Не похоронка

Это был безобразный старик. Он стоял, подперев спиной трухлявый забор.
Лохмотья едва прикрывали костлявое тело. Косматая борода, да блеклые рыбьи глаза -- вот весь портрет.
Скрюченные пальцы сжимали мятый листок с почтовым штемпелем. Стало быть,  бумага солидная. Важная. Беззубый рот бормотал что-то – не разобрать.

Дождь сыпал мелким крошевом. Скудная одежонка враз становилась мокрой.
Старик трясся частой дрожью – холодно.
Острые ребра кричали о голоде и одиночестве. Об изнуряющем ожидании, которым душа старика просолилась насквозь.

В разбитой немцами деревеньке осталось с десяток жилых домов. Люди побросали избы и ушли кто куда. Едкий запах пороха и гари навсегда поселился в здешних местах.
 
Тяжёлая коса войны вспорола полотно человеческих судеб. Высекла нетленный шрам в сердце каждого.
Горе душило. Медвежьей хваткой сжимало в кольцо.

Старик коротал убогую жизнь, ценой в грош. Уж помер бы давно, да теплилась в нутре крохотная, как огонек церковной свечки, надежда.

Вестей от сына, ушедшего на фронт, не было с конца 44-го. Почта работала кое-как. Старик выходил на дорогу, ждал почтаря и всякий раз возвращался ни с чем.

Прошелестела алыми знаменами Победа. Пролилась слезами на огрубевшую землю.

Старик ждал неистово. Балансируя на хрупкой ниточке жизни туда-сюда, влево вправо. Готовый сию же секунду обрушиться вниз. Знать бы только, что остался след, что род его не сгинет вместе с ним.

Почтарь в тот день приехал с задержкой. Долго искал, перебирал почту:
– Ведь было же. На вот, отец, – сунул в дрожащую руку листок. – Извещение.
Бумага выпала.
– Прочитай, Матвей, не могу я, – комок в горле перехватил дыхание. Старик прикусил губу.

– Давай, чего уж там. Так. Ну вот, Бурмистров Степан Федорович – Степка, дед, слышь? Пропал без вести в марте 44-го. Слышь, дед? Без вести. Не похоронка, дед.

Старик взял документ, глаза наполнились слезами, подбородок затрясся:
– Не похоронка, не похоронка, –  шептал спасительное слово и плакал. – Степка, Степушка, может и живой, живой…

Старик уснул навсегда третьего дня. С бумагой в руке. Ведь не похоронка. Теперь – можно.