Амлед

Целый день в Хельсингёре дождь лил, как из ведра. Повсюду была грязь и невыносимая тоска. В большом доме брата Фенгон смотрел на огонь и в сотый раз передумывал всё, что уже давно обдумывал. Все эти мысли не давали ему покоя, и поэтому в редкий час он отдыхал от них, и даже наслаждался жизнью. Но в какой-то момент, что-нибудь, да напоминало ему о гнетущих думах снова. Непроизвольно, и уже рефлексивно, он морщил нос. Постоянно это проявлялось даже в маломальской ерунде. Девичий смех за дверью, пьяные вопли во дворе преданных брату хускарлов, его сын и наследник Амлед, и даже жена брата – Герута, заставляли Фенгона морщить нос. Всё это выворачивало душу. Его родной брат был достойнейшим конунгом Зеландии. Он даже был поощрен дружбой с самим Рориком Ютландским, который с недавних пор стал властителем фризских земель. Мало того, конунг Хорвиндил получил за верность и преданность Рорику, его дочь Геруту. Вот этого Фенгон больше всего ненавидел в своём брате. Он снова и непроизвольно морщил нос, когда имя брата, выскакивало у кого-нибудь изо рта. Оно как калёным железом обожгло Фенгону мозг. Даже стены этого дома говорили его имя.
- Сссобака! – выругался шипя, Фенгон.
Фенгон рассуждал и не понимал, за что так боги возлюбили Хорвендила, а не его? Это уже стало навязчивой идеей, стало самой жгучей мыслью из всех. Да он младший брат, ну и что! Ну и что, что Герута обычная баба, и красавицей её не назовёшь, но она дочь великого Рорика! Ну и что, что Хорвендил отличный воин и дальновидный стратег, но он из того же мяса, что и Фенгон. Он тоже великий воин! Так почему боги дали брату всё? Власть, имя, и дочь Рорика. Только потому, что Хорвендил старший? Какая несправедливость! По праву рождения одним достаются богатства, слава и земли отцов, другим же приходится становиться морскими разбойниками, завоёвывать себе всё мечом и кровью, вгрызаться в чужой кусок счастья тому, у кого просто так получилось всё по старшинству и досталось наследство. Кто это выдумал?
- Тьфу! – Фенгон злобно сплюнул в сверкающий огонь.
Слюна зашипела на обугленном полене и испарилась. Вот так бы покончить со всем этим, где всё зашипит и исчезнет. И не ждать справедливости от дурацкой судьбы. Огонь решает все проблемы. Так делают в набегах, сжигая после себя дома, церкви и целые деревни. Только после него можно быть уверенным, что злые духи не будут наказывать и мстить. Как было бы хорошо. Фенгон даже представил горящего, как поросёнка, на вертеле брата. Он улыбнулся. Да, конечно, поджог считается крайне позорным деянием, и это гарантирует всем его участникам объявление вне закона. Но это ещё надо доказать. Мало ли отчего может загореться дом, и если очень нужно кого-нибудь отправить в мир иной, а не ввязываться в длительную драку с неясными перспективами, практичные люди всегда предпочитали застать врага врасплох, подпереть дверь бревнышком и запалить его дом, загоняя копьями внутрь желающих выбраться. Спастись из горящего дома практически невозможная задача, да и свидетели не нужны, поэтому этот способ расчёта снискал в Хельсингёре немалую популярность среди народа. Примеров — не счесть. Правда, женщин и детей обычно выпускают, ибо не звери же… Но можно и не выпускать, когда цена вопроса – власть.
- Господин, вы дома? – раздалось за дверью.
- Дома. Входи, Снорри, - ответил Фенгон.
Вошёл бывалый Снорри Хаконссон. Это был уже почтенный бонд, снискавший себе почёт и уважение талантами хитреца и завзятого торговца. Снорри мог без труда продать даже телегу без колеса, убедив покупателя, что так даже лучше. Помимо прочего, Снорри с каких-то пор стал не только главным советником Фенгона, но и лучшим его другом. Все в Хельсингёре видели это, и понимали, что Снорри просто так не дружит, и во всём ищет свою выгоду. Однако его тёмные делишки с Фенгоном, всем казались странными и непонятными. Что можно было взять с младшего брата конунга, у которого даже вошь в бороде была казённая? Ведь Фенгон не ходил за славой, как Хорвендил, а если и ходил, то всегда оставался в тени могучего брата. Куда ему было тягаться в умении воевать, ведь удача всегда была не на его стороне. Собирать дань и подать он ещё годился, но возглавить добрый поход на тех же англов, уже не мог. Удел Фенгона – это стоять за спиной брата и прикрываться его именем и славой. Так считали все в Хельсингёре, но Снорри Хаконссон ничего просто так не делал. Это было непонятно.
- Может, торговаться учит? – гадали одни.
- Зачем? – предполагали другие. – У Снорри для этого сын есть, зачем ему конкурент?
- Так Лейв вечно у франков пропадает, вот Снорри и завёл себе котёнка. Играется с ним.
- Доиграется. Фенгон тот ещё пёс. Ему палец в рот не клади. Знаем – плавали.
- Что ж ты такого знаешь, чего мы не знаем, Торвальд?
- А вот что! – и Торвальд, хускарл конунга Хорвендила, поведал такую историю.
Но начал он издалека.
- Конунг Рорик был младшим, пятым сыном в семье конунга Хальвдана в Хедебю. Детство его прошло в наследственных ютландских владениях рода Скьёльдунгов, где он долгое время лишь наблюдал, ввиду малолетства, за событиями нашей вечной датской междоусобицы. В то же самое время наблюдал за всем этим и молодой Рагнар Лодброк, который был сыном известного конунга Сигурда Кольцо из рода Инглингов. И были они родичами через самого бога Одина. И эти два рода сражались за власть в Дании. Борьба эта закончилась только в 826 году полным поражением рода Скьёльдунгов. Победил клан Рагнара Лодброка, а клан Рорика проиграл, и был изгнан из Дании. Два брата Рорика к тому времени погибли. Старшим в роду остался второй сын Хальвдана, Харальд. Потеряв ютландские земли, он с братьями целиком отдался под покровительство нового франкского императора, сына Карла Великого — Людовика I Благочестивого. Известно ещё вот что: чтобы добиться поддержки Людовика, три брата, и Харальд, и Рорик, и Хемминг, даже крестились. Благочестивый, по этому случаю, передал Харальду в ленное владение небольшое графство Рустринген, во Фрисландии, со столицей в городе Дорестад, вместе с обширными виноградниками на Рейне. Свою долю в этом лене получил и, Рорик. Третий же брат, Хемминг, получил ленные земли на острове Валхерен. Но с условием защищать земли франков от набегов своих же соплеменников – свеев, норвегов, и данов. Вот в одной из таких стычек и погиб Хемминг, и Харальд с Рориком предъявили претензии на его островной валхеренский лен. Однако Людовик по каким-то причинам отказал братьям в их требовании. И с этого времени Харальд и Рорик, ещё не порвав вассальные узы, находились в постоянной вражде сначала с Людовиком Благочестивым, а после его смерти и с его старшим сыном Лотарем. Было это в 843 году, тогда же и сошёлся наш зеландский конунг Хорвендил с ютландскими изгнанниками. При Хорвендиле был тогда и Фенгон. Именно он ездил к Лотарю с переговорами от лица обоих братьев. Будучи ещё молодым человеком, Фенгон был довольно-таки смышлёным и опытным оратором, а также сумел, как никто, войти в доверие к франкскому королю. Целый год прождали Харальд и Рорик окончания переговоров, между тем они исправно исполняли свои вассальные обязательства по отношению к Лотарю, поддерживая его в борьбе с братьями Людовиком Немецким и Карлом Лысым. Но ещё через год Харальд и Рорик были обвинены в измене и брошены в темницу. Туда же за сотрудничество с ними угодил и наш конунг Хорвендил. Фенгон в то время был при дворе Лотаря. И вот что интересно, никто до сих пор не знает, в каком качестве он там находился? В качестве пленника, или союзника? Между тем, Лотарь тут же избавился от необходимости держать в Дорестаде наших наёмников, и он, долго не думая, лишил Харальда и Рорика их фрисландского лена. Вскоре, в темнице скончался Харальд. Но удача вновь вернулась к Рорику. Он и конунг Хорвендил сумели сбежать из заточения во владения Людовика Немецкого. И после нескольких лет, проведённых в земле саксов, Рорик принялся опустошать викингскими набегами северные берега лотаревой державы. Хорвендил же, и Фенгон, вернулись в Хельсингёр. Каким образом Фенгон избежал расправы со стороны Лотаря, да ещё преспокойно вернулся в Данию, остаётся загадкой. Но думается мне, что дело тут нечисто. Однако Хорвендил в верности брата не усомнился. Наглядевшись в своё время в тюрьме на Харальда и Рорика, воспылал он братской любовью к Фенгону. А зря. Чует моё сердце, что зря.
- Да ладно тебе, Торвальд, - сказал кто-то. – От Фенгона хоть и никакого прока нет, но и вреда тоже не увидишь. Сидит себе, как таракан в щели, никого не трогает.
- Это тебе так кажется, - ответил Торвальд. – Но помяни моё слово, когда поздно будет, худой он человек. В одном ты только прав, что Фенгон таракан. Без мыла везде пролезет.
За всем этим никто и не заметил, что в углу стоял и слушал этот рассказ, сын конунга Хорвендила – Амлед.


Амлед знал, что в 850 году Рорик при содействии его отца конунга Хорвендила всё-таки отвоевал у Лотаря Дорестад и даже Утрехт. После чего по совету приближённых Лотарь пошёл с ним на мир. «Отвоевание» заключалось в систематическом грабеже побережья, которое Рорик вместе с Харальдом еще несколько лет назад защищал от набегов викингов. Поэтому не имея сил изгнать Рорика из этого города, где его хорошо знали и поддерживали, Лотарь выдал нужду за добродетель и подтвердил владельческие права Рорика на этот город и земли на правах вассала. А до этого ещё столько было приключений, что Амлед с гордостью взирал на отца, когда у того проскакивали шрамы. Ведь они вместе с Рориком нападали на всех подряд - германцев, франков, англов... В 845 году Рагнар Лодброк на ста пятидесяти драккарах с пятью тысячами воинами атакует и захватывает Париж. А его отец и Рорик, собрав армию в два раза больше, в 849 году на трёхстах пятидесяти драккарах атакуют уже Англию и разоряют всё её побережье. Воинственного Рорика даже прозвали язвой христианства, потому что, крестившись, Рорик всё равно верил в старых богов. Но теперь, посреди всех этих славных побед и героев, выполз на свет божий таракан по имени Фенгон. И он был родным дядей, доселе обычным и незаметным. Амледа это потрясло, но он решил пока молчать, и не расспрашивать у отца всех подробностей. Авось, это было только злыми наветами обиженного на что-то Торвальда. Однако забавно всё получилось, Рагнар до сих пор продолжает совершать набеги на христианские страны и его имя приводит в ужас заморских королей. А Рорик же наоборот, успокоился, и стал христианским вассалом. Теперь он только защищает данные ему земли от набегов викингов, и больше ничего. Странно. Да и отец уже не ходит как раньше в походы, почему? Вот в прошлом году только был один непонятный рейд каких-то викингов, скорее всего норвегов, и всё. В остальное время было тихо. Может это Рагнар пытался прощупать земли, которые контролирует Рорик? Всё-таки он его давний враг и соперник, и не забыл про свои оставленные земли в Ютландии. Глядишь, и вернётся в Данию с новым войском, что тогда будет, сложно себе представить. Амлед восхищался своим дедом Рориком, но он так же восхищался и Рагнаром Лодброком. Ведь его слава затмевала уже их всех.


Амлед не далеко ушёл от истины. Завоевания Рорика в Ютландии не были долговечными, ибо в течение десяти лет они вернулись под власть датского конунга Рагнара. Между тем остров Бетуве вместе с Дорестадом и Утрехтом был атакован датскими викингами — это было возмездием за нападение Рорика на Хедебю. В 863 году датские драккары были пропущены Рориком вверх по Рейну в Рейнланд, где они разграбили и выжгли старинные города Нойс и Ксантен. После чего реймсский архиепископ Хинкмар советовал утрехтскому епископу наложить на Рорика епитимью, мол, тот не защищал, а наоборот, сотрудничал с варварами. Знал бы он, против кого стоял Рорик. Конунг Хорвендил вернулся из того похода изрядно потрёпанным, и уже мысль, что Рагнар может направить своих головорезов к нему, в Зеландию, начала беспокоить его. Хельсингёр мог не выдержать такого натиска, но каким-то чудом всё обошлось. Рагнар Лодброк развернул свои драккары из Фризии и ушёл. Пошёл слух, что он вновь загорелся очередной экспедицией в Британию. Впрочем, не удивительно. Англия всегда была у него на первом месте. Он желал её всю и без остатка. Она манила его и не отпускала. Хорвендил понимал это, уж больно там была пригожая земля, особенно в Ирландии. Живи и радуйся. Да только мало завоевать клочок земли, его ещё нужно уметь сохранить, и отбить от всяких злопыхателей. С этим Хорвендил и вернулся домой. Намечая дальнейшие планы по укреплению и улучшению обороны Хельсингёра. Работы предстояло много.

- Что скажешь, Снорри? – спросил Фенгон своего хитреца.
- Думаю, что без Геруты ничего не получится.
- Понимаю. Но как? Она либо тупая, как пробка, либо совершенно лишена чувств. Такое ощущение, что как об стенку горохом. Я ей говорю, говорю, а она…
- Что она?
- Сидит и семечки лузгает.
- Продолжайте в том же духе. Действуйте, как я вам сказал, - советовал Снорри. – Все женщины любят ушами. Всё-таки язык у вас недурно подвешен.
- Она даже не пьянеет! – вскочил Фенгон со скамьи. – Выпила кувшин вина, и ни в одном глазу! Только щёки подрумянились. А я окосел настолько, что грохнулся прямо об стол. Вот, видите теперь какая шишка?!
- Эка вас угораздило, - сочувственно произнёс Снорри. – Зачем же вы так нажрались, уважаемый?
- А как, по-вашему, было ещё соблазнять? – ответил Фенгон. – Она же пьёт, как лошадь! Её ни один мужик не перепьёт.
- М-даа, - протянул советник. – Как думаете, в ней есть какая-нибудь реакция?
- В ней? – удивился Фенгон. – Селёдка быстрее отдастся, чем она. Я прочитал ей висы, спел хвалебные песни, посвятил даже драпу, а она…
- Что она?
- А у неё даже сосок не выскочил из-под платья. Мурашка по руке не пробежала!
- М-даа. Крепкий орешек, - согласился Снорри. – Может, вы петь не умеете?
- Вроде умею, - ответил Фенгон. – А что? Вы думаете, не умею?
- Ну, пьяные песни, они, как правило, не совсем трезвые, господин.
- Ваша правда, Снорри. Возможно, я орал, а не пел.
- Вот-вот.
- А знаете, друг мой. Когда у меня случилась шишка, она очень испугалась. Вскочила, затрясла огромными грудями, и бросилась меня спасать.
- Вот это уже интересно. Продолжайте.
- Она схватила моё лицо, и стала дуть мне на лоб. Гладя и успокаивая.  Потом прижала меня к груди и начала укачивать и утешать, говоря, что я «бедненький».
- Так, так, так. А потом? – оживился Снорри.
- А потом ничего не было. Я уснул прямо на её сиськах.
- А проснулись где?
- Прямо здесь. Но с подушкой и накрытый.
- Хорошо! Просто замечательно! – обрадовался советник. Ещё пару таких шишек и она наша.
- Что вы имеете в виду? – удивился Фенгон. – По-вашему мне следует лоб расшибить, чтобы добиться её расположения?!
- А вы как думали? Конечно! Мы её возьмём на жалость! А там и любовь подтянется! Говорите ей о несчастной любви, о трудном детстве, об одиночестве, наконец! Объясните ей, что вас никто не понимает в этом суровом мире, что душа ваша стремиться улететь, как птица далеко-далеко. А потом предложите ей улететь вместе. Понимаете?
- Кажется, да, - заулыбался Фенгон. – Как же я сразу не догадался? Видимо я хорошо приложился об стол. Это же проще пареной репы. Я умею плакаться.
- Вот и чудненько, господин, - похвалил Снорри. – И когда она размякнет, берите её тёпленькой. А тут и я подключусь.
- Прекрасный план! – восхитился Фенгон.
План был действительно простой. Соблазнить Геруту, овладеть ей, и в минуту полного оргазма, как бы случайно в двери войдёт Снорри Хаконссон. Изобразив на лице шок и удивление, он тем самым смутит изменницу. Сгорая от стыда и страха, Герута согласится на всё, лишь бы про это никто не узнал. А дальше… а дальше в ход пойдёт обыкновенный шантаж. Ведь такие женщины, как жёны ярлов и конунгов, всегда обладали весьма интересным статусом. Их положение высоко и на равной степени с мужчинами оценивалось как по праву, так и в повседневной жизни. Женщина могла являться хозяйкой земли, могла быть управленцем той или иной собственности, имела полный авторитет в управлении хозяйством, а также зачастую одна справлялась со всеми трудностями, если мужчины уходили в поход или же попросту отсутствовали. Тем не менее, несмотря на столь высокое положение женщины, они не могли вести судебные дела, однако женщина нередко становилась эпицентром возникновения скандалов и кровной вражды. Да, развод, конечно, был. И эта процедура никоим образом не оставляла какого-либо мрачного следа на том, кто пожелал покинуть своего супруга или же супругу. Для развода со своей половинкой требовалось всего лишь собрать свидетелей и в их присутствии объявить причину недовольства своим браком, после чего высказывалось желание развестись. Причины могли быть разными, например  импотенция, или использование штанов женщиной, женственные рубашки мужа или же дружба с тем человеком, который убил родственника жены. А вот замужняя женщина, уличенная в измене мужу, немедленно теряла все свои права и изгонялась из дома в том, в чем была. По закону, муж должен был привести неверную жену к порогу, сорвать с нее плащ и, отрезав у ней половину одежд сзади, вытолкнуть за дверь. За такой позор отец неверной жены мог запросто убить собственную дочь. На этом и строился план двух заговорщиков.


2

Своё первое приключение на драккаре Амлед совершил в десять лет, и именно тогда он впервые увидел деда Рорика. Это был здоровый детина с невероятно огромными ручищами. Он поднял Амледа, как чурбачок, или полено, подбросил в небо, поймал и расцеловал. Даже отец Амледа на его фоне казался юнцом. Его завязанная в косу борода была густой и плотной, а ещё она пахла морем. Дед Амледу чрезвычайно понравился, он всё думал, что уж если дед такой, то какой же был Рагнар Лодброк? Однако вскоре он об этом думать перестал, ибо цель его привоза во Фрисландию было – обучение. У франков, говорил отец, многому можно научиться. У данов, как правило, не было школ, и мало кто из них умел читать и писать. Для большинства учеба заключалась лишь в заучивании имен предков. Дети усваивали важные военные навыки: учились ездить верхом, плавать, драться на мечах. Впрочем, некоторых мальчиков учили буквам, то есть рунам, но не всякого учили их понимать. Почему-то толкователи рун не особо стремились передать людям божественные знания Одина. Вот и здесь, в Дорестаде, до сих пор стоит камень, на котором выбиты таинственные знаки, хоть прочитать их никто не может, но зато все знают, что на камне написано. «Лучше иметь хорошего воспитанника, чем дурного сына». Хотелось, очень хотелось Амледу научиться так же ловко записывать, и читать слова. И вот, вняв просьбам сына, Хорвендил привёз его к деду. Вообще-то всегда так было, что подрастающее поколение,  особенно мальчиков, вне зависимости от того, жив их отец или нет, отдавали на воспитание другому человеку. Отец мог уйти в поход и не вернуться, а детей должен был кто-то обучить и научить стать мужчинами и воинами. Таким образом, почти в каждой семье, наряду со своими, были приемные дочери или сыновья, и привязанность между детьми бывала так же сильна, как между родными братьями и сестрами. Как только ребенок начинал ходить и самостоятельно есть, ему поручали работу по домашнему хозяйству — выгнать кур из курятника, собрать ягоды или орехи, накормить домашнюю скотину и прочие мелкие дела. А с трёхлетнего возраста учили  играть с птицами, то есть ломать живые крылья и лапки, выщипывать пух и вырывать перья. Сначала приносили птенцов бакланов, гаг, чаек и крачек, а когда ребёнок подрастал, ему доставали взрослых птиц. С шести лет заставляли упражняться с оружием, изготовленным по силе мальчика. Учили часами стоять с вытянутой левой рукой, чтобы приучить к луку. Иногда на вытянутой руке заставляли держать зажатую в кулаке палку, размер и вес которой  постепенно увеличивались. Иных в боевые схватки брали уже с десятилетнего возраста, и выжившие - мечтали только о славе. Мальчишки-викинги должны были доказать, что обладают мужеством и навыками, прежде чем их станут считать взрослыми. Даже из саг можно узнать, у кого и когда происходил дебют в кровопролитии. Кто-то убил первого соперника, когда ему было всего девять лет, а кому-то довелось своё первое взрослое единоборство провести в двенадцать. Взрослые учили, что богини судьбы – Норны, уже спряли нити жизни живых, и что любая человеческая жизнь изначально предопределена. Никто не может изменить свою судьбу, и только смелый воин придёт на пир в чертоги Одина.
- Поэтому каждый должен был сражаться и умереть как воин, - говорил Амледу отец, когда они спускались к драккару перед отплытием. - В каждой битве происходит одно из двух: либо ты падёшь, либо выживешь. Поэтому будь смелым, потому что всё предопределено. Ничто не может убить человека, если его время не пришло, и никто не может спасти того, кому суждено умереть.
Амледу эти слова отца глубоко врезались в память. Он частенько размышлял над этой безысходностью, но вопросов всё равно было больше, чем приходилось на них ответов. Неужто рок и судьба – это приговор всем живущим? Неужто никто не властен переломить свою роковую судьбу? Разве нельзя свою жизнь направить в нужное направление, а не плыть по течению куда попало?
Тем не менее, обучение шло своим чередом, Амлед, как и все мальчишки постигал военное дело и бытовое ремесло. Однако помимо всего прочего он стал учиться грамоте, которое с успехом осваивал у молодого ещё монаха Ансграсия. Рорик не возражал против букв и цифр, но резко был против, когда Ансграсий учил Амледа христианской галиматье. Все книги, которые находились в Дорестаде, были буквально напичканы божьими нравоучениями на латыни, а такая ересь, по мнению Рорика, убивала в человеке необходимый для выживания воинственный дух. В то же время Ансграсий жаловался Рорику, что здешний народ тёмный, и не относится серьезно к христианству. Они смотрят на Христа как на слабака, или, как на одного из богов, а не на одного и единственного всевышнего.
- Они очень агрессивно реагируют на проповеди, и даже уже крещенные людишки продолжают справлять свои языческие обряды.
- А что ты хотел? – спрашивал в ответ Рорик. – Чтобы мы стали такими же, как вы? Жалкими трусами и интриганами? Теми, кто всегда охотнее готов всадить нож в спину, чем встретиться лицом к лицу в честном бою? Вы называете это цивилизованностью и политикой, но ваша цивилизованность и политика превращает порядочного человека лишь в хитрую и подлую крысу. О, да, вы хорошо овладели искусствам обмана и лжи, прикрываясь Христом и богоугодными делами. Это вы своими проповедями втаптываете волю и право людей на достойную жизнь. Это у вас грабёж и насилие достигло таких масштабов, что даже нам, варварам и язычникам, за вами не угнаться. Разве ты, Ансграсий, не видишь того, что вижу я в ваших христианских странах? Ведь ваш монотеизм основан на раболепии перед одним верховным богом, исключая при этом у человека всяческое право выбора. Вы загнали людей в безысходность, в узкие рамки, и посадили их в клетку монотонного бытия. Вы отринули всё многообразие мира, все возможности, которые даёт жизнь, и выбрали только единственный путь жалкого и ограниченного существования. На этом раболепии и держится ваша власть. Куда сложнее править теми, кто в любой момент может отвернуться от вас, если вы с вашим единственным богом не оправдываете надежд.
- Но ведь и вы крестились, - сказал Ансграсий. – Стало быть, приняли Христа.
- Да, это так. Но в пределах только политической игры. Христос лишь условность, которая позволяет иметь с вами дело, - ответил Рорик. – Это как у нас, чтобы войти в чужой дом, нужно оставить своё оружие в углу. Я просто вошёл в ваш дом, но моё оружие в углу.
Амлед слушал деда и пока ещё не понимал. Он знал только, что обязательно должен был научиться борьбе, плаванию, езде верхом, умению стрелять из лука, ходить на лыжах, и владеть всяким оружием. Он просто хотел научиться читать и писать, а вот до Христа ему не было никакого дела. Но чем больше он начинал читать, тем больше приходило размышлений. Все эти библейские истории его завораживали, притчи и сказки отличались от саг и мифов, но, сколько там было чудесного и интересного. Втянувшись в чтение, его уже было не остановить. Умереть в бою не отпуская оружие, было самое почетное, чего мог достичь воин, но там, в Вальгалле, ничего не было, кроме каждодневных пиров и битв. А тут, на земле, столько было всякого, и хотелось ещё почитать. Ансграсий как-то сказал, что в английских монастырях есть ещё более древние книги, которые остались от каких-то римлян, и Амлед захотел туда. Может, через год?


3

В Хельсингёре уже давно стемнело, и возле дома нового конунга дожидался своей смены караула Уббе Олафссон. Ему уже порядком надоело монотонное сияние луны и один и тот же пейзаж. Хотелось скорее поесть и выпить доброго эля, но этот сукин сын Кьяртан всё ещё не приходил. Уббе опять посмотрел на звёзды, и выругался. Вдруг послышались шаги по траве...
- Стоишь? - спросил голос.
- Кто здесь? - изготовился Уббе. - А, ну, покажися!
- Свои, Уббе, - и голос вышел из мрака.
- Кьяртан! - обрадовался Олафссон.
- Он самый, - ответил Кьяртан Густафссон.
- Ну, наконец-то! А то я уж заждался. Жрать охота, - пожаловался Уббе. - Да и зябко что-то.
- Полночь всё-таки. Да и не май месяц, - посочувствовал Кьяртан. - Иди уж. Жри.
- От, это правильно! - заулыбался Уббе. - Это так и надо!
- Всё тихо? - спросил Густафссон. - Всё спокойно?
- Как в английском склепе, если не считать крыс.
-  Ну, тогда доброй ночи. Если встретишь остальных - Магнуса там,  или Гуннара, - поторопи их.
- А вон, не они ли часом? - указал рукой Уббе на идущих к ним два силуэта.
Кьяртан посмотрел на шагающих, признал их, и отошёл чуть подальше, чтобы помочиться на стенку дома нового его хозяина. Уббе же по привычке заорал:
- А ну, стой! Кто там?!
- Это мы, Уббе! - ответил Магнус. - Гуннар Стенсен и я, Магнус Ульфсон.
- Я так и понял, - ответил Уббе. - Это я так, для порядку спросил.
- Всё правильно, Уббе, - сказал Магнус. - Ты уже домой?
- Домой. Жрать охота, - ответил Олафссон.
- И выпить, - засмеялся Магнус.
- И это тоже, - отозвался Уббе.
- А кто сменил тебя, друг Уббе? - спросил Магнус.
- Дык этот, Кьяртан Густафссон. А что?
- Ничего, - похлопал по плечу Уббе Магнус. - Ну, иди уж. Покойной ночи.
- И вам того же, - кивнул Олафссон.
Он ещё раз посмотрел на них, потоптался, и пошёл прочь. Единственное, что промелькнуло в его голове, это то, что Гуннар даже не поздоровался. Молчал чего-то, и по сторонам то и дело озирался. Подозрительно. Но служба кончилась, и теперь пусть Кьяртан с ними разбирается. А его ждёт ужин, эль, и тёплая постель.
- Эй, Кьяртан! - закричал Магнус, когда тот стал выходить из-за угла. - Ты чего там прятался? Испугался кого?
- Гуннар с тобой? - угрюмо сказал Кьяртан.
- Да вроде, - засмеялся Магнус. - Был со мной.
- Здоров, Гуннар. Магнус, здоров, - поздоровался со всеми Кьяртан.
- Здоров, - ответил Гуннар.
- Здоров, - поздоровался и Магнус. - Как я тебе уже говорил, Гуннар считает, что мы всё выдумываем. Не верит, что мы дважды тут видели драуга. Поэтому я его и пригласил, пущай сам удостовериться, раз нам не верит. И, если этот ходячий мертвец вновь появится, Гуннар пообещался с ним поболтать, представляешь?! Может, ты его и выпить пригласишь, Гуннар?
- Чушь! - ответил Гуннар. - Не явится ваш драуг.
Конечно, это было странно, что никто, кроме Кьяртана и Магнуса, не видел этого мертвеца. Магнус и сам было начал в этом сомневаться, но когда видел вечно угрюмого Кьяртана, то заново верил, что драуг всё же был. Этот аптанг всегда появлялся после полуночи. Оно ничего не говорило, не было каким-то страшным и слюнявым, только бродило возле дома и после исчезало. И было что-то в этой походке знакомое, кого-то напоминало, но разобрать лица было невозможно. Оно держалось на достаточном расстоянии, и никогда не приближалось. По первому разу Кьяртан, признав в нём человека, начал его окрикивать, потом грозился за такие шутки прибить на месте, но аптанг каждый раз уходил дальше, как только к нему приближались. На вторую ночь они с Магнусом решили его окружить с двух сторон и загнать в угол, но и тут ничего не вышло. Драуг просто как сквозь землю проваливался, а через полчаса появился совершенно в другом месте. И только тогда, когда Кьяртан Густафссон выпустил в него стрелу, до них дошло, что перед ними был не человек. Стрела со свистом прошла через него насквозь, нигде не застряв, и не сбавив хода, туго врезалась в дерево и задребезжала. Аптанг лишь посмотрел на неё и ушёл, как ни в чем, ни бывало. Всех тех, кто дежурил в другие ночи, стали расспрашивать, но никто ничего не видел, и не слышал. Может боялись в этом признаться? Ведь, если бы и видели его по отдельности, то тогда конечно, и они бы всё списали на какие-нибудь галюцинации, или на похмельную горячку, но тут оказались вдвоём. А вдвоём ведь сразу с ума не сходят! Магнус истолковав всё это так, решил рассказать про драуга Гуннару, ведь он, как-никак, а учился вместе с Амледом где-то в Англии. И мог об этом как-то правильно рассудить, человек он всё-таки был учёный и грамотный. Однако выслушав Магнуса, он только рассмеялся. Никаких, сказал, ходячих мертвецов не существует. А если они есть, то он охотно бы с ними поболтал. Вот тогда и решили они с Кьяртаном его пригласить. Пусть болтает.
- А я так думаю, - заявил Магнус, когда они уселись на скамью. - Если есть аптанги, значит есть гномы, тролли и йотуны.
- А что? - сказал Кьяртан. - До вчерашнего дня ты в них не верил?
- Ну, как-то не особо, - замялся Магнус. - Я как бы верил. и как бы не верил. Вот когда в шторм попадал, я верил, что змей Ёрмунганд где-то рядом. Что Тор бьёт молниями по воде и прогоняет этого змея обратно на дно. А потом, как на берег выползешь, просушишься, дрябнешь медовухи, и всё проходит. Опять одни сомнения.
- Так ты что ж, и в Вальгаллу не веруешь? - опять спросил Кьяртан.
- Скорее опасаюсь. А вдруг она есть? А если она есть, значит и Хельхейм есть. А мне что-то туда не хочется, - ответил Магнус. - Жуткое место.
- Стало быть, Магнус, ты на всякий случай веруешь, чтобы подстраховаться, - усмехнулся Гуннар.
- Можно и так сказать, - согласился Магнус. - Но я точно знаю, что что-то есть где-то там такое, что нам не дано понять и осмыслить. Живое никогда не поймёт мёртвое, а люди никогда не поймут богов.
- Может, наоборот? - сказал Гуннар. - Может, это боги никак не поймут людей?
- А чего им нас понимать? - сказал Магнус. - Захотят, и прихлопнут, как тараканов. Мы для них ничто. Сегодня, есть - завтра, нет.
- А как же Вальгалла, где пируют все великие герои? - спросил Гуннар. - Ведь Один зачем-то собирает их в свои чертоги.
- Это ещё надо посмотреть, - махнул рукой Магнус. - Зачем их собирать, если всё равно всё погибнет во время рагнарёка? И герои, и боги. И живые, и мёртвые.
- Не всё, - сказал Кьяртан.
- Но мы точно, - ответил Магнус. - Какая-то в этом подлянка, когда всё уже предначертано. Вы не замечали? Мы не знаем, как закончится наша жизнь, но зато знаем, чем она заканчивается. Смертью. Но живём, и думаем, что мы что-то значим в этом мире, тогда как ни хрена мы ничего не значим. Шаг за шагом, день за днём, мы теряем свою себестоимость. Меняются дома и строения, меняются участки и границы земли, меняются конунги и ярлы, меняется всё на свете, и всё идёт по заранее подготовленному плану.
- Так что ж теперь, не жить что ли? - сказал Кьяртан. - Пойти и удавиться?
- Вот и я об этом частенько думаю, - ответил Магнус. - Ведь время уничтожит всё, что мы тут понастроили, и сотрёт в порошок всю нашу ничтожную значимость. Ибо нет ничего постоянного и вечного на земле. Так какой смысл от того, что мы живём и что-то делаем?
- Ты говоришь, как христианин, - сказал Гуннар.
- А что они говорят? - спросил Магнус.
- Всё  суета сует, - все суета! Что было, то и будет. А что есть, то уже было. И нет ничего нового под солнцем. Так они говорят, - ответил Гуннар. - А ещё они говорят, что нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после нас. Поэтому люди и наступают постоянно на те же самые грабли. Так случится и после рагнарёка. А ты говоришь, что нет ничего постоянного.
- Так что же, не жить что ли? - опять сказал Кьяртан.
- Ну, почему же не жить? - сказал Гуннар. - Тебе что, плохо живётся?
-Да нормально, в общем-то, - ответил Кьяртан.
- Ну и живи себе дальше, - улыбнулся Гуннар.
- А если хреново живётся? Если жизни вообще нету, тогда как? - спросил Магнус.
- Жизни нету только у мертвецов, Магнус. Другое дело, что многие живут, как мертвецы. Они ничего не делают, чтобы жить, - сказал Гуннар.
- Брехня, - сказал Кьяртан. - Вот наш новый конунг Фенгон. Чего ему не жилось-то? Чего не хватало для полного счастья? Смерти конунга Хорвендила! До этого тоже был ни жив, ни мёртв, а теперь посмотрите. И дом оттяпал, и жену его, и должность присвоил. Чего-то значит, сделал, чтобы зажить наконец-то. Это если, по-твоему, рассуждать, Гуннар.
- И ты туда же, - улыбнулся опять Гуннар. - Ну, с чего вы все решили, что Фенгон убил Хорвендила из-за должности? Он же сказал, что Герута, терпела от мужа лютую ненависть. И брата он убил ради ее спасенья, а не должности. Понятное дело, что Фенгон счёл нестерпимым, чтобы она страдала от насилия супруга. Разве ты, Къяртан, не вступился бы за свою дочь, если бы твой зять её постоянно истязал бы побоями и унижениями?
- Что-то не видел я на ней побоев, - ответил Кьяртан. - И потом, чего же она во всеуслышание о разводе не заявила? Закон, между прочим, был бы на её стороне.
- Оттого и не заявила, что запугана до смерти была. И вообще, Геруту все знают, как кроткой и незлобивой женщиной. Она и в мыслях никому не причинит даже самой маленькой обиды, тем более своему мужу, - сказал Гуннар.
- А всё-таки странно, что Хорвендил смог проиграть в поединке с Фенгоном, - сказал Магнус. - Такого знатного фехтовальщика, как конунг Хорвендил, ещё поискать надо.
- Видимо на этот раз удача отвернулась от него, - сказал Гуннар. - Судьба.
- Посмотрел бы я на тот поединок, - сказал Кьяртан. - Ведь его почти что никто и не видел.
- А как же Снорри Хаконссон и Фродо? - сказал Гуннар. - Они всё видели, и засвидетельствовали. Да и Герута всё подтвердила, и про поединок, и про насилие.
- Не верю я этому Снорри, - ответил Кьяртан. - Да и собаке его Фродо тоже не верю.
- А Геруте веришь? - спросил Гуннар.
- Тут и думать, что не знаю, - сказал Кьяртан. - Вроде добрая баба, а херня какая-то вышла. Вот поди ж ты, а не замечал я за Хорвендилом какого-то домашнего насильника. Славный конунг был, без каких-либо излишеств.
- Никто не знает, кто есть кто, - сказал Магнус. - Чужая душа - потёмки. Вон как с Гисли Носом получилось, никто бы и не подумал. А оно вона как вышло.
- А что вышло? - спросил Гуннар.
- Его жена Торхильд в прошлом году попросила развод посреди пира, во время праздника Йоля, - сказал Магнус. - Она встала и заявила всем, что Гисли Нос дома любит одеваться в женские одежды. И что у него полон сундук из женских тряпок.
- Во даёт! - удивился Гуннар.
- Да, - кивнул Магнус. -  Пошли проверять, и точно, чего там только не было. Гисли Нос всё отбрёхивался, мол, приданное собирал для дочери, да только по размерам никак не выходило. Дочь у него пигалица, а тряпьё аккурат на Гисли подходило.
- Развелись? - спросил Гуннар.
- Развелись, - ответил Магнус. - Но опять же, половина Хельсингёра до сих пор не верит, что Гисли Нос любит бабой одеваться, а другая половина, как в Христа монахи уверовали.
- И я не верю, - ответил Кьяртан. - В походах одёжку не по размерам собираешь, а то, что получше да покрасивше. Да и перешить всегда можно. Оговорила его Торхильд, вот и всё. Гисли Нос славный воин...
-Тихо! - вдруг сказал Магнус. - Вот он, явился.
Вдоль ограды пришла и остановилась тень. Теперь призрак был совсем близко, и можно было разглядеть, как из подлобья  на них уставились белые глаза.
- Совсем такой, как был покойный конунг, - сказал Кьяртан.
- Гуннар, ну, давай, обратись к нему, - сказал Магнус. - Спроси чего-нибудь.
- Клянусь последним глазом Одина, - сказал Кьяртан. - Этот призрак как две капли воды похож на конунга Хорвендила!  Взгляни на него, Гуннар!
- Действительно похож, - ответил Гуннар. - Но что-то, братцы, мне не по себе от этого.
- И смотрит, как волк Фенрир, - сказал Кьяртан. - Выжидает чего-то. Может, ждёт, чтоб мы заговорили?
- Спрашивай, Гуннар. Ты как-никак книжник. Давай же, спрашивай скорей, - торопил Магнус.
Гуннар съёжился, но собрался духом. Всё-таки не каждую ночь встречаешь призраков, да ещё похожих на бывших конунгов.
- Кто ты? - начал Гуннар. - Зачем людей пугаешь? Да ещё принял этот бранный и знакомый облик, в котором мертвый Хорвендил был среди нас живым когда-то.
Однако драуг молчал. Он всё так же смотрел и не делал никаких лишних движений. Он вообще не двигался, даже ветер не мог шелохнуть его одежды или седину волос. Через него проходили все явления природы, но он ими как-то не задевался. Его просвечивал лунный свет, трава под ним не придавливалась, да и видно было сквозь него растущие позади деревья.
- Может, у него языка нет? - предположил Кьяртан. - Одна тень конунга только и осталась.
- Драуги и аптанги вообще-то материальные мертвецы, а этот прозрачный какой-то, - сказал Гуннар.
- Смотри, уходит, - сказал Магнус. - Вот так всегда, придёт, постоит, и сваливает. Тьфу!
- Эй! Стой! - закричал вдогонку Гуннар. - Ты чего приходил-то, а?
Но призрак даже не обернулся.
- Ну, что, Гуннар? Теперь веришь? - спросил Кьяртан.
- Клянусь Тором, я чуть не обосрался. Не верил я этим бредням никогда, а сегодня ночью пришлось поверить, - ответил Гуннар. - Теперь всё придётся переосмыслять заново, переучиваться жить даже! Это ж надо ж! Всё наше естествознание летит в тартарары, когда тут такое сверхъестественное шастает.
- Почему сверхъестественное? - сказал Кьяртан. - Скорее противоестественное. Естественно то, что есть, а это не естественно.
- Ты прав. Кьяртан, - согласился Гуннар. - Это что-то с чем-то. Неправдоподобное. Кому расскажи, ни за что не поверят. Да я и сам не верил.
- А скажи, похож на Хорвендила? - сказал Магнус.
- Как ты сам на себя, - ответил Гуннар. - И тот же самый был на нем доспех, в котором он сражался с норвежскими викингами. Я это помню. И хмурился этот призрак так же, как конунг Хорвендил, когда на льду в свирепой схватке мы разгромили англосаксов. Как странно!
- Вот так уж третью ночь подряд, - сказал Магнус. - И завтра, наверняка, припрётся.
- Какого хрена ему надо? - возмутился Кьяртан. - Явись он нашим бабам, вот крику бы началось. Весь Хельсингёр уже на ушах бы стоял.
- Не знаю, что и думать, - ответил Гуннар. - Но кажется мне, что дело не к добру. Сжечь надо было тогда труп конунга, как это делали всегда, а мы его отпели и по христианским обычаям в могилу закопали. Вот и мается теперь, мести наверное ищет.
- Или золота, - сказал Магнус. – Аптанги всегда своё золото стерегут.
- Нахрена козе ложка? – сказал Кьяртан. – Что за хрень?! Делать нежити больше нечего, чем вокруг железяк ходить.
- И то верно, - согласился Магнус. – Однако оно ходит.
- М-дааа, - сказал Гуннар. – А зачем?
- Может Амледу рассказать? – предположил Кьяртан. – Вроде это его отец.
- Может, - ответил Гуннар.



Продолжение следует…