Волкнеры

Хмурый рассвет постучался в окно.
Волкнер спросил у жены:

– Дорогая, зачем ты каждое утро бегаешь в нашем холодном и мрачном лесу? Неужели тебе не хочется поваляться в теплой постели?

Жена Волкнера округлила глаза – спелые вишни:

– Дорогой, в лесу гораздо теплее, чем в нашей огромной кровати, рядом с тобой, сухим сморчком. В лесу хотя бы можно встретить симпатичного молодого человека.

Волкнер поперхнулся остывшим кофе – он варил его сам каждое утро и терпеть этого не мог.

– Что? Я сморчок? Да ты на себя посмотри – жирная гусеница рядом с тобой мелочь! А молодые парни скорее харкнут в твою сторону, чем обратят внимание.

– Хм…странно, как ты до сих пор не поперхнулся этим вонючим кофе? Будь добр, сделай это сейчас, мне надоело ждать твоих похорон.

– Стерва.

– Червяк поганый.


Морозный воздух заполнил легкие, дышалось с трудом.
Жена Волкнера расправила плечи, пару раз наклонилась вперед, покрутила туловище туда-сюда и приготовилась к старту.
Бегать в промозглом лесу так себе удовольствие. “Волкнер, падла, прав – в постели с утра куда лучше, чем на пустой лесной тропе. Про симпатичных бегунов она загнула. Молодые парни, пробегая мимо, смотрели в другую сторону”.

Но сдаться Волкнеру, значит потерять авторитет в собственных глазах.
Жена Волкнера вздохнула и потрусила по обледенелой дорожке назло мужу.


Волкнер вылил остатки кофе в раковину. Варил он плохо. Хуже некуда. Самый вкусный кофе варила жена. Густой. С легким привкусом кардамона. От одного запаха хотелось жить.
Жена давно не подходила к турке. Она презирала Волкнера и с удовольствием плеснуна бы ему яду.

Волкнер сжал зубы. От горьких воспоминаний зажгло в груди. Он бухнулся в кресло. Бросил руки на стол, опрокинул голову на руки и тихонько заплакал. Его плачь был похож на скулёж простреленного в грудь пса.

Он горевал. По несбывшимся мечтам. По призраку мертвой любви, который пялился на него изо всех углов угрюмого дома.
По себе давнишнему и успешному. По времени, когда они были счастливой семьей.

По времени до.
До того, как рухнула жизнь Волкнера.


Жена Волкнера объявила мужу войну, когда он, стремительно летел на дно и не пытался сделать ничего для их будущего, которое с каждой секундой становилось всё туманнее.

Волкнер поставил под удар жизнь, планы, мечты. Она лишилась самого дорого – ребенка, которому не суждено было родиться.
Волкнер – жалкий неудачник. Даже кофе варить толком не научился.

От мыслей о муже жену Волкнера затошнило. Рот наполнился горечью.
Она сошла с беговой дорожки, прислонилась к шершавой шкуре тополя и тяжело задышала.

Ей надоело. Ей всё надоело.
Изображать учтивость перед соседями.
Платить каждый месяц по счетам.
Делать вид, что всё хорошо.
Каждое утро бегать за ускользающей молодостью.
Терпеть Волкнера перед носом целыми днями.
Терпеть. Она устала терпеть пустую, никчемную, как смятый целлофан, жизнь.


Волкнер забыл те дни, когда они просыпались и долго валялись в постели, дурачились.

– Я тебя больше люблю!
– Нет, я больше, потому что я тебя больше, значит и любви у меня больше.
– Нет, я – у меня внутри ребенок. Нас двое, значит, больше.
– Нет.
– Да.

Жена смеялась, ускользала из рук, садилась сверху и, растягивая ему губы руками, хохотала:

– Смейся со мной! Ещё. Ещё. Ещё.

Потом целовала в уголки улыбки и убегала на кухню, откуда вскоре тянулся терпкий кофейный дух.
Волкнер лежал в кровати, ощерившийся во весь рот, расслабленный, свободный. И нагло счастливый.


Зачем-то Волкнеры продолжали жить вместе. В одном доме. Оказалось, грызня и перепалки объединяли больше, чем любовь.
Волкнер горько вздохнул.


Жена Волкнера издевалась над мужем изощренно, тыча в открытые раны изящными пальцами.

Как-то раз они выбрались на вечеринку к старым друзьям. Их редкие вылазки почти сошли на нет.
Жена Волкнера всё ещё свежая и манящая, цвела, как весенняя соната.

Флиртовала налево направо. Волкнер не выдержал.

– Милая, может ты не будешь так открыто вешаться на мужиков?
– А что, малыш, ревнует? Не стоит это делать тем, у кого не стоит. Съешь конфетку.

Волкнер прошипел в ухо:

– Сука, ты доведешь меня, я тебя грохну!
– Да ладно, – смеялась в лицо жена, – иди “Плэйбой” листани, поможет.
И уходила, виляя задницей.

Волкнер сжимал кулаки и тихо хрипел.
Больше всего он хотел найти кнопку “выкл.” и вырубить это жуткое кино, этот кровоточащий ужас, наполнявший жизнь до края.

Жена Волкнера выдохнула. По дороге домой она купила эклеры с творогом для Волкнера. Он ненавидел их – вот и пусть подавится.

Жена так яростно изводила Волкнера, что жить без него не могла. Она пила его кровь жадно, спешно, захлебываясь. Не в силах остановиться. Желая достичь дна и не находя его.


Волкнер не верил в чудо, но с наивностью ребенка ещё ждал, что однажды поутру его разбудит тонкий аромат кофе с мягким оттенком кардамона.

Жена Волкнера тщательно продумывала для мужа новые пытки и истязания.

Впереди их ждала череда одинаковых дней.
Утренняя перепалка.
Кофе.
Пробежка.

Дом, затянутый паутиной вражды.

Дом, куда по ошибке забредал солнечный луч, высвечивая пустоту несбывшихся надежд.

Дом, где вместо смеха грохотал сарказм, строя гадкие гримасы.

С изнанки любовь оказалась страшнее Дантова ада. Волкнеры глотали мутную жижу реальности, с каждым днем срастаясь намертво.

Стали одним уродливым деревом, в навсегда забытом саду.

Готовые умереть в один день и принять смерть, как избавление.