Азбука жизни Глава 10 Часть 164 Начинаешь понимать

Глава 10.164. Невысказанное

Кабинет был тих. За дверью спала гостиница, за окном — ещё темно, только где-то на горизонте чуть серела полоска рассвета. Мы сидели с дедулей в двух креслах, будто в уцелевшей капсуле времени, где можно было наконец выдохнуть.

— Александр Андреевич, пока никого нет… давай поговорим.
— Начинаешь понимать, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала не гордость, а облегчение. — Ночью, когда с Дианой смотрели это политическое шоу… мы с Эдиком только переглядывались. Ей было сложно принять твоё спокойствие. Она не могла понять, как можно не кричать, не рвать на себе волосы, глядя на этот… абсолютный идиотизм.

— Я смотрела так же, как и она, — ответила я, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Просто я уже давно поняла, что крик ничего не меняет. Ты обратил внимание, как наши дети, которые в этом году поступили в университет, на весь этот беспредел уже почти не реагируют? Они его не замечают. Вот в этом и есть наша победа, дедуля. Их приглашали в университет, надеясь сделать из них удобных винтиков — как когда-то делали из тех, кого бросили в детдома. Но у них внутри уже есть стержень. Их не сломать.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула тень той самой, старой боли — боли, которая передавалась в нашей семье из поколения в поколение, как фамильная черта.

— Они и моего прадеда расстреляли, — сказала я тихо. — С четырьмя детьми. Только за то, что он был для них угрозой. Не оружием, нет. Своей добротой. Своей честностью. Своей… красотой души. Это страшнее любого пистолета.

— Да, — выдохнул дедуля. — Ты унаследовала эту красоту от Ксении Евгеньевны.
— Но и твои Настёна с Мариночкой — красавицы.
— А ты… блондинка, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то беззащитное, почти детское. — Когда ты родилась, оторваться от тебя было невозможно. Ты была как ангел. Совершенство. Ребята тобой восхищались, а женщины… тревожились. Потому что понимали: такую красоту и такую… отрешённость от всего мелкого, слабые не простят. Не переварят. Поэтому ты так рано и удивила всех своей «Исповедью». И детским дневником. Сколько в нём… ранней мудрости. И ранней боли. Раннего понимания той убогости, что тебя окружала.

Я молчала. Потом тихо сказала:
— Спасибо, что прочитал его. Я вижу в твоих глазах сожаление. Что мало был рядом.
Он опустил голову. Кивнул, не глядя.
— Возможно, в этом и есть моё счастье, — добавила я, и голос мой прозвучал твёрже. — Я рано поняла, что надо защищать. Маму. Ксению Евгеньевну. Себя. Поэтому и закалилась. Научилась отбиваться — не кулаками, нет. Молчанием. Взглядом. Умением видеть суть раньше, чем тебе успеют навредить.

Он поднял на меня глаза. В них была та самая, невысказанная за все годы боль — боль отца и деда, который понимал, что пропустил самое главное. Что его маленькая девочка взрослела без него, и этот взрослый взгляд в её детских глазах — отчасти и его вина.

— Ты стала сильной, — сказал он просто.
— У меня не было другого выбора, — ответила я. — Но я не жалею. Потому что это и есть та самая красота, которую не расстреляешь. Не купишь. Не сломаешь. Она — внутри. И её можно передать. Нашим детям. Вот им — уже не придётся закаляться так, как мне. Они просто будут знать, что мир бывает жестоким, но внутри у них есть то, что сильнее любой жестокости.

Он протянул руку, и я взяла её. Рука была тёплой, твёрдой, с выпуклыми венами, как карта прожитых лет. Мы сидели так молча, пока за окном не посветлело окончательно, и первые лучи не упали на паркет, осветив пыль, что тихо кружилась в воздухе, будто танцуя под музыку наступающего утра.

И в этой тишине не было ни обвинений, ни оправданий. Было только понимание. Того, что всё, что было — и боль, и разлуки, и раннее взросление — не зря. Потому что из всего этого выросла не просто женщина. Выросла крепость. Та самая, что теперь защищает не только её саму, но и всех, кто внутри её стен. И это, пожалуй, и было самым главным признанием любви — тем, что не нужно было произносить вслух.