Каверна. Часть вторая. Глава 15

Тем временем Ира поменяла место работы. Она устроилась на более выгодных условиях трудовой деятельности. Всё официально, по закону, с полными правами и обязанностями по трудовому кодексу, с приемлемой зарплатой и нормальным, а не кабальным графиком. У неё неплохо получалось, учитывая, что она была в Москве не больше четырёх месяцев.
А ко мне в бокс перевели парня после операции по имени Серёга, и я был теперь не один. С одной стороны, было веселее, с другой — об уединениях с Ирой не могло быть и речи.
И как раз в эти дни я поссорился с Ирой. Она приехала в выходной, привезла продукты. Зашла какая-то взвинченная и посетовала на духоту, несмотря на то, что стоял октябрь и было довольно-таки прохладно. Москва заметно изменила Иру. Привычка нелепо одеваться уступила место столичной практичности. Волосы были собраны в интересную причёску. Модная кожаная куртка и джинсы сидели идеально. На ногах белели изящные кроссовки.
Ира сняла куртку и принялась разбирать пакет.
— Ты банк ограбила? — пошутил я.
— При чём тут банк? Я подработку же брала, два дня. За один мне заплатили.
Стол нагромоздился фруктами, выпечкой, йогуртами… Покончив с продуктами, Ира присела ко мне. Я поцеловал её в щёчку.
— Сделать тебе чай, будешь?
— Буду, — ответила она, немного подумав.
Я заварил чай, поставил перед ней чашку и тарелку с печеньем.
— С чем будешь?
— С сахаром.
Я положил рафинад в чашку и размешал.
— Ты что, три куска положил?! — возмутилась она. — У меня же слипнется…
— А сколько надо было? Два?
— Один! — раздражённо ответила она. — Я не буду этот чай пить! Сам пей свой чай!
В последнее время Ира стала капризной, раздражительной. Я заметил это с тех пор, как у неё наладилось с работой.
Недавно у Серёги были посетители — жена и сестра. Посидели культурно полчасика, покормили, оставили продукты, пожелали скорейшего выздоровления нам обоим и откланялись. Я невольно сравнил. На них приятно было посмотреть — воспитанные девицы, моя же — оторва.
— Помнишь, ты спрашивал, почему в договоре было семь тысяч написано? — Ира стала объяснять нюансы договора. — Семь тысяч в неделю, четыре недели — двадцать восемь, минус налоги, отчисления — получается, когда как, от двадцати двух до двадцати пяти тысяч.
При этом Ира повысила голос и говорила эмоционально, почти кричала.
— Тише, — попытался я успокоить её. — Я сейчас не один. Видишь, человек после операции. Что ты раскричалась?
На соседней кровати, перебинтованный, под аппаратом, спал Серёга, на его лице застыла мученическая гримаса.
— Ну… ты меня раздражаешь!
— А-а, я тебя уже раздражаю? И с каких это пор?
Ира цыкнула, сделала нетерпимый жест.
За окном вдруг подул сильный ветер, засвистел, завыл, махнул кафтаном опадавшей листвы и пошёл гулять по переулкам. Порывом ударило форточку. Я полез прикрыть форточку, но ещё один порыв ветра ударил её так, что стекло разбилось: осколок, звякнув по подоконнику, полетел вниз. Прикрыв разбитую форточку, я подумал: «А ведь скоро зима».
Мы вышли из палаты. Я прихватил пакет с хлебом. Ира запротестовала:
— Опять ты своих уток кормить собрался?! Я не пойду в парк! Там холод собачий!
В коридоре на кушетке сидела девушка, она бросила на нас удивлённый взгляд. Тут было не принято шуметь. Стало не по себе, неловко за Иру. Я поспешил на выход. По ходу, давя себя спокойствием, спросил:
— А куда ты хочешь пойти, в «Макдоналдс»?
— В ресторан! — раздражённо бросила она.
Мы вышли из здания и направились к проходной.
— Мы можем, вообще-то, минут на двадцать зайти в парк, — сменила она тон.
— Что ты стала такая нервная? Я уже не могу с тобой разговаривать. Ты можешь нормально общаться?
Ира не воспринимала мои слова, для неё это была шутка, игра. Она дурачилась, говорила какую-то глупость и весело отбегала от меня. Потом подходила, делала серьёзное лицо, давая понять, что больше не будет, но снова говорила какую-то чушь и отбегала. Я обещал, что таким поведением она доведёт меня. Терпение лопнуло, я отвесил ей подзатыльник. Ира, смеясь, покривлялась, показывая, что ей не больно. Тогда я отвесил ей ещё, но рука прошла вскользь. Бог троицу любит: третий подзатыльник достал её так, что она пригнулась, сорвала резинку с волос и помотала головой, раскидывая пряди.
Собака на воротах заволновалась, задребезжала цепью и жалобно тявкнула.
— Ты чё, больной?! Больно же! — надулась Ира. — Дурак!
Я схватил её за руку. Ира вырвалась и быстрым шагом пошла прочь. Я пошёл за ней, подбирая нужные слова, чтобы остановить или хоть как-то повлиять на ситуацию.
Выйдя с территории больницы, она перешла улицу.
— Ты обиделась?! — крикнул я вслед.
— Да пошёл ты! — огрызнулась она и свернула в переулок.
Люди, шедшие по тротуару, измерили нас взглядами.
Хотелось крикнуть вдогонку: «Если сейчас уйдёшь, не возвращайся!» Но я решил, что нельзя быть таким... Если она думала, что я побегу за ней, то глубоко ошибалась.
Я пошёл в парк кормить уток. По дороге плевался. Этот человек невоспитан, не может делать доброе дело благородно. Если она помогает, ухаживает, с работой у неё стало налаживаться, значит, можно позволять себе разговаривать со мной как с надоевшим ребёнком. Она заигралась и перестала понимать слова.

Два дня Ира не звонила, но на большее её не хватило. Она позвонила на третий день и уверенно проговорила:
— Будем считать этот поступок на твоей совести. Проехали. Я сегодня приеду. Надеюсь, ты хотя бы извинишься?
Я встретил её за пределами больницы и повёл в парк. После известной сцены я не хотел, чтобы это позорище видели в хирургии. Ира шла, предполагая мои раскаяния. Мы присели на холодную лавочку в унылом парке. Я никого не замечал, огромный камень был на душе. У нас состоялся разговор, от которого боль комом подкатывала к горлу, а душа рвалась на части. Ира тихо ревела. Я объявил, что сил моих больше нет и между нами всё кончено.
Проводил её до метро и сказал:
— Иди.
Ира стояла и не заходила в подземку.
— Всё, иди! Слышишь? Иди!
Она молчала и плакала.
Поток людей пропадал в метро и такой же выливался наружу. Вокруг кишели люди, играла музыка, гудела проезжая часть. Я посмотрел в большие зарёванные глаза — сейчас или никогда… Развернулся и пошёл прочь.
Возвращался в больницу, пытаясь заглушить боль и душевную муку логическим рассуждением. Сырость кусала щёки. Огни осеннего города растекались, как акварель по мокрой бумаге. Бродяга ветер провожал, похлёстывал меня.
До чего я докатился? — говорил я. — Никогда не поднимал руки на женщину и зарекался, что не подниму. Зарекался, что никогда не свяжусь с сидевшей… Почему, когда зарекаешься от плохого, оно приходит? Почему? Может быть, заречься от хорошего? Или вообще, нельзя зарекаться? Как гласит пословица: «Не говори гоп…» И сколько надо стойкости и мужества, чтобы не вовлечься в круговерть, уготованную через женщину? Сколько надо смирения, терпения, чтобы, попав в силки, не потерять себя? Оправдана ли жертва отречения от мира? И как стать той заблудшей овцой, найдя которую Господь возрадуется и понесёт на руках?
Вернулся в палату подавленный и растерянный. Отклеил прилипший к ботинку жёлтый берёзовый листок. Серёга поинтересовался моим настроением. Я поделился своими переживаниями.
— Это не твоё, — сказал он, приподнялся на постели, подбил подушку под себя и сделал серьёзное лицо. — Если так, то это не твоё. Я тоже куролесил, бухал, маялся, одним словом, пока не встретил свою. Она сделала меня лучше. Я успокоился, что ли… А когда дочка родилась, вообще по-другому себя почувствовал. Ты тоже встретишь свою, по любому. А это не твоё, ты сам это знаешь.
Серёга был прав. Я попытался успокоиться и выкинуть это из головы. Десять раз привёл все «за» и «против». Чаша «против» очевидно перевесила. Рано или поздно это должно было произойти.
Но через день позвонила Ира. Голос у неё пропал, она говорила так, будто пережила тяжелейшую трагедию, как человек в одночасье потерявший всех близких и родных людей. У неё разболелся желудок. Она просила прощения и клялась, что больше такого не повторится, что больше никогда не будет такой дурой. Говорила, что у неё никого нет ближе в целом свете, и она не сможет без меня.
— Знаешь, как мне плохо было, — тлел её голос в трубке. — Не думала, что ты такой жестокий — бросишь меня и уйдёшь. Я хотела в метро кинуться под поезд. Не хотела жить. Прости меня, пожалуйста.
Половина меня говорила: «Брось, Тенгиз, это будет постоянно продолжаться. Этими соплями она тебя и окрутила. Она никогда не изменится. Это беда, головная боль».
А другая половина испугалась, как за ребёнка, брошенного на произвол судьбы, на страдание и одиночество: «Кто поймёт, если не я? Как мерите, так и вам отмерят. Оттолкну, и сам отвергнут буду».
Теперь это выше моих сил, оттаял я. Поговорил с ней ласково, успокоил и попросил беречь себя.
— Приезжай на выходные, — сказал я.
А сам вышел во двор, подошёл к Фёдору Михайловичу.
— Что делать? Как тут быть? Так правильно и так правильно, так неправильно и так неправильно. Гуманизм к безобразию ведёт, идеализм — к погибели. Где верная дорога? А может быть, действительно судьба, как предначертано, так и будет? Зачем тогда мозги всё это понимать?
На памятник села ворона, сложила крылья и стала засыпать. Голуби, поклёвывая, бегали под ногами. Воробьи прыгали между голубями и звонко перечирикивались. Листва желтела и осыпалась — наступала глубокая осень.
«Не бери на себя много, оставь это на волю Господа».

Вышел из отпуска Тамерлан Владимирович и пошёл обходить владение. Больных ещё с утра предупредили медсёстры, что заведующий на обход пойдёт.
Я сидел на кровати, когда в палату зашли Тамерлан Владимирович и Елена Вадимовна. Тамерлан Владимирович подошёл ко мне, спросил, улыбаясь:
— Как дела?
— Нормально, — ответил я.
Он посмотрел шов и место операции и, как бы обращаясь к Елене Вадимовне, сказал:
— Зачем вы его ещё здесь держите?!
От неожиданного вопроса Елена Вадимовна растерялась. А я удивлённо спросил:
— А как же вторая операция? Вы же говорили, что нужна будет… на левом лёгком?
Тамерлан Владимирович посмотрел на меня снисходительно, как на дилетанта или ребёнка.
— Я полистал дела, — сказал он. — Состояние и анализы хорошие. На левом лёгком старые очаги уплотнились, кальцинировались. Трогать их сейчас… иммунитет упадёт, может быть, хуже станет за счёт того, что мало лёгочной ткани останется. Я читал в истории, у тебя год назад была левосторонняя пневмония. Если она не спровоцировала рецидив, очаги не активизировались, значит, надёжно сидят. Если будешь беречься… не потревожат. Я тебе напишу: «Показано динамическое наблюдение». Будешь принимать медикаменты четыре, ну минимум два месяца. Смотри, не бросай, серьёзно отнесись, — он перевёл взгляд на Елену Вадимовну. — Подготовьте документы на выписку.
Я не знал, плакать или смеяться. Груз свалился с плеч. Всё это время я настраивался на ещё одно испытание, готовился к худшему, а развязка оказалась внезапной и безболезненной. Я даже пожурил про себя Тамерлана Владимировича за такой тактический ход.
Обзвонил всех: маму, дядю, Ибрагима, поделился радостной новостью. Потом позвонил Ире.
— Сегодня был обход. Сказали: вторую операцию делать не будут!
— Почему? — спросила она.
— Говорят, не надо! И так всё хорошо! От второй операции может быть хуже! Алло, алло, слышишь?..
На том конце была тишина.
— Ты что, плачешь? Алло…
После паузы Ира тихо ответила:
— Это значит, ты скоро уедешь?..
Меня осенило. До меня только дошло, что для неё это траур.
— Да… уеду…
Ира молчала. Я слышал, как тоска полилась слёзной рекой.
— Ты же приедешь потом?.. Я буду тебя здесь ждать.
— Не знаю, — ответил я. — Как получится…
          
Через неделю мы с Ирой стояли на перроне Казанского вокзала. Поезд отходил около восьми часов вечера. Было уже темно, и работало искусственное освещение. По вокзалу прокатывались объявления об отходящих и прибывающих поездах. Отъезжавшие суетливо искали номера своих вагонов.
Ира собрала меня в дорогу, принесла курицу-гриль. Она молчала, стояла в каком-то оцепенении, немного щурясь от ветра, который играл её волосами в свете фонарей. Ей нужно было на работу в ночную смену, и, чтобы тушь не потекла, она крепилась и не плакала.
Объявили отправку поезда «Москва — Нальчик». Я поцеловал Иру и зашёл в вагон. Прошёл в купе, присел у окна. Поезд скрипнул, ударил позвоночником сцепки и тронулся. Ира шла по перрону и смотрела на меня. Поезд ускорился, и она исчезла.
Поезд долго крался в темноте. За окном звёздной россыпью плыли городские огни. Когда поезд ещё не выехал из Москвы, пришло сообщение от сифошки:
«Ты уехал, и всё в этом городе потеряло смысл. Знай: где бы ни была я и где бы ни был ты, я буду тебя любить! Всегда — всегда, везде — везде, сильнее всех на свете!»

Я возвращался домой в противоречивых чувствах. Получалось, освободился только теперь, через два года после освобождения.
По дороге домой приснился сон, в котором я, после мучительных странствий, выхожу к цветущему саду. Из залитого светом сада выходит красавица — любовь моей юности. Она держит в руках красные яблоки и, улыбаясь, протягивает мне.