрыв, в землянку ворвались Мурка, Швец, Цыган и Клюква. Как только улеглась пыль, и с нею рассеялся дым, разведчики обнаружили трупы Чаннова и бойца.

— Бугров куда делся? — удивился Мурка.

— Смотри, командир! — Швец содрал с дальней стены какую-то тряпку, за ней под коньком землянки обнаружилась лазейка для взрослого человека. Снаружи послышались выстрелы, Мурка моментально дал команду своим:

— Взять его... будет угроза жизни – тогда кончайте!

Кержак, Шульц, Цыган и Клюква стремительно бросились в погоню.

***

Тихон и Матвей с попутчиками, ждавшие у озера на взгорке, услышали гул тяжёлых самолётов и вскоре разглядели их полёт в небе.

— Наши... Хоть бы на Берлин..., — мечтает Матвей.

— Охо-хох, лихо грядёт, — беспокоится Тихон — Осядьте вона, отойду внедолгу...

— А как же мы, дедушка? — беспокоится тётка.

— Кержак воявится, примет вас..., — по щеке Тихона прокатилась слеза, — Любый он мне...

Тихон пошёл вдоль берега озерца, быстро скрывшись из вида за разросшимися к воде кустами. В некий момент на взгорок выбежали Кержак и Цыган.

— Матвей? — удивился Кержак, — Откуда вы тут?

— Тихон нас привёл, — ответил Матвей.

— Чужих не видели?

— Никого не было..., — вздохнула тётка.

— А сам Тихон где? — заметил Кержак.

— Велел ждать, сам побрёл куда-то вдоль бережка..., — за всех ответил старик.

На противоположном берегу мелькнул Шульц, за ним Клюква. Прошли открытый участок берега, и тут в спину им выскочил из камыша Бугров с пистолетом наготове.

— Да вон же он..., — воскликнула тётка, и обратила внимание на другой берег. Неожиданно между Бугровым и разведчиками возник Тихон, не давая поднятым на Бугрова посохом выстрелить в спину Клюкве.

— Уйди, старый хрен..., — крикнул Бугров.

— Уймись, душегубец! — успел прикрикнуть Тихон, Бугров выстрелил.

Тихон выронил посох,  зажался, сделал два шага в сторону озера и упал в заросли камыша.

— Тихон! — вскрикнул Кержак со своего берега и припал на колени. В эту же секунду лес потряс глухой хлопок удалённого взрыва, задрожала земля, в течение последующих секунд донеслись гулкие раскаты мощных взрывов.

После выстрела Бугров изловчился, занырнул в боковые кусты. Клюква, завидев удирающего в лес врага, прошлась по зарослям автоматной очередью. Разведчики кинулись вдогон, Кержак вскочил на ноги и, огибая озеро, побежал к месту падения Тихона в воду. Его разум не принимал происходящее.

***

К месту, где Кержак ощупывал прибрежное дно озера, лазил по камышам и рогозу, вышли Шульц с Клюквой, ведя с собой связанного руками за спиной Бугрова. Увидев их, Кержак бросился на Бугрова, но Шульц успел перехватить товарища и долго держал, пытаясь успокоить…

***

Разгромленный лагерь. Из леса выходят тётка с мальчонкой, старик, Матвей и разведчики, ведущие Бугрова.

— Поймали-таки злодея? — встречает их Мурка.

— Тихона стре;льнул... гад..., — выругался Шульц.

Повисла тишина, Кержак молча стоял поодаль в слезах.

— Насмерть? — после недолгой паузы спросил Мурка.

— Не нашёл его в воде..., — спокойно ответил Кержак, — Озеро видно затянуло... Посох от отца моего только и остался...

— Чем тебе старик не угодил, сволочь? — спросил Мурка у Бугрова.

— Не вмешайся он, положил бы я твоих и ушёл налегке..., — огрызнулся Бугров.

— Алексеев, строй свой отряд, — после паузы приказал Мурка, — Потерь много? Определился?

— Десятеро наповал, многие остаются ранены, — довёл Алексеев.

— Строй сколько есть..., — настоял Мурка и обратился к Матвею, — А ты, Матвей, решай – самое время... Останешься с отрядом или на деревню уйдёшь?

— Как с Алексеевым полажу... В отряде остаться хочу, — ответил парень.

— Отряд, стройсь! — крикнул Алексеев.

***

Пока выстраивался новый партизанский отряд, Кержак прошёл за спинами своих, и незаметно сунул Бугрову в руки битую стекляшку. Бугров не обернулся.

— Товарищи бойцы! — начал Мурка, когда люди выстроились напротив группы разведчиков-диверсантов, среди которых стоял и Бугров, — Теперь вы настоящий отряд, крещёный боем! Поздравляю живых, павших будем помнить… Передаю слово командиру. Куда вам идти, что делать, нами оговорено...

В момент Бугров сумел перерезать и сдёрнуть верёвку с рук, что есть силы толкнул присматривающего за ним Шульца и задал стрекача в лес. Кержак только того и ждал, навскидку пустил беглецу в спину очередь патронов.

— Значит, так тому и быть..., — буркнул Кержак под нос, когда Бугров упал.

Мурка посмотрел на единственного оставшегося спокойным в этой ситуации Кержака, увидел на земле стекляшку, понял, что произошло, но вида не подал.

— Продолжай, командир, — сказал Мурка Алексееву, повернулся к своим: — Мешки на плечо!

— Дзугутов Мурат, выйти из строя! — начал Алексеев. — Назначаю своим заместителем. Возражения есть?

— Есть, командир! То есть, нет! — ответил вышедший моложавый осетин, — Возражений нет!

— Товарищи, братья мои, задерживаться здесь нам никак нельзя. Найдут нас – щадить не будут..., — Алексеев обернулся что-то спросить у Мурки, разведчиков за спиной уже не было.

***

Город Горький. Квартира Кержаевых. Обстановка неизменная с 1935 года, лишь занавески, скатёрки другие, да фигурки на всполке тахты. Окно открыто, ветерок колышет материю. На стене отрывной календарь с датировкой: пятница 31 августа 1945 года, рядом висят портреты Кержака и молодой улыбающейся девушки в военной форме – уголок портрета Верушки отмечен чёрной траурной лентой. Совсем седой Кержаев-старший сидит за столом, обыденно читает газету. Зинаида копошится у стола, сервируя чаепитие на двух человек.

Радио приглушено, звучит «Марш энтузиастов».

— Матрёна Бузова письмо от сослуживца Серпиона получила намедни, представляешь? — бормочет Зинаида.

— Вот как, от сослуживца? — удивился муж, — Через три месяца после Победы?

— Похоронка ещё в июне пришла... Отплакала она за Серпуху, и вот снова беспокойство...

— Что пишет, поделилась?

— Сообщаю тебе, мать, погиб, мол, смертью храбрых при взятии Берлина... Так и написано, плачет... Хотела мне водки за упокой четвертушку, да вспомнила, что не потребляем... Вот пряники да конфеты дала... хоть так помянуть...

— Помянем... Ве;рушку нашу помянем... всех помянем...

Зинаида присела на стул и пустила слезу в косынку.

***

К двери своей квартиры подходит майор НКВД Кержаев. Золотые парадные погоны на френче, два ордена, ряд медалей, значки. Ставит на пол чемоданчик, достаёт платок, смахивает слёзы и, помявшись, крутит «прошку».

— Прошка тренькает..., — привычно проговаривает мать.

— Не волнуйся, Зиночка..., — останавливает муж, — Выйду, разомнусь...

Кержаев-старший выходит в прихожую, открывает дверь, на секунду замирает, не веря своим глазам, но скоро очнувшись, бросается в объятия сына. Их глаза застлали слёзы.

— Саша, куда ты запропал? — слыша шорохи, беспокоится мать.

Отец заводит в комнату сына:

— Встречай, мать, Сан Саныч приехал... Вот какой герой к нам пожаловал...

— Ой, Шуня..., — охнув, вскочила мать и бросилась к сыну. Через непродолжительные объятия Кержак отпускает родителей, открывает свой чемоданчик, достаёт подарки родителям и бумажный свёрток. Матери дарит большой цветастый платок, отцу завёрнутую газетой книгу.

— Мама, батя, подарки выбирать я так и не научился, это сослуживцы советовали. Тебе красивый платок, а тебе, бать, не придумали лучше, чем Карманный Атлас СССР. Не обессудьте...

— Да как судить-то? — радовалась мать, — Главное, сам приехал повидаться...

Из свёртка Кержак достал сахарного петушка на палочке и подсунул под траурную ленту фотографии сестры:

— А это тебе, Ве;рушка...

Постоял молча, глядя на фотокарточку, после чего подошёл и приобнял всхлипнувшую мать:

— Мама, у меня там сластей накуплено, какие Верушка любила... Раздала бы соседским ребятишкам...

— Чай сам раздашь? — с тревогой спросила мать.

— Завтра я буду уже в дороге..., — ответил сын.

— Что за служба такая? Неужели и недельки не дали? — сетует отец.

— Законных сорок пять календарных... времени поэтому мало...

***

За окном деревянного вагона с открытыми отсеками на четыре лежака проплывает нескончаемый лес. Жёсткий вагон дальнего следования полон разного люда, в отсеке от прохода по одной лавке тётки деревенского вида и в углу подросток. Александр Кержаев в тёмной кожаной тужурке поверх военного френча сидит у окна, возле по лавке тётка и мужичок. У одних в руках корзины, у других тюки. Верхние лежаки заставлены пустыми корзинками, чемоданами, тощими баулами. Шум, гам, душно, в вагоне висит пряный дым самосада, несмотря на приоткрытое окно. По вагону пробегают говорки с ярко выраженным нижегородским оканьем.

— Кака беда народу нашему досталась? Скока людей сгинуло, калек оставила..., — сетует тётка, заводя со спутниками разговор. Лезет в корзинку, потрошит узелок, суёт подростку пирожок и варёное яйцо: — Кушай, милок... не постесняйся...

Подросток поблагодарил, принялся за пирожок...

— В город вот моталась, — поддерживает вторая, — Сына в розыск подала...

— А што – пропал што ль, али как?  — встрял мужичок, — Может спреступничал?

— Чай, нет, — отвечает вторая, — Оповещение пришло в сорок третьем, мол, пропал без вести... а как без могилки-те? Найти надо-ть... поклониться...

— Всех найдём и всем поклонимся, мать... дай время..., — ответил мужик.

— Маво первого под Новороссийском пуля вышибла. Похоронили, друг яво писал, с почестями... После войны обещал приехать, обсказать, — говорит первая.

— Много ли сынов-то у тебя? — уточняет мужик.

— Мужа да трёх сынов война отняла...

— Досталось тебе, мать, долюшка, — отступает мужик

— Куды в розыск подают? Мне бы тоже своего сыскать? — ожила третья.

— Я вот прямо в наркомат добилась... заявление писала, — объясняет вторая.

— А мне и незнамо, куда сунуться? — тоже слезится третья, — Муж и сын ешшо в сорок первом под Москвой головы сложили, младшенький из Польши последнее письмо прислал, и с тех пор ни похоронки, ни хоть весточки...

— А ты, мил чек, по службе али как путь держишь? Далеко ль? — спросила Кержаева первая тётка, глядя на видневшуюся под тужуркой форму.

— Я к жене и дочери еду..., — честно ответил Кержаев.

— Всю войну, поди, не виделись? — участвует вторая.

— Долго, — сетует Кержак, — Очень долго не виделись...

Подросток слушал, жевал пирог, смотрел в окно, а там лес и лес, и изредка появлялся станционный просвет. В Семёнове вагон поредел, тётка задержалась, подала подростку узелок:

— Возьми, милок, раз дале едешь, а мне сходить впору...

— Спасибо тёть..., — подросток прибрал узелок.

— Бог спасёт..., — ответила тётка и ушла.

В отсеке остались трое. Поезд тронулся, купе осталось без пополнения. Подросток жевал, мужик залёг дремать на полке, Кержаев достал книжку и погрузился в чтение.

С тройным коротким гудком и в клубах пара к железнодорожной станции КЕРЖЕНЕЦ подъехал поезд. Среди немногих людей на перрон спустился Кержаев, с чемоданчиком в руке и вещевым мешком за плечом.

***

За длинным логом в лесном упятье деревня Невейкин Ложок. Те же резные столбы, входная арка, перед столбами бегают босые дети. Подмечают Кержаева, осматривают, шепчутся. Кержак снял тужурку, стоит при полном параде.

— А ну, мальцы, дайте знать старшине, Кержак созывает на людской сход!

— Чай все мы кержаки..., — засмеялась девчушка лет десяти. Кержак задержал на ней взгляд – вылитая сестра Вера тринадцатилетней давности.

— Нет старшины, — отвечает юнец повзрослее, — Помер Нечай, так и нет...

— Тогда собирайте люд, не чужой человек пришёл...

***

Дети убежали вперёд, Кержак подошёл к столбам, за которыми стоял старик и пара бабок. Деревенский народ тоже подходил на встречу, но собралось наповид вдвое меньше, чем когда Тихон привёл найдёныша. Кержак зашёл под арку, привычно снял фуражку, приклонился, шагнул за столбы.

— Здраве вам... Примете, люди добры, аль забыли?

— Ой ли, Кержак, чай к дому шёл? — отозвался старик и подошёл обнять. Бабки зашептались, народ ожил и начал подходить смотреть, щупать блестящие медали.

— Здраве, Невьян... Знамо к дому... а без спроса хода нет?

— Тихону отрада вона буде..., — достаточно громко пробормотал Невьян.

— Какому Тихону? — встрепенулся Кержак.

— Чай Филину тваму;..., — подтвердил догадку Невьян.

— Так он что же – живой?.. И здесь?.. — Кержак несильно тряхнул Невьяна за плечи.

— А што ему за оказия? — отвечал старик вдогонку Кержаку, уже бежавшему домой...

***

Кержак подбежал к дому, на приступке ожидаючи стояли Тихон и Флёна, лица как застывшие. Напряжение мигом спало, родители одновременно приклонились сыну и разрыдались в объятиях. Толпа деревенских жителей подошла и остановилась поодаль, наблюдая действо.

— Милые мои, скучал по вам..., — всхлипывает Кержак, — Все годы скучал...

— А мы уж и не ждали..., — скулит Флёна, — Зами;рились...

— Тихон..., — успокаивается Кержак, — А я корился все эти годы, что отдал тебя озеру, не похоронив... Следующим летом хотел вот ехать в те места, камушек ставить...

— Охо-хох..., — поуспокоился Тихон, — Из озера-те я враз отскочил, до лещины мётну;л, вона тама и схоронился...

— Што на воле-то баете, подите; в дом..., — позвала Флёна.

***

В доме Тихона и Флёны неизменная обстановка. Мужики за столом, Флёна копошится, собирает что-то на стол.

— Что ж ты, родный мой... не видел, как нырял, искал тебя по камышам? — удивляется Кержак.

— Чай как же узреть-те? В заутреню из духа вон лежал... а опо;сля в деревню ушёл...

— Раненый?

— Ай ба... во плечо..., — Флёна погладила левое плечо Тихона, и двумя пальцами показала величину с грецкий орех, — От така приметка...

— Агата вы;ходила..., — ответил Тихон.

— Ну, Тихон... Ну, герой..., — возгордился Кержак, — Тебе, Флёна, нёс награду его посмертную, да теперь вручать буду самому герою...

Кержак достал из чемодана свёрток и коробочку с медалью «За отвагу». Флёне поднёс большой цветастый платок с бахромой:

— Носи не снашивай...

— Ай ба, сыне... красота-те эка..., — обрадовалась Флёна.

— Вот... Хохотуна твоего сохранил, — Кержак сунул в руки Тихону набалдашник потерянного посоха, отцу медаль прицепил, куда полагается, и пожал руку, — А эта награда, Тихон Филин, принадлежит тебе по праву – медаль «За отвагу»... Сам командарм отметил...

— Буде так..., — зардел Тихон, — Во здраве ли пребывает девица Клюковка?

— Жива наша Клюковка... Ты её пулю перехватил, другие бочком облетали... В сорок четвёртом контузило её, случилось, — Кержак замялся и сказал понятнее,  — Хворь на чёлье прима;ла тя;жию, а посейчас уже дома... Сына себе родила, Тишкой... Тихоном назвала...

— Лю;бая она мне..., — заулыбался Тихон.

— Расскажу ей при встрече, что живым ты остался... Думаю, очень обрадуется... В гости привезу...

— А инши ратны дру;же твои?

— Командир на службе до сих пор... Двоих из той нашей группы, знаю, война проклятая забрала... Остальные из вида выпали, найти пока не нашёл..., — ответил Кержак, — Скажи об Агате, о деревне её лесной? Живут ли там люди сейчас...

— Выходился оже-сь... как недруги нашли на Агапин скит, лихо навели...

— Сильно досталось? — уточняет Кержак.

— Охо-хох... Позо;рили деревню, всю пожёгли... Кому живот отняли, инши убёгли куды, мя до вотчин подался...

***

В избу Тихона вошёл Невьян, приклонился и сказал:

— Люди на волю вас треба, сто;лицу сбирают...

— Передай людям, Невьян, выйдем погодя..., — ответил Кержак, — Поговорим недолго... и выйдем...

— Байте..., — кивнул бородой Невьян, — Обождём...

— Тихон, Флёна, проговорилась мне Синицына, что дочь у меня на деревне родилась? — спросил Кержак, едва Невьян вышел.

— Праведа..., — ответил Тихон.

— Десятый лета йдёт..., — добавила Флёна и присела, — В мать краса растёт...

— Понимаю, это Любавина дочь? Как назвали и где их найти?

— Внуча Варвара... а жи;туют чай в доме Нечая... Примал, там и доселе..., — ответила Флёна.

— Меня не погонют, коли в очи покажусь?

— А ты покажись..., — прищурился Тихон, гладя медаль...

***

Не откладывая встречи, Кержак направился к дому Нечая. Подошёл к терему с резными наличниками и застыл, не решаясь войти. Разум его одолевали страхи, каких никогда не чуял, но офицер пересилил себя и открыл дверь.

В светёлке его встретили Любава и дочь Варвара, видно, что торопившиеся приодеться в праздничные одеяния. Стоят в цветастых понёвах в пол, вышитых узорами блузах, безрукавных бархатных накидках. Любава в расшитом золотом повойнике на голове, на груди нити бус из речного жемчуга, Варвара в точности мать – барыни поселкового масштаба.

Кержак обнял Любаву. Подбежала дочь, приняли в объятия и её.

***

Встречу, свадебные и в тоже время прощальные посиделки устроили в скорые дни. Как водится, посреди селения выставили под одну общую скатерть несколько столов. Во главе застолицы Кержак с Любавой, по стороне стола разместились Тихон, Флёна, малая Варвара, человек пять мужиков, с дюжину женщин и старух, разновозрастные дети. По другую сторону Нечай с женой и прочая родня. По плошкам ягоды и грибы, сушёные и мочёные фрукты, в чугунках пареные овощи, хлеба разных видов. Склянки кустарного дутья, графины с наливкой, рядом лафитники. Невьян разливал по жбанчикам различные пива. Все радовались, смеялись, ели-пили не бузили.

***

Настал день прощания с родными и с селянами. Весь деревенский люд высыпал к входной арке прощаться с Кержаком да Любавой, подружки вышли прощально пошептаться с Варварой. Решение Кержака о том, чтобы Любава с Варварой собирались в дорогу, было принято с одобрением женой и дочерью, и поддержано старейшинами поселения. Невьян не противился, лишь являл скупую мужицкую грусть, а первый же предложил свою подводу, но Кержак отказался.

***

Варвара с узелком и сумой, Любава с перевязанными через плечо баулами, Кержак с чемоданом и походным сундучком на плечах бредут по просёлочной дороге. Стал слышен, а вскоре и виден невесть откуда и куда следовавший грузовик-полуторка. Девчонки в панике от доселе не виданного ужаса убегают в лес, прячутся за кусты. Кержак оставляет вещи на месте, идёт их искать и уговаривать, что опасность миновала. 

***

Сумерки. Кержаевы уже на станции, девчонки стоят и во все глаза пялятся на горящий на столбе электрический фонарь. Им теперь всё в новинку. С ужасающим грохотом к станции прибывает поезд, девчонки снова в панике рвутся бежать, Кержак держит. Потом уговаривает Любаву подняться в вагон, Варвара испуганно закрывает глаза, отец вносит её в вагон на руках. И вот уже обе с удивлением смотрят в окно, за которым остаётся вокзал.

***

Попривыкнув к изменению заоконных видов, где нет-нет да проскакивали безлюдные полустанки и людные вокзальчики, девчонки зажмуриваются, когда поезд проходит сквозь высоченные фермы нового железнодорожного моста через Волгу. Никогда ещё они не поднимались столь высоко над землёй.

Новый страх поджидал их на перроне конечной станции. Множество охающих, кричащих людей пугали лесных жительниц, никогда доселе не видевших настолько большое скопление народа.

***

И как не опасаться этого огроменного глазастого жука, который подкатил на колёсах, а их муж и отец смело схватил за крыло, оттянул и предложил влезть внутрь? С уговорами, но поддались. Жук двинулся, девчонки опасливо сидят в обнимку, щупают мягкие сидушки, вроде успокаиваются. На каждом повороте припадают в стороны, перекатываются по заднему сиденью легкового автомобиля, отчего только жмутся друг к дружке ближе.

Вылезли из машины, она тут же отъехала. Варвара огляделась и застыла с открытым ртом, услышав от отца, что вот этот каменный высоченный дом и будет местом её жительства. Старшие Кержаевы встречали у подъезда, с добродушными улыбками застыли в лицах, рассматривая прибывшую троицу потомков, приглашают подняться в квартиру.

***

Девчонки то ли стесняются, а скорее просто опасаются – стоят в уголке прихожей, жмут к себе баулы. Зинаида сразу замечает схожесть внучки и дочери, подзывает, протягивает руки, обнимает Варвару, тут же пускает слезу в косынку. Кержаев-старший уважительно протягивает руку Любаве, та в смущении отходит за спину Кержаева-младшего.

***

Кержак показывает дочери, как открывается кран подачи воды. Дочь сравнивает его с самоварным, играет со струйкой – всё ей интересно. Отец лыбится, не предупредив, и дёргает шнур смыва бачка унитаза. Дочь с визгом от шума грохочущей воды выбегает из туалетной комнаты.

***

Вечереет. Накрыт праздничный стол, семейство рассаживается вокруг, Кержаев-старший включает свет, девчонки в оба глаза жмурятся, смотрят под абажур люстры. Варвара пятится залезть под стол, бабушка крепко прижимает к себе внучку.

***

Тихон в глубоких думах сидел на лавочке возле жилища. Без головного убора, слёзы готовились скатиться по щекам.

— Тихон... поди, не к часу мя волю сполня;ю..., — подошла одна из женщин поселения, — Невьян занемог... просит с наказом пойти, ежели дух испустит...

Тихон поднимает безучастный взгляд, встаёт, вытирает глаза, без слов заходит в избу. Женщина стоит, не знает, ждать ли, войти ли следом. Через недолгие минуты Тихон выходит в слегка накинутом шабуре и картузе, нацепляет к опояску лестовки, вешает топорик. Запахивает шабур, берёт в руки посох:

— Йдём, Кунька... отро;дится впе;редь становье наше... Бытиё иншее поступью находит... Незнамо, пригодны ли мы будем к бытию тому?..

КОНЕЦ