Во сколько люменов светит душа

Чем дольше он занимается административной рутиной, тем непонятнее ему самому, что он на самом деле умеет и может, за что отвечает и чем руководит в их дивизионе.

Вот, например, сейчас, он пять минут смотрит в ноут. В режиме полноэкранного просмотра открыто письмо менеджера пресс-службы. Маргарита просит «в последний раз» взглянуть на макет печатных материалов к конференции, чтобы окончательно убедиться, что огрехов нет. При этом она добавляет, что с её стороны всё ВСЁ!!! проверено и всё в порядке. Получены все согласования. Соблюдены требования всех положений.

И вот Салман размышляет: если он найдёт ошибку или нестыковку, или ему в принципе не подойдёт символ, мотив, цвет (?), то что тогда? Макет уйдёт на доработку? Или будут наняты новые исполнители? И новый макет что? Снова будет наматывать эти чёртовы круги согласований и положений?

Да и при чём тут он, что за последний взгляд может быть, если все специалисты уже проверили, сверили и уточнили всё что только можно, да и подпись под макетом будет не его, а начальника пресс-службы.

Он тянется к телефону, берёт трубку и набирает внутренний номер Маргариты.

— Слушай, что ты имела в виду? По поводу макета, да? Ты же знаешь, как я ко всему этому отношусь.
— Вот именно! Знаю! Потому и спрашиваю тебя.
— Все смотрели, всё согласовано, так ведь? Давай сдавай, получай подпись, пусть уже идёт в печать. И что там с банкетом на третий вечер?
— С банкетом всё неплохо, мне утвердили кейтеринг в Николаевском дворце. Как раз близко к локации самой конференции.
— Да, действительно, неплохо. Но не подвинет ли нас Астория? Помнишь, они предполагали предложить нам Гранд Палас вместо Исаакиевской? Обе площадки их, им-то хоть бы хны, а у нас сразу возникнет трансфер в середине дня.
— Нет, нет. Основная площадка, с этим всё в порядке. Не сомневайся, Салман. Они не захотят подвести Минздрав. Никто не захочет. В такое-то время.
…

Салман в задумчивости открывает сайт Николаевского дворца. Смотрит схему помещений под аренду для приёмов, рассеяно листает фотографии интерьеров. Ему снова придётся искать себе кого-то в качестве сопровождающей пары. Эх, забыл спросить Риту, как там Нина, но раз та сама не упомянула, то скорее всего Нина ещё болеет. Жаль. С Ниной легко. Хоть она всего лишь младший специалист отдела рекламы, в ней есть всё, что нужно Салману, и главное в этом: дружелюбное заинтересованное выражение лица и способность молчать, когда говорить не требуется, и спокойно поддержать разговор, когда паузы слишком красноречивы свидетельствуют о разногласиях собеседников.

В принципе, Салман и сам мог позвонить Нине, и даже взял в руки смартфон, но передумал. Это будет слишком. У него не было сомнений в рассудительности Нины, но он знал, как внимательно его коллеги-женщины следят за каждым его жестом, который можно истолковать как симпатию или предпочтение.

Нет, лучше не подавать повода даже самому себе. За одним звонком последует второй, третий, однажды он не дозвонится, она ему перезвонит в неподходящий момент, совещание, планёрка, и вот — все уже знают, что у них есть что обсуждать тет-а-тет. Хотя они даже не работают вместе, не в одном дивизионе, и нет ни одной общей задачи.

Сможет на приём — хорошо, нет — так нет. В конце концов все привыкли к его некоторой эксцентричности и умению не буквально следовать протоколу. Справится. Он вспомнил тот раз, когда пошёл в Мариинку, купил билеты на четыре вечера подряд, были представления Кольца Нибелунгов, один за одним, пятичасовые постановки, и тогда он уходил из офиса пораньше, после четырёх, и приходил в зал, усаживался и с наслаждением вчитывался в либретто, спокойно наблюдал, как заполняются партер и ярусы, зная, что среди всей этой оживлённой и в основном суетливой аудитории слушателей — он и те единицы, что без пары, образуют некое братство, они –избранные и только им будет позволено насладиться творением Вагнера в полной мере, без компромиссов, без отвлечений, без перевода тонких синестетических ощущений на уровень слов, замечаний, умствования, обесценивающих охов и ахов.

Он вполне достаточен, когда один, он так же совершенно одинок, так же совершенен в одиночестве — как лист-одиночка среди мириадов падающих, упавших и готовых вот-вот сорваться и упасть осенних листьев.

Одиночество давало ему возможность быть самостоятельным, свободным, быть собой. Проявлять себя так и тогда, когда и как хотелось только ему самому. И, напротив, скрывать, утаивать, не выдавать себя тогда, когда ему было на руку оставаться в тени и вести себя отличным от обычного способа действия, к которому все привыкли и который считывался с его «анкетных» данных.

«О, да ты новая номенклатура демократической России,» — смеялась тогда над ним Машка. Её он отважился взять на первый свой банкет, когда его ещё только-только приняли на должность секретаря. Как он пережил тот вечер! Да и пережил ли?!

Возможно тогда случилось сразу всё. И то, что его карьера быстро взлетела вверх, — Машка была неотразима, очаровательна, убедительна в своём красноречии. И то, что он понял, как одинок и далёк он от Машки, её манер и её способности превращать в фейерверк всё вокруг. Люди загорались подобно новогодней гирлянде как только Машка начинала говорить. Где бы они ни находились, нужно было лишь представить её, кто такая и откуда, немного поработать на разогреве, поддержать беседу на общие темы, и дальше лишь угадать момент, когда замолчать.

Всё. Все софиты поворачивались к Машке. Все темы вращались вокруг сказанного ею. В её руках будто были сотни невидимых нитей-струн и всё пространство, все люди, все события двигались и жили ею.

Странная была у неё способность. Завораживающая. Её не было много, но она всегда была. Как только он с ней познакомился, с первого же дня, с той вечеринки загородом по случаю дня рождения сокурсника, куда он приехал с мажорским красного цвета миксером в качестве подарка, с того самого вечера — он как будто был с Машкой всегда.

Все их восемь лет!

И всё же…

Он никогда не был так одинок, как рядом с ней. Он никогда так не страдал от одиночества, как во время всех этих шумных или иногда камерных встреч, тусовок, вечеров, разговоров, посиделок. Ходить с ней куда-то было проблемой. Оставаться с ней дома — было не меньшей проблемой, потому что тогда ему одному приходилось быть той сотней софитов, что освещали её.

Одиночество явственнее всего ощущается рядом с тем человеком, с которым ты никогда не можешь быть самим собой. Который настолько масштабен и силён, что ты как восковая свеча рядом с прожектором локомотива — тебя не видно, не слышно, ты растворился, тебя почти что и нет. Один люмен против сотни и сотни люменов.

«Есть люди, прекрасные, яркие и незлые в общем-то люди, рядом с которыми мы становимся непонятны самим себе. Непонятны, неинтересны, случайны. Они толкают, вынуждают, приводят нас к одиночеству. Заставляют его полюбить», — сухо думал Салман. Он не любил банкеты за то, что они напоминали ему тот самый первый банкет в министерстве, на который он пришёл с Машкой.

Он знал, что никогда не случится так, чтобы он снова куда-то с ней пошёл.