Азбука жизни Глава 4 Часть 163 Это невозможно!

Глава 4.163. Это невозможно!

Мужчины переглядываются с лёгкими, понимающими улыбками. Они видят мой настрой, чувствуют тот огонь, что разгорается внутри, и не пытаются его тушить. А мама смотрит на меня с тихой тревогой. В её глазах — вся материнская история переживаний: «Опять лезешь на рожон».

— Это невозможно! — тихо, но твёрдо говорит она.

— Почему, Марина? — мягко возражает Вересов-старший. — Она свой природный дар использует… удачно. Как скальпель. Чтобы не резать, а лечить.

Бабуля молча наблюдает. Её взгляд — не тревожный, а глубокий, полный того сочувствия, которое не требует слов. Она понимает: я не отступлю. Никогда. Но делает это я не со злом, не с яростью — легко, почти с улыбкой, как будто не о мире речь, а о чём-то несерьёзном. И в этой лёгкости, знает она, и есть моя главная защита — и моё главное оружие.

— Мама, кто-то должен иногда говорить правду, — обращаюсь я к ней, и голос мой звучит не в защиту, а в объяснение. — И Дианочка просит об этом. Ей многое непонятно в том, что происходит вокруг. А я… я коротко разъясняю. Ей. И тем, кто не понимает всего идиотизма нашего времени, но чувствует, что что-то не так. Кому-то ведь надо ставить точки над «i». Хотя бы для порядка в собственной голове.

— Виктория, — тихо говорит Вересов-старший, и в его голосе нет осуждения, только печальная констатация. — Ты никогда не откроешь всю правду. Не сможешь.

— Почему? — спрашиваю я, и в этом вопросе нет вызова, только искреннее любопытство.

Он смотрит на меня с тем самым, неизменным восхищением, которое я в нём всегда читаю. А Николенька, уловив паузу, решает ответить за отца:

— Потому что правда — она как луч света. Если направить его прямо в глаза — ослепит. Его нужно… преломлять. Через призму. Искусства, например.

Мне становится тепло и немного неловко от этой заботы. И приятно — до щемящей нежности — называть его отца «папой». Я вижу, как он этому рад. Как для них важно, что я рядом с ними ощущаю себя частью полноценной семьи — той, где любят не за что-то, а просто потому, что ты есть. Что может быть дороже этого в жизни? Ничего. Ни одна победа, ни одно признание.

Но ведь и в семье Соколовых меня любят до сих пор. Эдик, будто угадав этот вихрь мыслей и чувств во мне, молча встаёт и идёт к роялю. Он понимает — сейчас нужно спасать подружку детства. Не от спора, а от самой себя. От этой потребности доказывать, объяснять, раскалывать мир на чёрное и белое.

— Вересов, — говорю я, обращаясь уже к Николаю, — можешь на мой вопрос не отведать. Я, кажется, и сама знаю ответ.

— Ты на него сейчас через музыку ответишь, — уверенно говорит он, и в его глазах — полное доверие. И к Эдику, и ко мне.

Он прав. Абсолютно прав. Иногда слова — слишком грубый инструмент. Они ранят, даже когда несут правду. А музыка… Музыка может сказать то же самое — о боли, о недоумении, о свете в конце тоннеля, — не раня, а обнимая. С помощью профессионализма и души через неё можно сказать самую горькую правду. Даже самой себе. Особенно — себе.

И когда под пальцами Эдика рождаются первые, тихие, вопросительные аккорды, я закрываю глаза. Да. Именно так. Не «это невозможно». Возможно всё. Просто иногда путь к правде лежит не через спор, а через тишину. Через ноту, взятую вовремя. Через взгляд друга, который уже сел за рояль, чтобы помочь тебе найти ответ, который ты и так знаешь, но боишься произнести вслух.