Горюшко от умишка

Детективная драма с убийствами и пропавшим золотом, чаяниями простых людей и предчувствием большой беды на фоне обрушения империи и становления Республики Советов.
***
; Аннотация ;
Нижний Новгород, поздняя осень 1917-го. Из-за известных событий, один ярмарочный купец решает вывезти в уездное поместье всё нажитое имущество, включая запас золотых червонцев. Для чего приглашает со стороны древодела для заключения договора на производство работ с грузовиком, на котором и предполагается вывезти добро.
Условия сделки случайно узнаёт некий уголовный элемент и передаёт своей банде. Главарь понимает суть задумки купца, банда подстерегает отходной обоз на большой дороге и захватывает его.
Во время ограбления налётчики убивают всех сопровождавших, вожделенного золота не находят, а потому события требуют продолжения. С этого момента для главаря банды начинается гонка в поисках золота, а для формирующихся органов правопорядка безустанный розыск преступников.
 
 
Часть I
Глава I
Нижний Новгород, 1917 год. Поздняя осень претерпевала заморозки и готовилась к началам обильных снегопадов, редко в этих краях запаздывающих. На южных окраинах города вёл бойкий торг небольшой рынок, соединивший промысловиков, ремесленников, кустарей разного рода деятельности. Входная каменная арка торговой площадки сообщала всяк сюда попавшим впервой, что это «СР;ДНОЙ РЫНОКЪ», ниже типографной каллиграфии разъясняла корявым рукописным текстом: «торговля провiантомъ и р;м;сл;ннымъ товаромъ».
Потребно – выбирай, что торговцы покажут; имеешь, что предложить – вставай не чурайся в подходящий ряд.

***
По ремесленному ряду ходил высокий, солидный телесами бородач в шубе из меха рыжей лисы и лисьей же мурмолке на голове. Не особенно к чему проявляя интерес, остановился он возле прилавка с серебряной, золочёной и просто расписной фарфоровой посудой, и набалдашником тонкой своей чёрной трости, инкрустированной орнаментами золотистой вязи, манерно указал на приглянувшиеся вещицы:
— Почём за серебришко ноне просишь, лавошник?
Торговец засуетился, радуясь выбору покупателя, поднял на похвальбу серебряный столовый набор для сыпучих специй, несколько разноформенных предметов на круглом серебряном блюдце, и хитроватой лыбой предложил цену:
— Подыми полчервонца, Авдей Семёныч, сдам без торга!
— Знаешь меня – откель? — удивился бородач.
— Сталось давеча так, отцу вашему заказик исполнял, — втираясь в доверие, залебезил лавочник. Услышав о родителе, Авдей Семёнович несколько помрачнел, демонстративно развернулся и направился дальше, бормоча под нос:
— Нет боле отца... Непочайно о былом пустословить...
Проходя мимо яркой палатки с мастеровито исполненной вывеской «Галант;р;я Горячева А. А. Пошивъ изд;лiй из яла, юфтя и сыромяги», торгующей кожаными и прочими изделиями, бородач остановился и вновь восподнял трость:
— Сам скорняк, на сбыте ли только стоишь?
— Або оставаться сытым, обретаюся на сбыте! — сочинил галантерейщик, — А отец с вуями сородными скорняки мастеровитые... Шьют, тачают, всякие заказы привечают...
— Заказы на изготовление саквояжей с хитростями примают ли мастеровые сродственники твои?
— Во по;ры оные отказать, што товары без приварка раздать! — продолжал стихотворствовать галантерейщик.
Навстречу Авдею по тому же ряду вальяжено вышагивал фиксатый золотом на верхний клык субчик с повадками мелкого уголовного элемента в соответствующей типажу одежонке: пальто из дешёвенького драпа, толстый вязаный шарф с выбросом на грудь, на голове видавшая виды овчинная шапка-гоголь пепельной окраски. Завидев отходящего от скорняка Авдея, субчик случайно протолкнулся мимо него, ловким движением рук вытащил портмоне, но, смекнув, что ротозей не заметил пропажи, развернулся и окликнул:
— Ворон идёшь-считаешь, Дрын, эвдак портуху теряешь?
Авдей обернулся, нахмурил брови:
— Фикса? Затыря типишный, да стихоплёт никудышный! Не чаял тебя во сию пору встретить, а ижно в пользу оберну...
Фикса готов был выказать радость от встречи знакомца, но руку протянуть первым не решился. Показывает портмоне:
— Разявистый ты на лихой щипок, хотя и в козярях при иванах на тюрьме ходил, на туза метил... Твоя ль портуха?
— Ощипать успел? — не особо беспокойно ощупав карманы, Авдей вырвал у карманника кошель, прибрал его и протянул руку к пожатию: — Гоже, наука мне впредь... Ну, да будет козла за бороду трепать! Люлька у меня на ходу – выйдем, пошептаемся, коли уж свидеться довелось?
— Так заглянул бы в торговый день на Почаинский балчуг, я на крайнем погребке завсегдатайствую..., — с удовольствием ответил карманник.
— На погребке добрые уши да злые языки. Делишки там тайные мазать, што рупором на всё Започаинье трубить...

***
Среди богато представленной гостиной дома зажиточного купца, на дальнем от входной двери конце длинного стола сервированы приборы на три персоны. К привычной обеденной трапезе готовятся купец с женой Скородумовы – Матвей Иванович и Фаина Михайловна, и их тридцатилетний сын Кирилл. Мужчины, как водилось в среде купцов из старообрядцев – бородачи, купчиха – привлекательно пухловатая, не скованная в повадках и добродушная в беседах женщина.
— Заказчик хоть мелкой, хоть гуртовой всё боле в отказы идёт... Оборот ноне скудеет, товар отчего дорожает. Разорение чуйствую скоро грядёт?! — сетует Купец, подсовывая льняную салфетку себе за ворот.
— Штой так, Матвеюшка, слова твои не на разуме мне? — откликнулась жена, пока Кирилл наполнял лафитники вишнёвой наливочкой.
— Прижимисты люди стали, остращаются неопределённости. В Петрограде власть перехватили, ново правительство, штоб ему беды маять, низложили, и толки в земском собрании, што устройство государственное порушается-те вновь! — продолжает купец, подливая сливки в плошку с горячими щами и, пробуя, громко прихлёбывает.
— Ай ба... Мало им царёва отречения? — воздыхает жена.
— Николай-те наш, впору отречённый... хоть бы становой столп империи, а повадлив к самоблаженству и более гораздый был ворон стрелять да ненужным трофеем перед подлым людом лелеяться...
— Эко-ть ты... самодержца-те...
— О государе что ни сказывай – всё замарает! Соври в три короба – то на веру сразу берут! — отмахнулся купец, отложил ложку и напоказ ужал ладонь в кулак: — А в государстве, аки в кажном хозяйстве хозяин должён быть, вседержитель! Або политику вести внятно, не как временное правительство, и твёрдым кулаком всея бразды правления удерживать! Тады народец будет завсегда спокоен, и започинщик беспечен...
Купчиха аппетитно мажет хлеб маслом:
— А нам пошто; беспокойство примать? Масло маслиться не станет, али кашу испоганит? Купец-те, чай, при кажной власти купец – никуды без торговли?
Все приветственно подняли лафитники, выпили.
— Смута, маменька, ужо не только по столичным городам покатилась, — выдохнул сын, — На Сормовских верфях беспорядки, на портовых чалках буза, и вного где ешшо непристойного лихим замыслом претворяется! Вон... и подёнщики на ярманке день ото дня булгачат за подымки в нощный перегруз...
— Мало им пятиалтынника, терь к полтинничку подыми? И то на провианте! — негодует купец, — А на москатели да мануфактуре разной – рубль просят праздный?
— Помилуйте, так зазимки подоспели, реки лёдами скуёт под скорые дни? Образумятся взимь, поди, да отступятся? Да и анафемы оныя...
— Большевики..., — подсказал матери Кирилл.
— Надолго ль власти удержат большевики эти?
— Откель знать, маменька? Нововластники волею упрямы, всё забастовки вон устраивают! Навыдне бунт против земской управы собирали... Околотошник, штой во милицию переписался, за порядок вступил, палаш по старой памяти обнажил, а анафем твой отмахнул оглоблей, пымал за шкирку да макнул челом в кобылий назём! Да пару раз кряду – зевакам в усладу!
— Ай ба, гли-кась, страсти... Околотошник не указ?
— Кой указ, коли в говно да харей напоказ?
— Благоволения ждать терь не с кого! — вступился в беседу купец, — Без купечества власть в стране не станется, твоя в том правда, Фаина, а за финансы примутся – кого щипать во-первыя начнут?
— У кого скоплены финансы оныя, тот и щипан будет?
— Вот! Акционные грамоты, ликвидные участия в торгах, облигации и прочий ходовой актив упасём судебною тяжбою, а зримое имущество, побрякушки всякие блестящие али барахлишко до глазу липкое – не осилим без скандала...
— Чай, не грабить жа придут? — забеспокоилась купчиха.
— Исключать нельзя, маменька...
— Придут! — подтвердил купец, — Право слово – придут! Ощиплют донага, как ошний ветер липку, настежь повывернут всё и даже портков лишних не оставют...
— Ай ба, страсти-те эки?! — запричитала  купчиха.
Купец прильнул к столу и сощерился исподлобья:
— Вот и умишкаю впотай, што трудом великим да по;том с кровью нажито схоронить от преступного прещения треба на усадьбе в загородном имении...
— Не разумею штой-та слов твоих, благоверный мой? Во городу; – страшишься, што грабить-щипать придут, а в усадьбе нешто маковым караваем за милу душу пожалуют? — задалась вопросом жена. 
— В городу всё имущество на виду, в поместье жа земель не оймёшь, рощица своя! — щерится купец, — Коли не во дому;, так поимеем прыть, где сундук стаить?
— Богатеешь умишком, Матвеюшка! — похвалила жена.
— Не без оного, Фаина, да не прихватить бы горюшка от умишка! — безнадёжно помотал бородой купец и обратился к сыну: — Кирила, чай, исполнил ли отцово поручение от второго дня? Кой представишь результат?
— Ксель полной ясности не имею, отец..., — сын подлил наливки из графинчика и кивнул пополнить лафитник отца.
— Подлей... Экие жа-сь принял сложности?
— По наказу твоему обошёл механические мастерские, по давнишней памяти к цеховикам Жердёвым обратился, и Авдей Семёныч отсоветовал...
— Семён Жердёв крепок задним словом был..., — отставил лафитник отец, — А воспитанию сына сваво первородного попустительствовал. Яво Авдей золости во себе выявил и корысть безмерную, и тою обрекается ядрицей, што без маслица во саму задницу... Жди бед откеля мысли нет!
— Вздорен ты теперича, Матвей Иваныч, охолонись чутка! — укорила жена.
Кирилл, опуская хульные слова отца, достал из кармана жилетки золотые часы на цепочке, сверил время:
— Авдей Семёныч присоветовал столярных дел мастера... Нашёл я указанного древодела, ударили по рукам, должён бы к часу условленному ужо подойти?..
— Туська, чай, где ты здеся? — взволнованно воскликнула купчиха.
В секунду в боковую дверь влетела молодая прислужница по хозяйству. Чуть выше среднего роста, с очень миловидным личиком, худыми ручонками и длинными пальцами, словно не пробовавшими тяжёлый труд спешницы из немногочисленной сенной прислуги. Звали её Туся, была она бойка в делах, скорая на отклики, непоседливая и словоохотливая девица из первых помощниц купчихи Скородумовой.
— Здеся! Здеся я, матушка Фаина Михаллна...
— Никой человек посейчас не напрашивался? — с ноткой беспокойства в голосе спросила купчиха.
— Не, матушка, ни проса не носили, ни пшена не просили!
— Ну и не убудет! — успокоилась купчиха, — Подавай-ка пивы ягодные да буженинку – отопрелась, чай, ужель?

***
Авдей и Фикса вышли с рынка, сели в ожидавшую карету.
— Люлька-те гожа, от колючих ветров ухожа! Хозяйствуешь али ямна;я колымага? — рассевшись в карете и примеряясь к сидушке, оценил Фикса. Авдей постучал тростью по передней стенке, веля извозчику трогать.
— Свой возок – последний из всех остался... Скажи-ка мне, затыря, в одиночку тутова ротозея щиплешь, али шайка-лейка на подпаске метается?
— Могу щипнуть, могу рвануть под блажной замысел, а к дельцу стоящему и среднобазарную шпанку кликнуть надрыва не возымею? — ответил уголовник.
— На пятом проезде промежду Острожкой и Сенной мои остатные мастерские – ведаешь?

***
Едва схлопнулась за Тусей боковая дверь, скрипнул створ двустворчатой центральной, в гостиную дома Скородумовых вошёл молоденький, высокий и худющий, с виду нескладный и ко всему нерешительный прислужник Гаранька. Снял картуз:
— Матвей Иваныч, тамась онава... тамась чёловек прихожий постучал... Кирилу Матвеича поспрошает... Яков Сухарев по согласию прибыл, бает...
— Зови, мил человек! Да поспешай! — повелел купец.
— Вот и древоделец прибыл..., — оживился Кирилл.
Гаранька вяло нахлобучил шапку и неторопливо вышел.
— Поспешай, Гаранька! Неторопь-те экая в тебе засела, ни колом, ни словом проклятую не выбьешь…
Туся принесла поднос с закрытой стеклянной крышкой тарелью и большим керамическим горшком, ставила на столе. Своей рукою купчиха наполнила фарфоровые тарелки мужа и сына. В дверях вновь показался Гаранька, снял картуз, помял в руках, перебирая по очелью, и безмолвно вышел вон.
— Ну-коть ты, поди, позабыл, пошто ногами волочил? — усмехнулась купчиха. Спустя минуту, Гаранька снова вошёл, открыл рот, но не успел выдавить ни звука. Следом вошёл ладно одетый мужичок из мастеровых, бородач лет шестидесяти.
— Дюже прыток... мо;лодец-те ваш..., — съязвил бородач.
— Туська-те наша – девка свербигузая, но в кажном занятии старательна! — оправдалась купчиха, — А Гаранька – братец ея и услужлива бы поможа, а потянущ... киселяй киселём! В кого бы уродилась экая обуза, помилуй господи?
— Мире вам, хозяева; поштенные, позвольте же по случаю приветствовать! — бородач снял шапку, приветственно приклонился телом, выпрямился, двумя перстами очертил передние углы гостиной и продолжил: — Гражданин Яков Степанов из Сухаревых, мастеровой древоделец, а к вам прибыл под собственным поручением Кирила Матвеича...
— Ждём, Яков Степаныч! — откликнулся Кирилл.
Древоделец замялся, безмолвно ожидая развития событий. Осмотрел помещение и польстительно выдохнул:
— Разлатые у вас покои-то, хозяева; поштенные!
Купец расправил плечи и величаво откинулся на стуле:
— Чай, и поболе можем бы позволить, да и сих с лихвой! Здравствуй-ка, мастеровой! Люди мы купеческого сословия, а православного устоя. Единоверцам оттого приветливы... Будь ты иншего обряду, гражданин, крестьянин ли – коли потчуем сами, то и гостя призовём к столу пообедывать с нами...
— Покорно благодарствую за милость вашу... Матвей?
— Иваныч..., — подсказал Кирилл.
— Благодарствую Матвей Иваныч. Чай, дозволь сына сваво Михея кликнуть? Ученик и первый мой подмастерье... Хотя сам ужо дюже умел и рещик искусный...
— Помилуй, Яков из Сухаревых! С сыном пришёл, с сыном в дом заходи. Наливочки опробуйте до пущего аппетита да беседы привольной...
— Добром привечаете, Матвей Иваныч, благодарствую...
Яков приклонился и вышел. Купчиха распорядилась:
— Туська, здеся ль ты? Поднеси-ка, што гостям потреба!

***
К застолью Скородумовых присоединились Сухарев-отец с молодым, плечистым, наповид жилистым, в разговоре немного простоватым сыном Михеем. Туся суетится вокруг стола, меняет посуду, косит на привлекательного парня и застенчиво привечает его своей милой улыбкой. Михей сощурился в ответ, так же привечая её и выказывая понятную симпатию.
— Причастимся, поштенные?! — Матвей Иваныч поднял лафитник. Михей, пребывая в неловкости и смятении, неожиданно привстал. Застольники выпили, принялись к закускам.
— Сладка хозяйская наливочка, а почаялось так, што креповой горчинкой на губу ляжет? — похваляет Яков.
— Наливочка для дела пользы, а не дури напоказ! — всем своим видом купец показал милость пришедшим.
— И то верно, Матвей Иваныч, дело для мастерового во-первыя! — отложил ложку Яков.
— Чай, не срами хозяев, добрый человек! — возмутилась купчиха, своею же рукою подложила в гостевые плошки кушанья, поближе двинула соусницу, — Дело примается во-вторыя пущай, во-первыя откушайте с нами копоченья порося молочного, да ишшо вот под бешамельку свежую?..
— Соглашусь и с вами, матушка… Работник познаётся в обеде, знаемо, а негодник во пьяном бреде! — зарумянил Яков.
— Давно ли столярничаете с Михеем Яковличем, искусны ли в труде своём? — купец обратил внимание к сыну Якова.
— Михей мой сызмальства в подмастерьях, а самый я почитался мастеровым ужо на Всероссийской выставке девяносто шестого года... В составе сводной артели предоставлял витражный ряд под сортамент товарищества Эйнема!
— Белоблёсые витрины в Художественном отделе, дюже похваляла кои Ея Высочества императрица Александра Фёдоровна, чай, ваших рук изделие? — вспомнила купчиха.
— Эко-ть, память ваша! — возгордился Яков, — Моих – да, верно подмечено, но в числе прочих древодельцев! Ешшо к старшому цеховику Жердёву Семёну в те поры подряжался на напильный подхват...
— Семён слова человек, а Авдей не в отца прохиндей, — достаточно слышно пробормотал купец.
— Окстись, старый, людей-те хулить почём зря! — осадила мужа купчиха и хитро сощурилась: — Али тайностью ведаешь, коя нам сокрыта? Так открой?
— Уймись, Фаина! Непочасно чужи кости мыть!
— Чай, не обидели вас за искусство экое? — отвлёк древодельца Кирилл.
— Эко-ть, правда ваша! — ответил Яков, — Благоугодно жалован вензельной грамотой Его Величества государя Николая Вторыя, денежным вспоможением да аттестатом мастера-древодела под скреплённой сургучом печатью...
— Ну, Яков Сухарев, коли мастер ты грамотный, рекомендации гласишь превосходные, но посему примай подряд! — перешёл к делу купец, — Замыслил я отправить кое-како имущество в имение. И не составило бы сие труда, будь то скрыньки с гуньём... Их дажа Гаранька соберёт и справит...
— Гаранька-те наш соберётся... аки медведь на пляску... к Посту Великому, — подхихикнула купчиха, вызвав у Сухаревых лёгкие усмешки и успокоение.
— Сего лета предоставилось мне выкупить у гильдии кузовной мо;биль в плачевном, не сказать иного, состоянии, — продолжил купец, —  Коловерть сию... аки ея?
Купец щёлкнул пальцами, чтобы Кирилл ему напомнил.
— Трансмиссия...
— Вот-вот... Восстановили и поставили колёса, а кузовок поистрёпан до дыр... Надо-те козырёк для шоферу возвести, и позади не особо кудряву фургону приладить, а главное, штобы с древа твёрдого! Возьмётесь ли за сей заказ?
— Изначально военный грузовой автомобиль фаят пятнадцать тэр, — давая отцу договорить, горделиво уточнил Кирилл марку грузовика FIAT 15 Ter.
— С мо;билями доселе дела не имели, вяще кареты, дилижанцы, пошевни да прочие колымаги, но познаю одно, Матвей Иваныч: што сделано руками, руками жа починке подлежит!
— Разумно баешь, убедительно! Так берётесь за фаяту?
— Применение по древесам от нас противу не возымеет! Иждивение на подряд али за придатком? — уточнил Яков.
— Червонец золотом на подъём, ешшо ассигнациями три отпишем к представлению изделия..., — сообщил Кирилл.
— Мастерить призову на своём хозяйстве... Верстаки, дуб, лиственница, тёс кедра али иной твёрдости добудут вам в достатке, — добавил купец.
— Щедрый премион... На том и по рукам ударим! — чуток помедлив, довольно кивнув сыну, согласился Яков.
— И вот ешшо поимейте на руку..., — дополнил купец, — Зима ужо в двери постучалась, а под обильные снега скумекайте-ка под колёса полозки поширше, коли фаяту оную приключится упряжью волочить...

***
Покидая дом Скородумовых, Михей Сухарев столкнулся в коридоре с Тусей, от неожиданности немного отпрянувшей и тут же зарумянившейся.
— Смею ли, милейшая Туся, надеяться свидеться с вами в ином, так сказать, антураже? — нашёлся Михей.
— Надежды грехом не станутся..., — смутилась девушка.
— А што как исполню подряд, и осмелюсь пригласить вас на увеселительный променад? Али на лодочках покатаемся на Чёрном пруду? — осмелел Михей.
— Делу время, Михей Яковлевич, да и потехе час!
Девушка раскраснелась и поспешно скрылась по делам.

***
Сухаревы вышли из дворика купеческого дома, Гаранька закрыл за ними притвор. Едва за ворота, Яков придержал сына:
— Разрази меня господь, сыне мой родный! Почайна мне мыслишка, Михей, што над затеей сей хитрая роздумь витает, едрить бадью на коромысло?
— В чём жа хитрость видишь, отец? Подъёмные наперёд выдали, древеса на выборку всякие положили, а на месте и под пядь примеримся?
— Лопни моя голова, дельце выгорает наугадку плёвое, а золотой червонец под него с лихвою со щедрой руки?
— Плёвое, а плотют... Чай, не вижу причин отпираться?
— Пущай так. Охулки в руку не покласть, да три червонца не напасть! — согласился отец, — Куды прибыть – запомнил?
— Чай, што гадать? Скородумовские лабазы на ярманке...
— Дай-ка доедем, озерцаем хозяйство купеческое... А под оказию и в ренсковый погребок к Михайлу Андрееву заглянуть ввечеру греха не выйдет...
Сухаревы запрыгнули в проезжавшую мимо пролётку.

***
Нижегородская ярмарка, а в нижегородском выговоре зачастую как ярманка – явление уникальное. Бесчисленные ряды промысловых и мануфактурных лабазов, торговых рядов, гостиниц, доходных домов или бедняцких приютов. От шантанов и ресторанов, цирков, каруселей и прочих различных увеселительных заведений голова шла кругом – в каждом цоколе, на каждой улице, на каждой площади. Основная масса торгов свершалась в летние недели, когда спадало вешнее половодье, но затоны на Волге с Окою стояли на полных водах. К тому времени сволакивался сюда товар не только со всей империи, но и многих стран Европы и Азии. Подрядная же суета распродаж продолжалась вплоть до зимнего ледостава.
Хозяйственный двор купца Скородумова представлял собой длинный лабаз, состоящий из равнородных отделений, и был огромен. Несколько входов, в середине двустворные основные ворота, коими заведовал ключник Софрон.
Сняв замки и разведя створы, Софрон пустил отцов и сыновей Скородумовых и Сухаревых в складское помещение. Вперёд вошедших на склад проник луч света, осветив высоченные укладки досок, бочек, бухты канатов разной толщины, стеллажи с тюками, сундуки и ящики с прочым товаром. Против входа на расчищенном месте стоял остов грузового автомобиля FIAT. На раме моторный отсек с двигателем и с поднятым кожухом, где-то позади рамы брошены остатки кузова и полуистлевшей парусины.
— Софроха, отворяй шире, фаяту развидеть надоба! — скомандовал старший Скородумов, — Да пойди потом, возницу встреть, газолину бочку вспоможи поднесть...
Софрон ушёл. Оставшись наедине без лишних взглядов и ушей, вошедшие обступили изделие, Яков смело прошёл вперёд к остаткам кузова. Кирилл зашарил по карманам, достал бумажный свёрток и развернул напоказ достаточно броский рисунок предполагаемого вида фургона.
— Яков Степаныч, способности мои к начертанию требуют пущей натуги, — оправдался Кирилл, — Созерцай прорись, коя неумелой моею рукою свилась...
— Добро, што снятые детали кузовка не пожгли, не порубили... Вымерять заготовки будет с чего..., — отозвался Яков, рассматривая остатки изделия, после чего подошёл к остальным: — Сложности особой к подряду нет, Матвей Иваныч... Забот неделю-две, скажу прямо, а посему хитрость вашу к столь щедрой ссуде умом нейму?
— Прозорливо подметил, Яков Степаныч, хитрость в задумке есть! А владеть ею будем мы с вами..., — купец огляделся, убедился, что лишних ушей нет, — Вот и всея-навсе!

Глава II
В захолустном питейном заведении низового уровня дым коромыслом. Чаще прочих сюда наведывались разномастные урки, чтобы высмотреть ротозея того среза общества, которое можно было облапошить и щипнуть кошелёк практически без последствий. До недавних пор называемое бесчинцами и неудельными батраками, сейчас приращённое обедневшими крестьянами, рабочими и беглецами с фронта.
Шум, гам, пьяные крики, бравады лишнего хлебнувших. Бывает, особо буйным прилетают оплеухи. Народишку здесь не протолкнуться, свободных мест нет даже у ростовых столиков. Кто беден грошем, налегают на солодуху, вприкусь посасывают сушёную воблу, дешёвую или бесплатно подаваемую к каждому третьему жбану сброженного ячменного сусла.
За отдельным присядным столиком попивают водочку из графинчика и щедро закусывают каким-то жарки;м Яков Сухарев, плечистый кузнец Ероха и двое горожан.
— Нечасто здесь гостуешь, Яков Степаныч? — опрокинув лафитник в рот, выдохнул горожанин старше, — В прибытках промышляешь, усекаю, коли водкой угощаешь, да и на добрую закусь копеешку на жмёшь?
— Нечасто, правда твоя. И засим часом неспроста, а причинно заглянул, потому как к мастеровому кузнецу Ерофею дельце прибыльно имею...
— Причина на погребках завсегда одна: штобы кажная деньга гульбанилась сполна..., — сыронизировал горожанин помладше.
— Спорить нету воли, коли копеюшка не набила мозолей!
— Даже мозолину больную набей, а залить за воротник десятинки не жалей! — в стихотворной перекличке поправил первый.
— Кого с десятинки, другого и с двух не кумарит! — очередной раз разливает водку по лафитникам Ероха.
— Ты, Ероха, кузнец удельный, — Яков прикрыл ладонью свой лафитник, — Чай, по твою душу я здеся. Возьмёшься ли за подрядную ковань?
— Кузнец жалеза не чурается... Сам с мастеровых, Яков Степаныч, отношение к труду да подряду понимаешь? — держит графин Ероха.
— С мастеровых это верно! — отнял ладонь от лафитника Яков, — Кузовок надо, полозки зимни да три багажных скрыни оковать... Не горячей фигурной ковкой, а штобы скоро и штобы поперёк иных дел...
— Кузовок-то, примысливаю, для тарантаса али иной гужевой колымаги – большенький?
— Кузовок к грузомобилю фият, фаят ли. Вот и внимай топерь, к чёму уговор подвожу? — сощурился Яков. Фиксатый субчик Фикса, балаганивший за соседним столом с такими же уголовниками, притих и на слова Якова навострил уши.
— Вона как... Жалезный полосной прокат сойдёт к скреплению эдака изделия, ежели завитки непотребны?
— Заказным на сей подряд купец Скородумов является... Подрядил он меня такую изделию исполнить, абы конструкция крепка и в дорожных ухабах нерушима осталась...
— Дело тады нехитрое... Окую уголья да проклепаю в локоть отступа... Сколь подымешь за эку плёву работёнку?
— Цену сбиваешь опрометчивым словом, Ероха? — заметил кузнецу горожанин помладше.
— Не хули дела, докуда молва не поспела! — учит второй.
— Чай, не обидишь с приварком за простоту мою мужицкую, Яков Степаныч? — заверился у Степана Ероха.
— Мастер мастера оплатой не обойдёт... Скородумов ссуживает достойно и обещает полный денежный расчёт к скорому часу... Успеешь ли в три дня?

***
За столом конторского помещения механо-столярных мастерских занимается бумажной рутиной Авдей. По мастерским к нему проходят Фикса и такой же с виду уголовник Сизый. Завидев дружков, Авдей спрятал бумаги в ящик стола.
— Метнулись по тебе, Дрын, а он в цехе своём пропадает, канцелярией укрылся? — попытался начать шуткой Фикса. Не особо охотно, Авдей поручкался с пришедшими:
— Пошто пришли, урканы залётные?
— Купца Скородумова знаешь, поди? — спросил Фикса.
— Мускусная торговля… лес, мануфактура отчасти... Отец мой имел в приятелях старшего Матвея, с его сыном Кирилой лишь маломальски знаюсь... Про коего спрос?
— А шут-те знает про коего? Навострил я тут ухо на прибыльный подряд от Скородумова, а отца, сына ли или пасынка – помя;нуто не было...
Авдей набивает табаком трубку и раскуривает.
— На вдоволь прибыльный?
— Сам отмеришь... Старый столяр, из твоих, верно мыслю, выпытывал на погребке кузнеца оковать барабаны багажные...,
— Второго, третьего дня Кирила искал сподручного древодельца, так я Сухарева отсоветовал..., — Авдей затянулся и пыхнул дымком: — Сладили, получается?
— Да не торгуют мускусом с рундуков? — заметил Фикса.
— А на кой товар тады спешная такая надоба? — добавил подозрений Сизый.
— Гадай да не загадай... Слышали про переворот в Петрограде? — откинулся на спинку стула Авдей.
— Нам што... до переворотов оных?
— Экие вы недотёпы! Купчишки нонче всё боле шепчутся да примеряются, как схоронить от новой мужицкой власти всё нажитое. А Скородумов, старый лис, наперёд всех саботаж чует!
— Драпать намеряет? — домыслил Фикса, — На мо;биле драпать будет. Молва шла за кузовок на грузомобиль, кой треба жалезом оковать потуже...
— От жа-сь, на мо;биле намеряется, старый скуперда? — мотнул бородой Авдей.
— Коли так, Дрын, спущать нельзя! — сощерившись, поддержал Фикса — Подкараулить бы у большака на подлеске да награйкать разом – такие куши редко на кон падают?
— Нагоним на дилижанце, да прижмём прямо на ходу! — посде недолгого раздумья Авдей выбил пепел из трубки и сурово зыркнул на сообщников: — Фикса, тикай на стрёмку... Зри в оба глаза каждый шаг старшего Матвея. А ты, Сизый, метнись по кабакам, шпану верную на скачок намазай. На фарт пойдём... И штобы тверёзыми ждали до последнего часу...
Сообщники перечить не стали, по всему было видно, что даже обрадовались. Когда они ушли, Авдей пробормотал:
— Времена нонче надломные... Пора пришла щипать толстосумов по живому, а устрашение нововластники обеспечат...

***
Морозным вечером к воротам дворика дома Скородумова подошёл Михей Сухарев. Торкнул – притвор заперт. В нерешительности перемялся с ноги на ногу, постучал кулаком. Спустя минуты, створ открыл Гаранька.
— Здравый будь, Герасим! Чай, подзови Тусю выйти к беседе неприлюдной? Наведай, Михей Сухарев кланяется...
Гаранька ничего не ответил, закрыл. Михей стоит, ждать ли не понимает, постучаться ли вновь? Через некоторое время выходит Туся, запахивая пальтишко и повязывая шаль.
— Поштение моё, сударыня! — снял шапку Михей.
— Здравствуй, сударь, коль не шутишь! Не сымай шапку, застынешь на зазимок? — с толикой кокетства заметила Туся.
— Не застыну... Привыкши мы...
— А я надумала себе, не расхрабришься вовсе?
— Наперёд решился бы, да заказ от хозяев ваших крайне натужен выдался... И денно и нощно с прифуговки да приладки не отшагивал...
— Знаю-знаю, тем и потешилась! — затараторила Туся, — Назавтра матушка наказала сборы, хозяева отъезжать намеряются всем семейством... До вчёра не тужились, а Кирила надысь обмолвился, што новы властники приходили... Складское имущество описали... Толки, што отымать, поди, будут? Полохонула матушка, тюков на две подводы навязала... Што деется...
— А как жа ты? За собою увезут? — забеспокоился Михей.
— Не... Матушка отвадила. Ижней прислуге дала отбывку на неделю да рублём кажного одарила, а Демидку-дворника да нас с Гараней оставила дом да покои стеречь... Всякой тати, бает, пустая изба кстати!
— И то отрада! — обрадовался Михей, — Чай, не откажи в неприсутственный день присоединиться к карусельным катаниям на Самокатной площади?
— Тады и циркову арену братьев Никитиных посетим-те? Дюже похваляют люди пёсиков потешных? Пудельки на задних лапах ходют там и сквозь огненные кольца прыгают... Одним глазком глянуть бы на эку умору...
— На ярмашну сторону сойди, увеселения там всяческие в избытке! Пуделями потешимся и калашный ряд не минуем!
— Тем буде, подходи опосля заутренней! Удержать меня и прикащику терь не властно..., — крепко пожав руки молодого человека, Туся юркнула в дверь.

***
Вечереет, сыплет снег. По безлюдной улочке, иллюминированной тусклыми фонарями, бредёт пьяненький Яков. Его нагоняет закрытый экипаж, из которого выскакивают Сизый с Фиксой, хватают Якова и заталкивают внутрь. Извозчик подстегнул кобылу, и экипаж скрылся в первом тёмном переулке.
— Кто же вы такие и на кой лядок я вам сдался? — успел вскрикнуть Яков, в тот же миг получив удар в поддых.
— Кто мы – знать тебе ни к чему!
— Ежали денег вам с меня... то медяшками и целкового не наберу? — откашлялся Яков.
Фикса грубо толкнул Якова, поднёс к его горлу нож:
— Бабки оставим на опосля... Открой-ка нам, што ведаешь о купце Скородумове?
— Чай, и ма;лого не знай... Оне птица не маво полёту...
— Подо што ему барабаны клепал? — напирает Сизый.
— Экие жа барабаны? Не было оного...
— Кузовок да сундуки дорожные Скородумовым намедни клепал? — выдал Фикса.
— Откель жа знать-те подо што? Труд мой столярный, а в купеческие тайности окнаться и непошто? Подрядился, исполнил изделие – вот и вся недолга...
— Ишь, не знай он ничего?! Выкладай, што впомиму заказу меж вами было оговорено! — Сизый тоже достал нож, подоткнул к горлу Якова с бругого бока. В полном испуге столяр запричитал, что на язык легло:
— Чай, што? Барахлишко намерялись свезти в лы;сковско имение, художества всячески, посуду серебряну али золотишко мал-мала – гадать мне только?
— В лысковское имение, баешь? — задумался Фикса.
Умерщвлённый Яков был выброшен из экипажа в тёмном переулке.

***
Во дворе дома Скородумовых возле бокового входа прислуги стоит грузовой автомобиль. Кузов из толстых морёных досок окован для усиления стальной лентой, в кузове приспособлен фургон из крашеной в тон вагонки. Несмотря на студёную зиму, кабина по возможностям тех времён открытая: под нависающим козырьком рулевая колонка и двойное сиденье в виде деревянной лавки для шофера с пассажиром.
Под руководством Кирилла идёт погрузка баулов в фургон. Пока два подсобника втаскивают большие окованные сундуки, купчиха прикрикивает на Туську с помощницей, сволакивающих с крыльца тюки и складывающих их возле колёс.
— Суетятся купчишки, скоро в дорогу сорвутся, хоть зуб на кон ставь? — подглядывавший действо сквозь щель приоткрытых ворот Фикса сплюнул по-жигански, оглянулся и в тот же миг запрыгнул в ожидавший его экипаж.

***
Сумерки. Вьюжит снежная позёмка. Большаком среди заснеженных всхолмлений катит скородумовская карета в упряжи из двух лошадей. На отдалении впереди стрекочет грузовичок FIAT. Шофёр Гордей в кожаных крагах, овчинном тулупе, утеплённом шлемафоне и круглых герметичных очках. Рядом на сиденье кутается в меховой шубе Кирилл Скородумов.
— Не зябко тебе, Кирила Матвеич?
— Зяби не чую, а в овражик вывалиться опасаюсь...
— Жмись ближе и хватись крепше... Грабиловку огинули, а тут и до Кстова верста с два перста... Не успеешь оглянуться, уж и Лыскова покажется...
Кирилл вцепился в какой-то рычаг и крепко держится.
— И помысла доселе не имел, што поездка на эком тарантасе столь утомительна... Надо-те было к родителям подсесть...
— Сидушки сенные подложить бы снизу и сзади, тады и спину, и черёсла поберегли бы от ухабов. Всё помягше было бы. Я и заготовил уже пару штук, да больно скоро в дорогу вышли, забыл на складе..., — подсмеивается Гордей.
— Не привыкший я к оным диверсиям...
— А я попривыкший... Два годика шоферил в артбригаде, а прошлой осенью отписан от военной службы по ранению...
— Награды, чай, имешь?
— Медали «За отличну мобилизацию» имею и Георгиевку четвёртой степени «За храбрость»! — возгордился шофёр.
— А я и не слыхивал, што ты у нас герой...
Сзади послышался нарастающий звон бубенцов. Шофёр грузовика стал притормаживать и подруливать к обочине.
— Што насторожился, герой? — заметил Кирилл.
— Слышь, поштовые бубенцы во прыткость гонют? Правило такое к большаку предписано, што дилижанец государевой спецпошты треба пропускать, удаляясь на край дороги!
— Треба – пропускай! Да только нет давно государя-то?
— Государя нет, а табелю дорожного движения перечить не до;лжно... В государстве раздрай, хай тут порядку оставаться!

***
Обогнавший процессию дилижанс резко принял в сторону грузовика, и прижал его к обочине до полной остановки. На дорогу выскочили вооружённые наганами Фикса и Сизый, трое других налётчиков за ними. Окружили грузовик.
На малое удаление подкатила приметная золотистым рисунком лисицы на облучке карета Скородумовых, в которой сопровождали грузовик купец с женой.
— Што за оказия, Матвеюшка?
Матвей раздвинул шторку, выглянул в окно:
— Дилижанец поштовый дорогу перегородил... Справиться пойти надо-те, изошта такая заминка...
Матвей с Фаиной вышли из кареты, направились к грузовику, не подозревая о поджидавшей опасности. Их ямщик завидел наганы в руках налётчиков и, не предупреждая хозяев, быстро спрятался под облучок. Кирилл в ту минуту спустился с подножки грузовичка и бесстрашно вышел наперёд:
— Кто вы? За кою надобой дорогу нам прибрали?
— Фикса, к чему спрашивать кто мы и за кою надобой дорожку прибрали, коли стоишь под мушкою битка? — помахивая наганом, нарочито съехидничал Сизый.
— Всё-то им разложь да под нос положь? А как не во нрав выйдет? — поддержал сообщника Фикса и взвёл боёк нагана.
Кирилл сообразил, что к чему, ловко выхватил из-под шубы свой револьвер и выстрелил в ближнего к нему бандита. Фаина заблажила. Среагировав на прыть купчишки, бандиты открыли ответную пальбу, а спустя мгновение все трое Скородумовых лежали на земле.
Подраненый бандит вопил, корчился от боли в брюшине. Только сейчас из дилижанса спустился вооружённый наганом главарь, подошёл к Матвею. Купец открыл глаза, узнал Авдея Жердёва, потянул руку и прохрипел:
— Авдей... прохиндей...
— Напрасно твой Кирила геройствовать взялся. Глядишь, и пожили бы ешшо всласть?..
Авдей выстрелил купцу в грудь, не моргнув и глазом. Затем отошёл к раненому подельнику, посмотрел на его мучения, сплюнул злобно, и добил выстрелом:
— Остальных проверьте и возницу не забудьте с облучка стащить, если сам душою не испустился от страха...
Послышались выстрелы за грузовиком, где-то сзади залепетал о пощаде ямщик, но после глухого пистолетного хлопка тоже затих. Шофер грузовика зажмурил глаза и в крайнем страхе вжал голову в плечи. Авдей ткнул его тростью:
— Торопишься жизни лишиться, шоферок?
— Так... рано бы ешшо помирать? — обрёкся Гордей.
Авдей призывающе постучал тростью по фургончику:
— Добро купеческое отгонишь до Кстова, а там отпустим, даю тебе своё слово, и гуляй как вольный ветер в поле...
— До Кстова верста два перста! — осмелел шофер.
В фургончике грузовика дрожал подсобник Скородумовых, до поры сидевший тихо, но случайно давший о себе знать, видимо с испуга что-то задев. Главарь ткнул шофера тростью:
— Отвечай мне, кто там есть, много ли их?
Гордей поднял руку и вытянул один указательный палец. Фикса с Сизым подошли к дверке, Авдей стукнул по фургону:
— Жить хошь, человек, тогда выходь сюды?..
Подсобник медленно открыл дверку фургона, Сизый выстрелил без лишних слов. Обыскав мертвецов, бандиты содрали с убитых всё ценное, стащили шубы и головные уборы. Убиенных покидали в дорожный кювет.
В кабину к шоферу подсел Фикса, ткнул стволом в рёбра:
— Двигай, дядя, за бубенцами!
Первым покатил по дороге дилижанс преступной банды, затем тронулся грузовик, с места в замыкание обоза пристроилась карета Скородумовых.

Глава III
На бандитской сходке в отдельном от гостевого зала помещении некоего шалмана пирует случайная шайка Дрына. Уже изрядно пьяные, не особо чего опасающиеся, прозвища на любой лад: Дрын, Фикса, Сизый, Мыта, Щерба, Хлыст...
— Вот ты, Дрын, свояво жа дружка на дороге пошто; прикончил? — досадует Фикса, — Может, отудобел бы наш парняга, а ты жахнул, не жалея?..
Авдей слегка прихлопнул Фиксе по желваку:
— Суди трезво, пьянь шалманная... Отудобел парняга, нет ли – одному богу известно. А докуды с экой обузой подашься? В лазарет, так сразу всех к суду подпишут, а там и до каторги дорожку наведут? Мне иное душу тянет...
— Есть ли у нас души-то? — тяжело вздохнул Фикса.
— Какие есть, пущай чёрствые..., — не поддался Авдей, — Бездушно было бросить на дороге издыхать. Мне покоя не даёт иной коленкор: фургон был полон усадебного да бабьего хлама и самое стоящее из того – что? Посуда серебряная?
— А парча, шелка, мехов два барабана – не ходовой ли это товар? Ко сбыту непригоден? Одна люлька купеческая выжмет зримую монету? — перечислил Фикса.
— Парчу и шелка, али иное барахло легко в оборот пущу... Любой скупщик не пропустит мимо рук. В неделю избавлюсь и бабки хорошие подыму!.. — встрял Сизый.
— Да и с меховыми корошами залома не поимеем... Мы со Щербой метнёмся к Сибирским пристаням, али на Почаинке на балчуге скинем в поборные руки..., — поддержал Мыта.
— Трёп всё это..., — не согласился Хлыст, извозчик банды, — Шкурки к малахаям приторочены, щепет тоже разносортен, посему придётся бабаёв подряжать... Те на всё ворованное падки... На крайняк татарам с Кунавинской слободки скопом отнесём. А люльку сам подыщу... кому в цену скинуть...
— Щепетом во-первой займётесь, барабаны оной дрянью до краёв! — повелительно цыкнул Авдей, — Да не о том я баю! Мортуйте, коли мозгом дельно правите: купец добро в усадьбу хоронит, сорвался аж на грузовике, а желтухи с собою шиш да маленько прихватил? Лишь подсолнухи с жилетки Кирила?
— Всё обрыскали, Дрын, сам же подле был?
— Желтуха в обозе должна быть всяко! — стоит на своём Авдей, — Рундук али мошна неброськая, золотишко должно об руку тереться... Не обманку же с грузовиком затеяли?
— А кого купчишкам страшиться, ежли сборы в тайности проводили? — спорит Фикса, — Не распусти я уши на шалмане, и невдомёк бы на чужие плутни?
— Жаль, шоферишку по недогляду упустили... Оплошали, драпанул, сволочь... Может, открыл бы, што под испугом выложить не смог? — обмяк главарь.
— Коли пустились в дорогу без желтухи, то в одном обозе все ценности тащить робели, сие так получается? — рассудил извозчик, — У купцов всегда имелся к золоту интерес, знай не знай, а притайка на тяжёлые времена всяко золотом блещет...
— Люлька пустая, кладь в фургоне заложена..., — мыслит вслух главарь, — А желтуха, стало быть, оставлена на ужотко? И к тому веду я, что особняк ихний надо бы обрыскать!
— Тянуть тады нельзя! — оживился Сизый, — Купчишки под снегами лежат, до весны их со сноровкой не сыскать, а вот то, што не добрались, докуды дорожку себе стелили – быстро людской трезвон покатится?
— И распнут нас без всякого аресту, коли скоро пымают, и без судебной приправки..., — поддержал Фикса.
Авдей снова цыкнул и ударил по столу:
— Хай гульбанить, шпана кабацкая! С утра срываемся на новое дельце... Возвернёмся в Нижеград, дом едем щупать скородумовский! Чую, желтуха прятана где-то там...

***
Морозным солнечным днём к воротам городского особняка Скородумова подкатил санный экипаж, из него сошёл Михей Сухарев. Хотел постучать, протянул руку, выходит Туся с корзиной, натыкается на Михея.
— Ой, жаних объявился? Што жа ты, Михей Яковлев, пропал совсем? Жанихался ешшо в пятницу, а к часу намеченному не явился? А я принаряжалась почём зря? — с нотками девичьей обиды съязвила девушка.
— Извиняй меня, Туся... Обещал я тебе увеселения карусельные, а вышло так, што прибыл звать отобедать поминально..., — потупил взгляд Михей. Туся аж оторопела:
— Лицо с тебя как спало, што стряслось?
— Третьего дня погубили отца моего! В ту же пятницу...
— Ай ба, што деется... Бяда-те эка случилась, — запричитала девушка.
— Чаяли, закутил на погребке, хотя и не водилось за ним энова, а позаутрени просвирня с Жён-Мироносиц шептала, што нашли-де в Започаинье мертвеца... Маменька зашлась, отрядила меня на смотрины, в том мертвеце и узнал я отца своего...
— Ай ба... бяда эка...
— На полицейской канцелярии нонче табличка «рабочия милиция» висит, а дверь изнутри всё одно держится на клямке, стучи хоть ногами хоть подогами – не достучишься... Посмертну бумагу выправить некому...
— В церковной книге метрика останется, а впослях, аки образуется, и свидетельству о кончине выправишь под росчерк столоначальника?
— Так и мыслю, так поступить решили... Отца отпели и в могилку ужо положили, помянуть собираются, а я вот каретку по твою персону подрядил...
— Да кто я тебе? Сошти, никто – мельком знакомица?
— Не гони, Туся, не шутками по тебе думаю... Полюбилась ты мне с первого взгляда. Наскоро прочил родителям представить, да сватов к Рождеству засылать, а вышло вона как...
— Скорый кой... Ну, обожди – скорби в одеждах приму...
Туся торопливо скрылась за дверью, прильнула к ней с обатной стороны спиной, задышала нервозно, раскраснелась, перекрестилась и, шепча, пустила слезу:
— Чай, не бывает так, господи милостивый! Сердце кровью льётся, голова кружит, а не отступить уже...

***
Санный экипаж с Михеем и Тусей отъезжает от дома Скородумовых, сворачивает на перекрёстке, в тот же момент к воротам подкатывает колёсный экипаж. Бандиты Дрына спешиваются и проникают во двор.
— Фикса, заперва зри крыльцо, остальные метнитесь по двору, и тише кошки, не шуметь до шухеру..., — негромко прикрикнул главарь.
Фикса с пистолетом в руке подбежал к крыльцу. Демид – плечистый, среднего возраста дворник – вышел в тот миг из-за крыльца и, не завидя других налётчиков, замахнулся на Фиксу лопатой:
— А ну, скинь оружию наземь, клять бандитская!
Вместо чтобы пальнуть, Фикса вскинул руки над головой, ожидая удара, и присел. От повиновения бандита дворник замешкался, со спины к нему подскочил Сизый и тыкнул ножом под рёбра. Демид тут же осел и слёг возле крыльца.
— В покоях кто из прислуги попадётся – финкой до поры не пырять! — цыкнул главарь, — Про хозяйские тайники у кого-то разузнать надобно...

***
Древоделы Сухаревы имели комбинированный дом, фасадом выходящий на улицу. В каменном цоколе держали собственную столярку, сами обретались на добротно срубленном втором этаже. Дом был обнесён высоким кирпичным забором, имел закрытый дворик со створовыми воротами под кирпичной аркой.
На улице немноголюдно, снаружи дворика стоит не особо длинная очередь нищих к двум справно одетым мужикам. Мужики разливают из бочонков в свою или принесённую посуду квас, кому сбитень, из лотка раздают пирожки и иную выпечку.
— Помяните безвременно преставившегося Якова Степаныча добрым словом, люди добрые...
— Мирный был человек, Яков Степаныч. От вечныя муки избави его, Господи! — благодарят поминающие.
— Безо времени покинул нас, не по своей воле!
— А руки-те экие имел Яков Степанов-сын?
— Прости яму Боже и помилуй!
Лоток скоро пустеет, из дверцы створа ворот появляется женщина и восполняет выпечкой. Получив поминальные яства, нищие уносят их с собой, а многие тут же кушают и выпивают, крестясь и поминая Сухарева Якова Степановича.
Михей и Туся подъехали к дому, отпустили экипаж.
— Проходите, Михей... и зазноба твоя..., — осмотрел один из мужиков и открыл перед молодыми дверцу.
Передняя дома Сухаревых представала ухоженной женской рукой комнатой, обставленой резной мебелью. Посредине длинный под скатертью составной стол, почти упиравшийся в высокий комод. На комоде перед иконой с ликом Спаса коптит лампадка. Рядом в наклон стояла фотокарточка Якова Сухарева, украшенная вензельной рамкой.
Поминальную обедню обслуживали сёстры Михея, молодые девушки Анна и Алёна. Копошились они вокруг поминающих, подавали яства, меняли плошки. За столом человек пятнадцать разных возрастов кушали и поминали.
Молодые люди заняли места ближе к родственникам.
— Девицы, што вокруг стола суетятся, прислуга ваша? — шепнула Туся.
— Што ты? Чай, не жируем мы, штобы прислугу иметь? — усмехнулся Михей, — Мастера-древоделы мы с отцом не прытко зажиточные, хотя не бедствуем, и весь капиталец наш в руках... А маменька экономкой в прибыльном доме служит... Сёстры то мои родные вокруг столя суетятся... Осанистая – Лёнка, а та сестрица, што погузастее, то Нюшка...
— Вот не знай! — вздохнула Туся и оживилась, — Пойду, помогу им? Умаялись, поди?
— Обожди... Отобедают званые люди, а засим и вызовись, коли пожелаешь...
— Позналось мне, отец твой старого обряду, по дому вашему да одёжкам, ладно тачанным, и не скажешь оного?
— Дед Степан, бают, строг в своей вере был... После смерти яво, младых отца с братьями в городу прижили, а единоверцам тут послабления позволительны... А сёстрицы мои церкву щёпотников изреди посещают...
— Да и самоё я щёпотью окщаюсь?
— По мне так нет противности... Из молитв только и читаю Отче наш на старый лад... Я по дереву мастерю, в доме многие моей руки изделия стоят...
— Пригоже..., — похвалила Туся, — Лет-то те сколь?
— Двадцать пошти...

***
Прихожие люди поминают Якова Степановича простыми словами, набожные – словами заупокойного тропаря.
— Безвременно почил наш Яков Степаныч... Упокой Господи душу усопшаго!
— Умелец и широкой души был добрый человек...
— От дел не бежал, в помощи величал, на лад всё делал...
— Вечныя муки избави!Прости его Человеколюбец Боже наш милостивый и помилуй!
— Аки жа можно человека погубить?
— И убиенным погребение и поминание до;лжно...
— Безвременно, безвременно почил... царствию небесному покойного учини!
— И душе яво полезныя сотвори!
— Изловили, чай, душегубов-те? — спросил вдруг некто с дальнего края стола.
— Посейчас узнать не у кого..., — откликнулся Михей, — Куды не притязай, повсея ведома не ведают, отомежёвывают, али нет на месте человека по чину, али ни души...
— Бяда экая...
— Ну, Евдокия и сродники, скорбим с вами! — поднялся с места бородатый мужичок, — Якова Степаныча, спаси господи, славно помянули, пора и званым честь признать!
Евдокия – мать Михея – поднялась и поблагодарила:
— Помилуйте и вам, люди добры!
Поминающие начали расходиться, отбивая поклонами на выходе. За столом остались сродники: Туся, Михей, мать Михея Евдокия Филипповна, бородатые дядья Андрей и Михаил Степановичи, их жёны Феона Ивановна, Апполинария Ильинична.
— Из чьих жа экая милая барышня будет? — наконец, нашла паузу мать и кивнула сыну на девушку.
— Туся оныя, — начал Михей, но девушка спешно отвела внимание от неудобного расспроса, понимая, что парень мало что о ней знает, и выдала на-гора:
— Таисия Акифиева из Заломовых! Хотя осталось нас на белом свете, посшитай, я да Гаранька, братец младшой... Лямой мальца, а парняга душевный да безутешный...
— Родители аки жа? — погладил бороду дядька Андрей.
— Отец наш, чай, в черемисенских лесах сгинул..., — затараторила девушка, — Люди баяли, косматый заломал. Маменька и скорби годинной не пережила, как в кручине усопла... Тётка взялась опекать, да в тот жа год преставилась, тады и продали нас в люди, в купцово услужение...
— Заломал медведь Заломова? — заметил дядька Михаил и посетовал: — Хватили вы с братцем лиха, стало быть?
— Хватили... а не младенцы, чай, по ту пору были, едино держались..., — ответила Туся и поджалась к Михею.
— Вижу, Полюшка, сладят они? — шепнула тётка Феона сидящей рядышком Апполинарии.
— Далече зришь... Да не к часу баять о том...
— А лета тебе коя, барышня? — вступилась Евдокия.
— Осьмнадцатый, а Гаране шоснадцать, — ответила девушка и еле слышно шепнула Михею: — Не испужает? Обнадёжил словом, так не отрекай?
— Што ты, Тусенька, и в мыслях оного не имел, — шепнул ей Михей и осадил тёток: — Тётушки, буде вам пустословить! Настанет тому ешшо час...
— Пожалуй, пойду я! — неожиданно встала девушка, — Покамест косточки мои добела промоют да изъяны перетрут, Лёнке с Нюшей помогу. Умаялись, поди, всю обедню на кутье?
Туся ушла на кухоньку помогать сёстрам Михея.
— Ох, бойка твоя зазноба... и разумли;ва вполонь! Словом прытким владеет, — Евдокия взяла сына за руку, — Проти;ву от меня не будет...
— Давно ли ладите? — прищурилась Феона.
— С неприятия да без обоюдного ладу не повёл бы в дом... Жаль вот, што отцу открыться не вышло..., — отрёк Михей.
— Ну да... Терь уж и не выйдет..., — охолонилась Феона.

***
Едва она договорила, тётки успели поохать, в дверь заглянул один из отобедавших бородачей. Окинул всех взглядом и как-то виновато обратился к Евдокии Филипповне:
— К воротам вашим Свишка притулился, причитает чаво-та всё да лыбится через разум свой недоступный! Позвать яво надо-ть, Евдокия Филипповна, штобы помянуть Якова Степаныча? Грешно эким днём блаженных отваживать?
— Как жа, чай, как жа не приветить-те? — встрепенулась мать, — Михей, пойди-ка, выйди на дворок, кликни блаженного... Яков наш близко Свишку привечал...
Своею рукой отворив перед нищим дверь, Михей привёл в дом бородача, который предстал в лохмотьях, полуистрёпанных башмаках, с кривым подогом в руке – Свишку Блаженного. Стол был от лишней посуды уже прибран, но загузастая Анна с кутьёй и квасом стояла наготове.
— Свишка, сердешный, что жа до ворот-те дошёл, а в дом нейдёшь, порожек не переступаешь? Али обидели чем? — приподнялась со стула Евдокия. Остальные развернулись с видом на Свишку и затихли.
— Незвань нашла на дом – держись за кром! — оправдался скрипучим голосом блаженный.
— Што ты, сердешный, откуда неверию к тебе взяться?
Свишка тронул лоб навершием подога, приклонился, отставил подог к стене, и стоит в ожидании приглашения к столу:
— С поклоном вам, люди добры...
— Здрав будь, Свирид! — откликнулись дядья.
— Здравствуй, Свиша! — поддержали тётки.
— Пойди, к столу присядь, помянуй Якова кутьёй да квасицей полбенной..., — предложила Евдокия. Анна поставила на дальний конец стола поминальные блюда:
— А хошь, и покрепше чем отпотчуем?
Свишка сел, но демонстративно всё отодвинул:
— Чур меня... Мнимое Свишке и без хмельного открыто...
— Не чурайся, Блаженный... Помянуй скоромно...
— Поминати надо-те мыслею доброю... До девятины душа убиенного за вас прещатися, до сорочин во снах являтися..., — отнекался Свишка и зыркнул на Тусю: — Поднеси мне, молоди;ца, мурцовки плошку, да сбитеньку; малёшку...
— Обождёшь чуток, так покрошу на скору руку? — упредила Туся и увлекла за собою на кухню Анну.
— А напредки;, люди добры, навещаю всем нам терзания смутные, — Свишка вкатил глаза под лоб, вогнав присутствующих в оторопь, — Годы грядут лихие, бранные да голодные... Погибелью охватит землю-матушку, брат пыдёт на брата, отец на сына... Оны отрекутся от Бога своего, ины на плаху взойдут с Его знамением... Многих Он призовёт ране отведённого, а иншим отпустит страдания во веки вечные...
— Никак война нещадная до нас докатится? — не выдержала Феона.
— Всё грядёт, война и голод, и болезнь и холод... И богаты станут нищими, и дома падут под пепелищами..., — вымолвил Свишка. Туся принесла плошку, поставила перед блаженным:
— Лячкай, сердешный, иди ли с Богом... Пужать людей не время выбрал, мы усопшего поминаем...
Свишка осёкся, и с прищуром зыркнул на хозяев:
— Род ваш, хозяева приветные, многия напасти стороной обойдут, держаться коли купно будете...
После этого Свишка схватил за руки Алёну с Тусей, Тусю как жаром обдало и пошатнуло, и навещал обеим:
— Тея, молоди;ца, разлуку скорую навещаю и грядущие скитания в чужбине... А тебе, девица, довеку навещаю тяглом стиснуться... Наперёд тя горюшко караулит изнова, зато опосля все бе;ды отступят на;долго...
— Усладно, што на;долго, — Туся высвободилась, переняла у Анны бумажный куль и сунула его в руки Свириду: — Не серчай на меня, Свирид, а печево вот тебе на вынос приготовили... с собою прихвати...
— Заёмно в экой отраде душу чаять..., — одобряя повадки девушки, сощурилась Феона.
— Сметливую девку врасплох не застанешь..., — поддержала Апполинария.

Глава IV
Поминальный обед закончился к темени. Михей вызвался проводить Тусю до дома, наладил экипаж. К воротам дома Скородумовых подъехали затемно. Не мерцай фонари по улице, так хоть с масляной лампой ходи, а всё почти наощупь.
— Благодарствую, што до дому проводил, Мишка-Михей, — Туся сжала руки Михея, когда они стояли перед воротами.
— Тебе спасибо, Тусенька, за помощь... Сестрицы мои да тётушки так вопше тобою не налюбуются...
— Полно-те, друг любезный... Привышный труд, чай, руки в землю не оттянет, а на язык я сызмала бойкой была...
— Намеряюсь скоро подойти ради прогулки в саду..., — не торопится уходить Михей, — Составишь компанию? Лодочки ли на Чёрном пруду предложить?
— А как жа скорби до сорочин?
— Не увеселения жа, а так – прогулка для восприятия?
— Тады не откажусь... а в оборот с удовольствием дажа...
Туся зашла за ворота. Михей помялся, и лишь намерился сесть в экипаж, как услышал истошный крик и причитания... Забежав во двор, Михей увидел возле крыльца охающую Тусю, склонившуюся над мёртвым телом дворника. Тот лежал в крови, насочившейся из подрёберной ножевой раны.
Михей подошёл быстрым шагом, девушка поднялась на ноги и прильнула к его груди, но вмиг отпрянула:
— Господи, а Гаранька-то мой где жа посейчас?
— В доме надо бы глянуть..., — предложил Михей.
Молодые побежали в дом. В доме оказалось не так темно, как на улице. Догорали пара свечей, да и уличный фонарь под окном как-то подсвечивал пространство. В покоях Скородумовых царил полный беспорядок, всё перевёрнуто вверх дном. Сундуки распотрошены, шифоньерки распахнуты настежь, содержимое комодных ящиков перерыто или вывалено на пол.
— Ай ба, гли-кась, што деется?
Туся бегала по комнатам, громко охая, в одной из комнат нашла окровавленного брата Герасима, по всей видимости, избитого и тоже заколотого ножом.

***
В парадную с табличкой «Рабочыя милицiя» забежал Михей и сунулся в приоткрытую дверь. В кабинете за пустым столом сидел человек в гражданской одежде – Лещёв Касьян – шомполом чистил ствол нагана.
— Ваше благородие, как нонче людям поступать, ежели произошло убийство человека? Двух человек..., — впопыхах выпалил Михей.
— Кончились ноне благородия и всякие величества... Обращаться следует «товарищ!» — щуря глаз, Лещёв смотрел на Михея через дуло пистолета: — По коридору ищи дверь налево, спрошай комиссара Чадаева...

***
Михей вошёл в кабинет Чадаева. Огляделся. В углу потрескивает полешками большая «голландская» печь. За одним столом печатает на машинке элегантная, миловидная женщина лет тридцати – Зоя Аркадьевна Высоковская, за вторым мужчина лет сорока пяти – читает бумаги.
— Здраве вам, люди добрые! Ваше благородие, вы главный товарищ комиссар Чадаев? — Михей снял шапку и уставился на комиссара.
— Имя Аким Кузьмич, обращаться прошу товарищ Ким!..
Комиссар Чадаев Аким Кузьмич был человеком прямым, начитанным, выявлял интеллигентные и можно добавить дворянские манеры, если бы не соответствующие поведению простые мещанские одежды и сермяжная прямота в общениях с людьми любого сословия.
— Случилось убийство чело... Двух человек... Во-первыя сообщаю в рабочию милицию, або не ведаю как иныче...
— Правильно сообщаешь!.. Представься, кто такой есть, и при каких обстоятельствах обнаружены убиенные?
— Михей Яковлев я... из Сухаревых...
— Значит, так, Михей Яковлев, подробности расскажешь в пути..., — перебил комиссар, поднялся и наказал женщине: — Зоя Аркадьевна, мы проследуем на место происшествия... Заканчивай на сегодня с бумагами, оповести караульного и дверь на замок... Во избежание...
— Теперь уж начеку! — не поднимая глаз, кивнула Зоя.
Чадаев и Сухарев вышли из кабинета, комиссар заглянул в комнату с чистившим наган милиционером – там находилось уже двое сотрудников – Лещёв и Елсук Крысоеда.
— Лещёв, Крысоеда, следуйте за мной на выезд! — приказал комиссар подчинённым и обернулся к Михею: — Сказывай теперь, что да как?
Когда они с Чадаевым вышли из здания, Михей указал на ожидавшую карету:
— Товарищ Ким, я просил извозчика дождаться...
— Отрадно, друг мой, едем...
Сели в карету, Лещёв с Крысоедой прыгали почти на ходу – один на облучок к извозчику, второй протиснулся в салон.

***
Экипаж подъехал к дому Скородумовых, все спешились.
— Быстрых результатов не жди, — обнадёжил комиссар, отпуская карету, — К полноценному дознанию я так, что чаще сам был в сыске, но среагируем и проведём под протокол... Твоё везение, что вообще на месте меня застал...
— Не чаял ужо хоть кого... Вчёра к запертой двери приходил, а на стук мой и звука никто не подал...
Милиционеры с Михеем вошли во двор.
— Стоп, ты, Михей Сухарев, за теперешнее происшествие сообщаешь, или всё-таки вчерашнее? — остановил Чадаев, когда все вошли во дворик.
— С поминок провожал барышню, в доме нашли убиенных... А надысь по другому делу заботу имел...
— Оборот, однако, интересный... Из огня да в полымя? — сыронизировал комиссар и, развидев у крыльца тело дворника Демида, скомандовал своим: — Лещёв, ступай за нами в дом, Крысоеда, осмотрись вокруг...
Прошли в покои. Сестра сидела в полной темноте возле мёртвого брата Гараньки и тихо хныкала в платок. Михей зажёг керосинку.
— Туся, не страшись, то Михей с милицией прибыли...
Девушка, услышав голос Михея, запричитала, подвывая:
— Совсем одна осталась... Осиротела вполонь...
— Не одна... Вместе будем! — приобнял её Михей.
Включив электрическое освещение, которое никто не догадался до того включить, Чадаев с Лещёвым осмотрели дом. Позже присоединился Крысоеда:
— На задворках раскардаш, курятник наразброс, две поленницы завалены наземь... чурбаки разбросаны...
— Здесь тоже всё вверх дном..., — поддакнул Лещёв.
Чадаев подошёл к телу Гараньки, осмотрел:
— Побит, вижу, нещадно... Никак выпытывали чего?
— Пошто им Гаранька-то? — всхлипнула девушка, — Чай, не хозяйский сын, за душою ни гроша нету, ни горелой свечки? Што с него выпытывать-те?
— А вот в оном нам и представляется разобраться! Соответственно, с полным вашим содействием...
— Што знаем, всё обскажем! — поддержал Михей и указал на тело, —  Братец то Тосин...
Лещёв приготовил карандаш и блокнотик:
— Дворника и братца вашего как в миру прозывали?
— Демид, чай, Смётанин. На Лыковой дамбе имеет домовладение... А братец-то мой Заломов Герасим... был при жизни...
— Доктора надо бы доставить на освидетельствование смерти. В доме вашем телефония имеется?

***
Утро следующего дня, в кабинете на участке рабочей милиции Чадаев и Зоя копошатся за своими столами.
— Аким Кузьмич, желаете чаю байхового?
— Байхового? — безучастно переспросил комиссар.
— И пастила есть сладкая... от Абрикосовых...
— Окажи-ка милость... Может, и в голове прояснится? — поднял глаза Чадаев. — Разбираю сыскной ранжир и недоумеваю: бывал я на тюрьме и подвергался высылке, а не думал, что даже шпикам с охранки надлежало сочинять вороха бумаг?
— Вам человека бы грамотного в помощники привлечь, и делопроизводство пойдёт своим чередом? — подсказала Зоя и поставила чайник на примус.
Как Зоя пришла на службу в милицию, никто тут не знал. Помнили лишь, появилась всего как с полгода. Дама была грамотная, тактичная, всегда ухоженная – это устраивало сбежавшее старое и, надо понимать, теперь и новое начальство, а копать прошлое пригожего человека было пока просто ни к чему.
За семнадцатый год уклад полицейских отделений переменился до неузнаваемости. Во времена царские служба была поставлена чётко и иерархично, с приходом временного правительства половина начальственного состава была отстранена и арестована, вторая в опаске разбежалась сама. После октябрьского переворота прошло мало времени, на место начальника нашёлся верный человек в губкоме. К сыскному делу был комиссован делегат исполкома губернского отдела РСДРП Чадаев Аким Кузьмич. Ему было поручено восстановление уголовного сыска, когда новый начальник приступил к работе, бумажным производством дел уже занималась Зоя Аркадьевна.
— Люди покуда опасливы до новой власти! Выказывают недоверие, почём зря, — оправдался комиссар, — Да и земство жалует рабочую милицию финансами не особо бы вольготно... А что, Зоя, у тебя на примете кто-то есть?
— Нет, к вашему слову было предложено..., — отнекалась Зоя, подсыпая в заварник душистые травы, — А что там со вчерашними мертвецами?
— По первым признакам это бандитский разбой, Крысоеда с Лещёвым ищут свидетелей... А участок наш и правда требует расширения и обучения сотрудников производству дел... Слышала, какое нам название в губкоме прочат?
— Какое же?
— Настаивают, что Милицейский участок РППД! То бишь: Милицейский участок расследований и пресечения преступной деятельности! Есть, что ближе, и первоначальное предложение назвать просто: Народная Милиция, Участок номер такой-то...
— Бывших служащих полиции и жандармерии привлечь для консультаций – не было мысли? — ненавязчиво вернулась к теме Зоя, — Бумаги это хороший источник, а лояльный человек с опытом уголовного сыска – то иной подход к делу?..
— Есть в твоих словах здравое зерно... Вот Касьян Лещёв – тайным осведомителем, филёром в охранке служил, будто бы классовый враг со всем надлежащим опытом, а поговорили с глазу на глаз – обычный человек в житейских веяниях?
— С виду отзывчивый, и простоват как ярмашный зазывала на рядах, а чужая душа – потёмки всё же...
— Нам для оперативного сыска нужны люди трезвомыслящие... Чтиво ему дал, за что партия выступает, тезисы Совета рабочих и солдатских депутатов привёл, разложил наше видение становления республики – так не дурак, принял же, лояльность явил... Да и Крысоеде наставник на первых порах...
Зоя молча подала чашку чая, Чадаев глянул на часы:
— Где их ноги носят, кстати сказать?

***
В парадную милицейского участка вошли Туся и Михей. Направились прямиком к кабинету Чадаева, вошли и приклонились по привычке с порога.
— Благодарствуем вам, товарищ Ким... Кабы не слово ваше?.. — обрёкся Михей. Чадаев вышел из-за стола:
— Оставьте эти замашки... Я идейный большевик, состою в РСДРП, направлен полномочным представителем губземства, и к старорежимным преклонениям отношусь крайне нелестно!
Молодые расслабились, Туся затараторила:
— Всё одно благодарствуем покорно... Демида братец его забрал хоронить, а Герасима-те моего завтра земле придадим...
— Дело житейское..., — Чадаев дружески похлопал Михея по плечу, — Доктор не выявил иных причин смерти, кроме как кровоистекания от ножевых ранений. А глубже обследовать, говорит, нету по сию пору возможностей...
Тусе стало дурно от услышанного, она припала к груди Михея. Комиссар подметил волнительное состояние девушки и подался на выход из кабинета:
— Обождите тут...
— Чай, не обиделся на нас человек? — спросил Михей у Зои, когда комиссар вышел из кабинета, женщина не нашлась, что ответить, потому съехидничала:
— Изживать надо сословный этикет! Поклоны, угодничества и прочие заискивания оставьте в прошлом...
Зоя налила чашку чая и предложила Тусе:
— Вам, барышня милая, откушать горяченького напитка вкороть надо бы, а то личико вон иссиня в синь?
Туся поблагодарила и приняла чашку. Комиссар вернулся со стульями, но задержался в дверях, наказывая кому-то из коридора зайти к нему в кабинет.
— Зоя, милая, здесь и прежде присесть было не на что? — Чадаев поставил стулья возле своего стола.
— Да растащили всю меблишку... и как-то незаметно..., — удивилась Зоя и огляделась, — Тут такие невообразимые сутолоки приспели, когда прежнее начальство низложили, что почина не вспомнишь, и концов тому уже не отыщешь...
— Нет мыслей, как новыми меблишками в кабинете обставиться? Несподручно же людей на ногах принимать?
— Откажу вам пару канапок, — предложил Михей, — А ежели по удобству пожелаете, то своими руками смастерю приси;дки, экие закажете?
— За сие спасибо! — обрадовался Чадаев, — Садитесь, товарищи, будем дознание через устный опрос вести, а после похорон жду снова... через недельку... Свидетельства разумно будет на бумагу положить...
Вскорости в кабинет вошли Лещёв и Крысоеда, расселись на принесённых с собою стульях.

***
После всех мероприятий, связанных с похоронами убиенного, Туся собрала в одной из каморок дома Скородумовых поминальный обед. За отсутствием родственников, народу на похоронах Герасима было немного, а отобедать остались только Михей с матерью и сёстрами, по сути его и не знавших.
— Не гадала, не допущала мыслей о смерти-смертушке, а случилось, что с поминок на поминки..., — посетовала Евдокия.
— Никто не чает, когда приходит смертушка, не поведает грядущее..., — поддержала Алёна.
— Окромя Свишки Блаженного разве што..., — напомнила сестре Анна.
— Дажа карточки с Гараней не осталось для памяти..., — пробормотала заплаканная Туся, но в ту секунду воспряла духом: — А ведь и верно... Откель ему, Свишке-то было знать, што мне на обедне навещал?
— Вещания Свишкины гадать нешто, бает и бает... А кады сбыться должно – утаивает! Потому слухают бы его на востро, а свершись – ужо и не;пошто Блаженному обиды выказывать...
— А я не прониклась словами, к мурцовке свела... Помню, на;долго без бед потешил, а за горюшко близкое без внимания пустила? — поддакнула Туся Евдокии.
— Всё одно не исправила бы? — утешил Михей.
За столом все затихли, Туся замерла в думах, уставившись на Михея:
— Так што же это получается? Не разгони матушка Фаина Михаллна прислугу, не уведи меня Михей на поминки, так всех ножом поистыкали?
— Можа так... а можа и сам Господь отвёл костлявую?
— Не время, значит, Господу преставляться..., — додумала одна из сестёр.
— Благодарствую вам за помощь, за подмогу с похоронами Герасима моего, за то, што возле остались, не отвернулись... Не осилить было одной все напасти, горевала бы до седых волос..., — опомнилась девушка.
— Мы люди мирски, завсегда поможем... И тот жа Свишка навещал держаться купно, тады и беды отступать будут..., — успокоила Евдокия.
— Я примыслил, маменька, да при своих прямо скажу! — привлёк внимание семьи Михей, — Пойду я на милицейскую службу проситься... Отыщу отцовых душегубов, и кто с Гараней озорство творил, або неладно такое терпеть и в стороне отсиживаться... В сердце запало, не успокоиться теперича...
— Ох и суматошну затею ты себе примыслил, Михей... Из мастерового столяра да в сыскные филёры хочешь переписаться, шпиком станешь – осилишь ли? — всхлипнула мать.
— Столяничать бросать я и мысли не имел, маменька!
— Гли-кась как сие тревожное повеяние слаживается? — неожиданно поддержала Туся, — Коли станется откупиться от Скородумовых, может и мне кое-никое потребное применение от новой власти выпадет? Чай, не дадут пропасть?
— Нам с Нюшой тожа терь пора вышла чаять наперёд, — задумалась Алёна, — Времена-те экие бесчинные да хлопотные грядут, без доходу голодно будет?..

***
Морозным днём Михей и Туся прогуливаются по дорожке городского сада. Девушка держится под ручку, на встречных горожан смотрит, лицом сияет, улыбается. Приодета побогаче прежнего, да и жених человек потребного труда – не в босяцких обносках.
— Дышится легко, аж небо над головою веретеном кружит... Кажись скорби отпущать не должны, а мне непочайно..., — выводит Михея на беседу Туся, — По Гаране первую ночь в избыток выплакала, на девятины слезинки не осталось... Да ты, Михей, на приглашение смел, а на беседу как язык надкусил?
— Столько всяких слов сказать хотел, — оправдался Михей, — Мечтал прогуляться с тобой, пошептаться о том, о сём да о неважном, а вышли, и верно, словно язык отняло...
— Можа молча, — жмётся Туся к Михею, — Сколь мне пережить пришлось, а с тобою успокоение чувствую... Во саду во-первой с кавалером гуляю, внимаю как барышни оборачиваются, хвалют, завидуют ли, а мне всё в усладу...
— Ты у меня и личиком преприятнейшая особа, цигея по фигурке, треушка лисья, пелеринка да муфточка под неё – как не обернуться, не полюбоваться?
— Я у тебя? — зарумянилась Туся, — Слова твои сильше цигейки душу греют... А пелеринку у Марии нашей выпросила – к прилюдным прогулкам обышные мои одёжи непригожи...
— По одёжке встречают, по уму провожают... Кафтан пошить не сложно, а ум человеку ни за каку монету не заиметь...
— По уму, стало быть, меня любуешь?
— Ой, ненаглядная моя, в тебе всё распрекрасно!
— Мария клюшница-те в неведении была..., — затараторила девушка, — По отъезду Фаина Михаллна отпустила на неделю, Мария и выехала к сестре на Моховые горы... А возвернулась – така бяда в дому грянула! Тожа слезою плакала...
— Дом у Скородумовых видный! Сколькой прислуге содержать покои оные?
— Покамест богослужения, похороны собирала, перемёрз было дом-те наш... А Фёдор появился – отогрели покои, потеплели комнатки... Голландку два вечера жарким огнём топили..., — не слушая, тараторит Туся.
— Фёдор оный кто такой будет?
— Ой, прикащик в хозяйских покоях, чай... Матвей Иваныч ежедённо напоминает, а Фёдор и сам по порядку правит. Иной раз наперёд повелит, а хозяин расхваливает, кой помощник у него прозорливый. Он да Марья – муж с жаной, из сенной прислуги мы с Гараней, нёмушка прачка камору занимает, Демид да наёмник Антип на все руки... Приходящих на подсобные работы ишшо человек с пяток наберётся…
— Скородумовская семья большая была, судя по всему?
— Ой, да! У Скородумовых детей только пятеро... Двое сыновей, не видывала никогда, оне в чинах военных да службах государевых, старши дочь да сын в имениях бо;льшим прожитием, а в городу Кирила с отцом управляются...
— Туся! — проходя мимо салона фотографического портрета, неожиданно остановился Михей, — У меня вдруг появилась замечательная мысль... А не зайти ли нам в фотосалон и заказать печатную карточку на память долгую?

Глава V
Дома терпимости во времена дореволюционные явление вполне легальное, потому обыкновенное. Придерживались они строгих правил, зачастую написанных губернскими земствами, за что имели строжайший врачебно-полицейский контроль. Сейчас наступало такое время, когда все старорежимные пережитки ожидали переосмысления, но старых правил существования по привычке не нарушали. 
В одном ухоженном борделе с гардеробчиком и мизерной сценой, на которой расположился квартет музыкантов, и нечто заунывное подвывала певичка, пировала шайка Дрына. В приёмной зале под это дело был накрыт большой гостевой стол, сторонних клиентов отваживал специально нанятый амбал.
Бандиты пировали, смеялись, заигрывали с расфуфыренными кокотками, не опасаясь порицания и пренебрегая правилами бордельного этикета. Не было среди них Дрына и Фиксы.
— Мадам Фрайзон, и до коего часа бушует сей фуршет? — преклонил голову амбал, обращаясь к проходившей мимо хозяйке элитного борделя, элегантной даме средних лет со светскими манерами – Фрайзон Ольге Дмитриевне.
— До утра, Спиридоша, до утра! Раньше не погонишь, всё проплачено с избытком..., — обронила мадам.
Ольга Дмитриевна отошла, облокотилась на жардиньерку, пригубила длинный мундштук с папироской, затянулась и, наблюдая вакханалию в зале, пустила тонкую струйку дыма:
— Неожиданно расщедрился Авдей Семёныч, да прибудет ли он собственной персоной-то?! — произнесла она.
— Чёловек! — оторвавшись от кокотки, вскинул руку Сизый. К нему подбежал набриолиненный распорядитель:
— Чего изволите-с?
— Пришли-ка, голубчик, полового...
— Уединиться решили-с? — приклонился человек.
— Хай освежит тарелочки, накроет заново, покамест мы с Дусей в танце сблизимся, а засим в номере уединимся...
Сизый сунул распорядителю пару пятидесятикопеечных купюр, тот отошёл к музыкантам, отдал одну ведущему, что-то шепнул, ансамбль заиграл танго. Сизый увлёк Дусю на танец.
— Как же звать тебя, красавчик? — уже двигаясь в танце, ухмыльнулась Дуся.
— Так и кличь красавчиком, душечка! Любо мне. Движения выводишь, чую, нежно – танцам, понимаю, обучена? — сощерился Сизый.
— Бандура наша кажный раз понукает: дом терпимости, мол, это вам не изба притворная! Вы, научает, должны ловким танцем пробуждать в клиентах похоть и непомерно смрадным парфюмом не отталкивать...
— Парфюм твой и верно сладок..., — принюхался бандит.
Щерба с одной из кокоток отошли в отдельную комнату, за столом остались Мыта и Хлыст со своими избранницами. Все изрядно подшофе, в движениях и щупаньях не скованы. Одна кокотка обратила внимание другой к хозяйке:
— Давненько наша бандура на шпану не растрачивалась...
— Ждёт ешшо кого-то... Ишь, стоит, душою мается?
Хлыст похотливо посмотрел на стоящую поодаль содержательницу борделя. Не понимая от сильного подпития, что это хозяйка заведения, подошёл к ней и достаточно по-хамски прихватил за талию:
— Где жа прежде скрывалась экая краля?
— Фу... Отольни, пьянь беспардонная! — хозяйка вскинула руки и пыталась отстраниться, но Хлыст прижимал крепче. В этот момент его одёрнул только что вошедший Авдей, и ударом по лицу отправил под жардиньерку.
— Схлынь, шкура барабанная... Не по свою харю примеряешь кралю!
— Благодарствую тебе, Авдей Семёныч! Чаяла, облагодетельствуешь ли посещением? — оправилась мадам. Авдей кивнул на Фиксу:
— Дружку моему кокоток повиднее представь...
— К тому господа и прибыли, понимаю? — хозяйка дала знак распорядителю заняться новым клиентом.
— Смотри за шпаной, иначе колотить буду нещадно! — цыкнул Фиксе Дрын, — Попусту меня не дёргать, а поутру ноги их здесь чтобы не было...
— Не кипиши, Дрын... Расчихвостю, коли забузят...
— А к тебе, Ольга Дмитревна, я особые подходы имею! — Авдей преклонил голову перед Фрайзон, — Распорядись сервировать столик в приватных покоях...

***
Отдельная комната в борделе. Горят свечи. Остатки какой-то еды на прикроватном столике. Ольга в кровати жмётся к Авдею. Он раскуривает курительную трубку, она с папироской в мундштуке.
— Авдей, дружок прихожий тебя кличет Дрыном, а я так первый раз слышу?
— Язык бы ему подрезать... Мелет чего не попадя...
— С прошлого года о тебе ни слыхивала, а тут свалился, как снег на голову... Бордель на сутки выкупаешь, сам же лишь к ночи являешься?
— В силу дурости своей, чуть по миру не пустился... Утрясал старые делишки, покуда правду изыскивал, пришлось даже на тюремных шконцах клопов окармливать... А по тебе сердце моё соскучилось... муки безутешные привели...
— Интрижно, Авдей Семёныч... Никак замуж позовёшь?
— Есть у меня верный человек в новой, как ея – рабочей этой милиции... Кой на язык развязан... Известия такие по обществу гуляют, будто упразднят врачебно-полицейские комитеты, а проституцию будут объявлять вне закона!
Мадам Фрайзон забеспокоилась:
— Намекаешь на мой бордель... Закрывать и девок что ли придётся распускать?
— Девки твои и так распутные, куды же боле? — пошутил Авдей, — А большевики вещают, мол, всяка баба тоже человек, и тоже права имеет! Всех бесправных и угнетённых в профсоюзы зазывают, а смутьянов в начальства возводят...
— Как же бросить единственный доход? Сколь за былые годы вложено?! — больше перед собой оправдалась мадам, — Девок чуть не с младенцев набирала, в терпимостях растила, татарчат половых к этикету примучивала, зазывал в манерах упражняла – что, в шею всех погнать?
— Гони, не твоих забот теперь их судьбы...
— Зол ты стал, Авдей Семёныч, да бездушен...
— Доброту мою тюремные костовёрты повывернули. А за что? Тяжба судебная в мою пользу выходила, да поздно... и государство в тар-тарары... и сердце уже охладело...
— Возьми меня в жёны – согрею? — льнёт к Авдею Ольга.
— Подопечные твои первыми же с тебя шкурки посдирают под чужой навет, под злую зависть, — настойчиво, понятно, что запугивает Авдей, — Собери-ка весь свой капиталец, что в золоте да побрякушках держишь, и зашухарись подальше...
— Как понять оное – зашухарись?
— Поезжай к финнам, их сенат независимость, как пишут, объявил... А лучше в Европы, Париж... Да не тяни с отъездами – иныче горя нахлебаешься вдосталь, не успеешь и обернуться! Поразмысли, кто ты для новой власти?
— Кто? — осторожается Ольга.
— А чуждый элемент, мироед и классовый враг! Обдерут как липку, жакетки не оставят, оговорят почём зря, а потом и в каземат тюремный запрут...
— За что же меня в каземат-те? Научи, Авдей, миленький, с чего начать?
— Книжечку податей от своих благочестивых посетителей мне передашь? Да долговые, кто в заёмщиках числится?
— Всё отдам, коли советом поможешь..., — мгновенно соглашается Ольга, — Пошто они мне в Парижах-то пригодятся? Как на духу тебе говорю, только подскажи...
— Саквояжик пришлю. Не простой, с тайным донышком! Поценнее в скрытку уложи, поверху гуньём забей, но и в ридикюле оставь мал-мала... Нарвёшься на разбой – лучше малость потерять, чем остаться ни с чем да с голым задом...
— А что ежели перетрясётся всё вскорую..., — заикнулась Ольга, но Авдей поднёс к её губам палец:
— Когда устроишься где, телеграфируй на главпоштамт! Проверну пару денюжных делишек, прилечу на полных кармана;х, а там и свадебку безбедную сыграем!..

***
Городской дом Скородумовых. В кабинете за секретером разбирает бумаги приказчик Фёдор, где-то в сенях копошится его жена Мария. Туся что-то готовит в небольших чугунках на чугунной же кухонной плите.
— Туся, тебе ничего более не надо в сенях, дворка;х ли? — не входя, заглядывает через приоткрытую дверь Мария.
— Ничего...
— Коли нет, замкну погребок?
— Замкни... Вот вас накормлю сей же час, опалишки вон с утра нетронутые, а мне внавечёр немного-те и надо-ть...
— Не страшишься в ночь одной остаться? — слыша разговор, оторвался от бумаг и подошёл Фёдор.
— Первой нощью жути страшенной нажила с Гаранькой мёртвым. Всё ветра в покоях выслухивала, а набудень и наша  Паша-нёмушка вернулась, двоём и свыклись как-та. Да и Антип уже кую ночь в своей каморе похрапывает – всё хоть какое-те человеческое присутствие чую?
— Подумай, да рассчитывай. Теснот нам не составит тебя в нашем дому приветить. Не комнату, но угол с койкой отгородим..., — предложил Фёдор и вернулся к секретеру.
В момент распахивается центральная дверь, в гостиную бесцеремонно влетает старший сын Скородумовых, худощаво-моложавый Иван Матвеевич, разодетый в меха мужского кроя. С ним как на привязи вьются щеголеватые субъекты: детектив Ференц Нодиш средних лет и его верный помощник Антоний Гжетский, возрастом чуть моложе.
— Кто посейчас в доме пребывает, подь сюды! — зычно проголосил Иван и вальяжно расселся во главе стола. Детективам дал знак тоже присесть к столу.
— Здравствуйте, Иван Матвеич, а не ждали мы прибытие ваше? — удивился вышедший на зов Фёдор.
— Здеся я... Иван Матвеич пожаловал? — влетела Туся.
— Фёдор, чёму дворовые отворы не заперты – ветрами по вереям бьются? Демидка где? Родители мои, Кирила брат мой где? Дом как от чумы повымер...
— Как же? Отбыли же ваши сродники?
— Не прибывали сродники мои в усадьбу, как назначено было..., — задумавшись, осёкся Иван.
— Того дня, что телеграмму вам на имение отсылал, обозом из автомобиля и кареты отбыли как и было намечено? — забеспокоился приказчик.
— И нет о них с тех пор ни слуху, ни духу... И в Кстове на постой накануне не вставали...
— Молву они не вели в Кстове задерживаться..., — выговорил ошарашенный известием Фёдор.
— Куды жа их понесло? Ума не приложу, что за оказия... Ни следа с дороги, ни весточки с людской побранкой...
— Ай ба... што деется? — запричитала Туся, — Хозяева-те безо всякой вести пропали и здеся страшенности, словами не оймёшь: Демида с Гараней ножом истыкали до смерти... покои пограбили... Не пожгли хоть, слава Господу нашему...
— О том, что случилось за отсутствием родителей ваших, я подробнейшее письмецо заказной поштой отправил – али не получали? — оправдался Фёдор.
— Разминулись, по всей видимости...
— Прямые совпадения событий! — вступился в разговор Нодиш, — Родителей ваших отыскать не сталось возможным... На дом наскочила беда... Глядишь, Иван Матвеич, и ещё что-то необъяснимое откроется?
— Та-ак... Пришла беда – отворяй ворота, намекаешь? — ожидая подобного, достаточно холодно выговорил Скородумов и указал приказчику: — Фёдор, подь-ка со мной, а ты, Туська, собери прислугу, кто в доме есть, и обскажите в малейших подобностях, что детективы спросят...

***
Иван завёл Фёдора в отцов кабинет, своею рукой замкнул дверь на замок. Подошёл к угловому шкафчику, малым усилием отвернул его в сторону, открывая доступ ко встроенному в стену металлическому сейфу с кодовым замком. Накрутив код, Иван открыл дверцу и удовлетворённо сел напротив:
— Фух, растопчи змею кобыла! Хоть тут не пошарили!
Нижнюю полку встроенного в стену сейфа занимал пузатый инкрустированный ларец. На верхней полке лежали бумаги, рабочие папки и несколько пачек денежных ассигнаций.
— По всему складывается, не знали разбойники сего секрета, Иван Матвеич... Перерыли что смогли, а сейф не тронули по неведению...
— Прислуге, что при доме, прытко досталось?
— В навечёр разбоя многие с отпускных не повернулись, слава Богу... Демида сразу перед крыльцом пырнули, а на Гараньке живого места не оставили... Не знал юродец про тайник хозяйский, вот и запытали до смерти..., — рассказал Фёдор.
— Помрачительно, да божий промысел смертному неведом, — вздохнул Иван, — От себя думаю отписать пособие семьям убиенных, а поиску сродичей придаться со всим усердием... Достань всё с сейфа, Фёдор, и на стол разложи...
Фёдор разложил содержимое сейфа по столу, а на ларчик обратил внимание:
— Дюже лёгок ларчик-то, Иван Матвеич – никак пуст?
Иван забеспокоился, открыл – ларец оказался пуст!
— Эх, не удержался Матвей Иваныч – всё прихватил...
— И много ль было? — бездумно спросил Фёдор и в ту же секунду осёкся, — Ой, извините, Иван Матвеич, за любопытство сие непристойное!
— Ты, Фёдор, человек честный..., — без нотки укора ответил Иван, — Наказ мой будет таков: о ларце молчать, покамест сам не буду готов сказать! Уразумел?
— Слушаюсь, Иван Матвеич! — приклонил голову Фёдор.
— И дворок держать отныне на засовах! — добавил Иван.

***
Новый день, новые заботы. Ко входу в милицейский участок подходят Туся с Михеем, встают в ожидании. Некий рабочий, перекрыв проход приставной лестницей, навешивает над входной дверью табличку «Милицейскiй участокъ РППД».
— Ох, Мишка, страшенно-те как? — жмётся к Михею Туся.
— Топерь уж неча страшиться? Обсказали прошлый раз, как сами знаем, осталось лишь пером отче;ркнуть...
— Слышь, мил человек, подскажь, чай, вровень ли дощечка подвешена? — привлёк молодых к своему делу рабочий.
— Слева задрано на полвершка..., — присмотрелся Михей.
— Страшенно – примут ли? — тычет в бок Туся, — Хозяйство могу справно держать, а новому делу обучаться надо-те?
— Ты у меня барышня бойкая, на язык не злословная, доверие к тебе потому во всяких чинениях не охульное!
— Я? У тебя? Кады баешь так, аж жар в груди играет...
Рабочий заметил воркования молодых, убрал лестницу:
— Проходите, люди добры, а то держу вас... На своём глазочке примерь, бают мастеровые люди, а на чужом проверь!
— И то верно, мил человек..., — кивнул Михей.
Михей открыл дверь, пустил вперёд Тусю, направились прямиком в кабинет к комиссару. В кабинете находились Чадаев, Крысоеда и Лещёв. Молодые люди по привычке приклонились всем с порога.
— Здравствуйте, товарищ Ким...
— Задача ясна? На рожон не лезть, результат обеспечить из кожи вон! — Чадаев закончил раздавать распоряжения подчинённым, поднимающимся на выход.
— Будет сделано, товарищ комиссар! Посмертны награды вышлите детям..., — Схохмил Лещёв и вслед за Крысоедой вышел из кабинета.
— Вернётесь мёртвыми – арестую! Задание особого прилежания, а им всё прибаутки? — укорил вдогонку Чадаев.
— Здравствуйте, товарищ Ким!  — повторился Михей.
— Сухаревы? Здравствуйте, проходите к столу...
Поправлять Туся не стала, вошедшие подсели к столу.
— Явились под ваше указание спустя неделю...
— Да-да... Пунктуальность я завсегда приветствую..., — комиссар откопал из вороха папок самую тощенькую, — Грамоте обучены? Читать-писать умеете?

***
А где-то на сходке в отдельном помещении кафешалтана пировали в это время бандиты. Изрядно пьяные, Хлыст вообще уже спал за столом, сложив голову на руки. Авдей трезвый, к остальным дружкам держится достаточно пренебрежительно, поигрывает тростью:
— Фикса, Ольгу Дмитревну мою проводил?
— Исполнено в лучшем виде, Дрын, — гнусавит Фикса, — До вокзала вился хвостом, присмотрел, как в купе вошла, расположилась, и дождался, покамест поездуха отправится...
— Добро... С барахлом порешали?
— Поценнее продали, всяк щепет на харч да выпивку выменяли, люльку скородумовскую Хлыст отмазал в Богородицке посчитай в полную цену...
— Люлька справная была, за недёшево ушла на раз..., — не поднимая головы, пробормотал Хлыст.
— Меха на перекупе... Осталось малое: за лавье метнуться да по карманам сложить, — доложил Мыта.
— Барыш зримый нам на раскладе...
— Лады! Шустро поработали, урки залётные..., — удовлетворился Дрын, — Барыш делить равнительно, но помни, пьянь шалманная: ассигнации скоро изымутся с оборота...
— Нам што с того? — удивился Сизый.
— Пропадут. Всякие купюры, что не пропьёте, меняйте на седье незамедлительно, желтуху да каменья драгоценные..., — продолжил Авдей, — Фикса, ты треть на бочку отсчитай, на будущие предприятия, долю за посещение публичного дома добавь к моей марже. Отмеришь желтухой и в цех поднесёшь...
Хмельной Фикса откинулся и раскинул пальцы «козой»:
— Фарт твой, Дрын, пришла пора на пальца;х раскинуть... Хоть иного ты фасону, а на тюрьму зашёл без льготы, на масть казематную не гнал и языком лишка не мёл... Блатную музыку просекаешь... Зарукой шпане моя фикса поставлена, а не может птица тваво полёта без умыслу гнездить на нашем болоте?
— Не может, а как-то гнездую?! Предъявить что неровное имеешь?.. — злобно зыркнул Дрын.
— Объясниться хочу для шпаны..., — не унялся Фикса.
— Мы с отцом бывали цеховиками-тычниками…, — вальяжно откинулся на спинку стула Дрын, — Капиталец имели во времена недавние, докуда с вложениями вполонь не опозорились и на том разгильдились... Остались две столярки, а от долгов прошлых и люльки позволить себе не могли... Помнишь ли арестантов на дальних нарах?
— Политических? За книжки запретные причаленных?
— Помнишь...
— Держались оне украдкой да сказки сказывали о жизни сладкой, а клопа в общем каземате со всеми не ропща кормили.
— Так вот запомнил и я сии сказки... Власть ноне их сподвижники перехвалили, и оные известия не к добру... Птиц того полёта, в кой меня подымаешь, наскоро приземлять начнут... Приземлят основательно и замордуют до смерти...
— А тебе жестко; на земле-те?
— Боюсь, и вам мягко; не стелется..., — перешёл к натиску Дрын, — Вершак нашей кодлой я предпринял самолично ввиду низкой вашей образованности и никчёмных притязаний... Кем вы до нашей встречи, раньше были? Карманы наудачу чистили, пьянь всякую на мушке кидали, торгаша шельмовали да под топчан с бутыля мертвяком падали? А сейчас жрёте в три пуза, пьёте взахлёбку, марушек вон... элитных... миловали в коем разе... разлюли-малина...
— Зазлобно бугор бает, а лишнего не метёт и рамсы под сдачу не путает... А, Фикса?! — среагировал Щерба.
— Мортую снова сколотить хороший капиталец на жизнь безбедную, на том и вас поднять, — раскрылся Дрын, — А придёт недобрый час, то разбежимся по углам-закоулкам, коли костью поперёк горла встану...
— Расклад гожий, до шпаны дохожий, недоверия к бугру лично у меня нет! Ну... что жа... шпана шалманная... фиксу драть будете?— распальцевал Фикса, указывая на свою золотую коронку. Дружки закивали в одобрение слов главаря, быстро расслабились и принялись шалманить дальше.
— Заломец имею, урканы невязанные: я буду сыскивать карасей пожирнее да потрусливее, но чешую с них драть будем всею кодлой..., — продолжил Главарь, — Коли согласны на сей расклад, есть гожая наводка на тайного делягу...
— Что значит тайного? — переспросил Сизый.
— В бумагах мадам Фрайзон приметил я некого субъекта: Ференца Нодиша..., — пригубил лафитник Дрын, — По записям, оный тайный коммерсант посещал ея публичный дом регулярно, расплачивался всегда желтухой и редко седьем...
— Неужель бывший купец-тысячник да не знает всех деляжек Нижеграда? Чай, все вы при гильдиях да всяческих товариществах притирались? — засомневался Фикса.
— И в том вся байда: живёт человек инкогнито, в гильдиях не замечен, зато доходец имеет постоянный, не мелочёвый, и тайные накопления, домысливаю, весь свой тихий капиталец держит не в бумажных банкнотах...

***
Комиссар Чадаев в своём кабинете просматривает бумаги, собственноручно написанные молодыми людьми.
— Итак, друзья мои Сухарев Михей Яковлевич и Заломова Таисия Акифиевна, фамилии носите разные, в законном браке, церковном ли, стало быть, покуда не состоите... Может, тайно сожительствуете?
— Покамест не в брачных узах, не венчаны, и безбожно не сожительствуем..., — уточил Михей.
— Покамест? Чую, всё-таки думаете семью создать?
— Коли станется, што Туся согласится и не откажет моим стараниям, после сорочин и свадебку отгуляем? — подмигнул избраннице Михей.
— Полно, Михей, загадывать-те? — смутилась девушка.
— Надо загадывать, надо планы строить, надо детей много рожать, невзирая на трудности..., — научил комиссар.
— Может и отгуляем, после Светлой седмицы? — зарумянилась девушка.
— Вот! А на ваше свадебное гулянье тогда уж и я нагло напрошусь..., — поддержал комиссар.
— Чай, за ради Бога! И нам отрадно будет...
— Товарищ Ким, такая оказия складывается..., — набрался храбрости Михей, — Родителя моего, отца моего погубили люди свирепые, отчего я принял горесть неуёмную и решился проситься к вам на службу... Разыскать тех душегубов хочу, и предать их суду праведному...
— Оборот, однако? — удивился Чадаев, — Но, суду законному! Праведно судят сердцем, зачастую сгоряча, и не всегда, надо знать, беспристрастно... А закон полагает судить с холодной головой и состязательно... Мы расследуем, собираем улики, находим подозреваемого и представляем результат, а суд должен будет вникнуть и другую сторону с адвокатом выслушать...
— Витиеваты слова ваши, уразумеешь не сразу...
— А мне так всё понятно! — оживилась девушка, — Оныя как в книжках детективных? Читаешь и гадаешь, кто спреступничал? Как только уверишься, а хитрый адвокат переиначит улики, и совсем другой человек злодеем окажется...
— Детективами увлекаешься? — улыбнулся Чадаев.
— У Скородумовых по;лно всяких книжиц было. Што Фаина Михаллна скупала, тем и я зачитывалась... Сначала любовны романы достатком были, потом исторически книги брала, а последне время детективами увлекалась...
— А не думала ли ты, Таисия Акифиевна, перестать прислужничать купцам и вырваться из сословного гнёта? — спровоцировал Чадаев.
— Как жа не думать-те? Всякий грошик с малого жалования откладывала на выкупной платёж... А нонче вести, што затея моя сложится: Скородумовы старшие сгинули безвестно, а Иван Матвеич отпишет вольную сполна...
— Как так сгинули безвестно?
— А так... Выехать выехали, а прибыть не прибыли...
— Оборот, однако! Интересно дело складывается!
— Иван Матвеич, младший из Скородумовых, прилетел с имения грознее тучи! Двоих детективов с собою привёз, а те зырют – до исподнего просвечивают, да выспрашивают всячески ненужности...
— Иногда ненужность может оказаться неопровержимой уликой! — построжел комиссар, — А теперь, друзья, поведайте мне события с момента вашего знакомства. И примите во внимание: Совет рабочих и солдатских депутатов принял декретный акт об уничтожении сословий и гражданских чинов...
— Оно как жа терь будет-те?
— Теперь каждый бывший подневольный волен жить свободно без взноса выкупных и оглядки на прошлое...

***
В свете событий и научений комиссара, Туся собрала нехитрые пожитки, коих скопилось на баул с небольшим чемоданом да рундучком, и покинула дом Скородумовых. Вряд ли она решилась, если бы не поддержка и уговоры Михея прижить её в своей семье. Мать с сёстрами были только рады принять Тусю, и вот уже Михей привёл её в их общий дом.
— Милости просим, барышня!.. — добродушно встретила Евдокия, — Дом наш примай своим, занимай комнату Михея, а там как Бог даст... Притеснений не создашь, оттель и разладов с нашей стороны не встретишь...
— Благодарствую всем вам, Евдокия Филипповна. Покладистая я, окромя помощи всякоразной, што во дому, што по хозяйству, али притворства от меня не поимеете...
— Дай Бог, дай Бог. По хозяйству у нас хлопочет теперича Михей, а бабье тело обиходом не сломаешь. Лёна, Нюша, ведите Тусеньку в обитель нашу, да помогите, чай, в дому освоиться...
Сестры перехватили пожитки и увели девушку за собой в покои, а мать обратилась к сыну:
— Может, при доме останешься? Чай, всем места хватит?
— Как согласили, пущай будет, маменька, — упорствовал Михей, — До поры недолгой в мастерскую переберусь, абы не краснеть Тусе от людских наветов...
— Что же мы, одними бабами в дому уживаться-те будем? Кладовую освободим – та жа самая комната?
— Ты, маменька, беспокойством донимаешь, словно ехать мне на чужбину? Всего-то в цоколь с другого входа перейду?
— Чай, не ухожа там... не топлено вполонь... нежито?
— Ой уж, нежито? Вчёрась ешшо хлам разгрёб, топчан себе сколотил... Опоку отмерзать поставил, камелёк хочу заново обмазать... При мастерской обретаться буду, и до вас подняться с дюжину ступенек... Куды мне большего-те?

***
Незаметно вышел вечер. За круглым столом гоняют чаи Туся и хозяева. На столе самовар, конфеты и выпечка.
— Как обустроилась, Тусенька, как покои напогляд?
— Ой, по нраву всё, Евдокия Филипповна, чай, многова ли мне надо? Койка добротная, перинку Нюша отдала... А комодку, сундучок ли – уж прикуплю в оказию?
— Бог с тобою, душа моя! — словно оправдался Михей, — Покуда чуют руки древеса, любу шифоньерку тебе смастерю?
— Аннушка, неужто сундука в кладовой не подобрали? — обеспокоилась мать.
— Сплетничали, чай, картишки на судьбу раскинули, вот и прозевали, как потьма спустилась в окна..., — ответила Алёна за сестру, — Да и Туся бойкая на россказни, истории всяческие, словечко под словечко – глянь, и вечёр вспыхнул свечкой...
— Пробалакали до вечера, а послушать было и нечего? — отступилась Евдокия.
— Да ладно-те вам, я таратора, а не злословная..., — успокаивает Туся, — А дела... оне житейские – уладятся... Назавтре с утра нам велено на службу прибыть...
— Велено? — удивилась Анна, — Вот ведь изумительные новшества последнее время случаются... Силком на литургию никой дьячок, чай, прежде не гонял?
— Не гонял, а впомиму не пущал..., — поддержала Алёна.
Туся с Михеем незлобно усмехнулись.
— Служба нам не церковная, а государева дозволена!
— Не государева – самодержавие свергнуто навечно, указал Аким Кузьмич, а применение наше будет пользительное во благость всего трудового народа! — поправила Михея Туся, — Кады говорю да вдумываюсь в слова оные, так дрожка в коленях бьётся! С Михеем мы в милицию едино записались. Вот, как на духу вам всё и выдала... Вот как!

Глава VI
Немноголюдная зимняя улица, иллюминированная тускловатыми фонарями. К угловой парадной большого доходного дома подъезжает конный экипаж, на вожжах на облучке Хлыст, рядом Сизый. Сизый спрыгнул, озираясь, приоткрыл входную дверь, присвистнул и дождался, пока банда из кареты проникла в парадную. Осмотрелся ещё раз и тоже пропал за дверьми.
Поднявшись на лестничную клетку, налётчики оказались перед массивной дверью, обозначенной цифрой «1» и табличкой с каллиграфически выведенной надписью «ГАД РАЙХЕЛЬ».
— Ты куды привёл, свистун? — ткнул Фиксу Дрын.
— Не кипиши, Дрын, пришли куды надо! Мы тут нюхали с Сизым намедни – прорухи нет! Кем фраерок приходится этому Райхелю, знать не знаем... Дворник здешний несговорчив, сука, а постояльца зубодёром кличет...
— Точно по твоей наводке зашли... Улица, домик, апартаменты – всё в масть, — подтвердил слова сообщника Сизый.
— Не только зубодёр, но и гад, не дать ни взять, — усмехнулся Мыта, рассмотрев табличку на двери.
— Звони тогда... А там как рассудится: либо с Богом, либо к чёрту! — повелел Дрын.
Фикса накрутил рычажок механического звонка, за дверью негромко звякнул колокольчик. Послышались семенящие шаги, и вскоре донёсся мужской голос:
— Кто там есть не вовремя прибыть?
— Адресок сооветствует, где Ференц Нодиш постоятельствует? — под услужливой ноткой в голосе проговорил Фикса и продолжил: — Прибыл посыльный поштампта для собственноручного вручения названному гражданину бандероли...
— Ой, не к часу прибыл... Просил же племянничка оставлять корреспонденцию на главпочтамте! — мужской голос за дверью выразил недовольство.
Заскрежетал замок, щёлкнул ригель, и как только приоткрылась дверь, Щерба с Мытой резко рванули створку на себя, порвав крепкую на вид дверную цепочку. Банда ворвалась в апартаменты. Райхель получил удар рукояткой нагана по голове, закатил глаза, теряя сознание. Бесчувственного хозяина втащили в большую гостиную, небрежно бросили на кушетку и согнали в помещение постояльцев – жену Меир, сына подростка и молодую прислужницу, кою бандиты приняли за дочь.
Фикса толкнул пришедшего в сознание и едва открывшего глаза Райхеля:
— Очнулся што ль?
— Гади, кто есть все эти люди? — всхлипнула жена, жавшая к себе сына.
— Чего боялись, Мирочка, то видимо посейчас и совершается..., — пробормотал Гади.
— Они что, пришли делать нам грабёж?
Авдей обошёл квартиру и вышел в гостиную последним.
— Раз уж все усекли, к чему вышло наше посещение, выкладай богатства! — прикрикнул Фикса.
— Да кто я есть, чтобы богатствами располагать, дантист простой? — взмолился Райхель, — Зубик удалил, коронку обточил, мостик поставил – с чего скопишь-то?
Сизый поводил лезвием ножа по предплечью Меир:
— Выкладай что есть...
— Хорошо-хорошо…, — вскинул руки Гади, — Всё отдам, не троньте никого...
Райхель прошёл к гостиному буфету, достал фарфоровый чайник и вывалил на стол содержимое. На столе оказалась кучка на вид золотых и серебряных изделий. Из ящика секретера вынул несколько пачек банкнот мелких номинаций.
У бандитов загорелись глаза. Фикса хотел уж всё загрести в свою сумку, но Авдей подошёл вплотную к столу, недоверчиво разгрёб стволом нагана драгоценности, пораскинул денежные пачки и недовольно цыкнул:
— Ужель столь ма;лы капиталы ваши? Кто такой Нодиш?
— Племянником-таки приходится... С Будапешта прибыл, — опустил голову дантист, — Дальнюю комнату у меня снимает третий год... Да только в отъезде он не одну неделю как?
— Метнитесь по хозяйским комнатам... Переройте всё до мелкого ящичка..., — Дрын наганом указал Щербе и Мыте повторно осмотреть апартаменты.
Сообщники ушли, из глубин квартиры послышалось, как выбили дверь. Авдей подошёл к «дочери» Райхеля, приставил к её голове ствол нагана и взвёл боёк:
— Нам, дантист, торопиться некуды. Либо весь прибыток выкладываешь на стол, либо считаю до трёх и... Раз!
— Всё отдал... Без утайки сообщаю: всё, что есть, отдал! — запричитал Райхель.
— Обернись, гад! — прикрикнул Дрын, — Подсвешники серебряные, художества, обстановочка чего стоит, а на кон три гроша да полтора шиша сыпешь? Два!
— Не сносить мне головы – всё отдал! — взмолился Гади.
— И тебе не сносить, а во-первыя дщерице твоей...
Дрын цыкнул, раздался выстрел, служанка упала. Меир завопила и забилась в угол с сыном, закрывая ему глаза.
На выстрел прибежали Щерба с Мытой, принесли какой-то саквояж. Гад оторопел на секунду, но тут же заметался по гостиной. Из какого-то дальнего ящичка достал ключ, сдвинул жардиньерку с цветочным горшком, поднял ковровый половичок, под которым показался потайной затвор в подпольное пространство. Открыв, достал небольшой сундучок и водрузил его на стол, откинул крышку. В сундуке было три пузатеньких кошеля с золотыми монетами, женские украшения, ассигнации и какие-то акции паевого участия.
— Это всё, что есть..., — обречённо выдавил Райхель.
— Вот теперь верю! — победно сообщил Дрын и толкнул ногой прислужницу, — Встань, вижу жа, что очнулась! Папаша твой скупердяй, а не хитрее хитрости оказался...
Испуганная служанка, внятно хныкая, поднялась на ноги, Меир принянула её к себе и обняла как родную.

***
В милицейском участке, в холодном кабинете комиссара Зоя копошилась с бумагами, Чадаев сидел на корточках и, подкладывая деревянные чурки, растапливал печку-«голландку». Начиналась новая рабочая неделя.
— Как стынет помещение всего за день отсутствия... Руки холодеют, чего не тронь..., — сетует Зоя, отставляет чернильницу и, согревая, дует на руки.
— Сейчас быстро согреемся..., — Чадаев двинул стул ближе к топке и перенёс на него свою и Зоину чернильницы.
Открылась дверь, на пороге кто-то замешкался, протискиваясь спиной вперёд, и Михей с Тусей внесли в кабинет добротно сколоченную скамью на три посадочных места.
— Здоровьица вам! — озорно поприветствовала Туся.
— И вам не сту;житься..., — замерев, кивнула Зоя.
— Поди, чай, не ждали? — улыбалась девушка.
— Слёзы копили, плакать уж хотели..., — съязвила Зоя.
— Мы вот с обещанным..., — вступился Михей и указал на своё изделие. Чадаев рассмотрел скамью и похвалил:
— Молодцы! И похвально, что не передумали поступить к нам на службу, к нашей работе новые люди применительны... За скамью отдельная благодарность, ставьте её по стене к моему столу, да и присаживайтесь сразу...
— Вторая такая же в заделе, товарищ Ким. Подсохнут лаки, поднесём в оказию...
Михей выровнял скамью по стене, молодые присели.
— Добро даю, оплату за труды распишем по поступлению финансовой ссуды, — сообщил Чадаев, — Безоплатно эксплуатировать труд, товарищ Сухарев, наша власть не имеет права...
— Как скажете, лишняя копейка карман не оторвёт...
В кабинете начало теплеть. Закончив с растопкой, комиссар расставил по столам чернильницы и сел на рабочее место.
— Итак, Таисия Акифиевна..., — перешёл к делу комиссар, — Отрицательного мнения и отвода к приёму на службу анкета твоя не возымела...
— Мимо прочего добавлю, — поддержала Зоя, — Ошибок в твоём опроснике мною не обнаружено, милочка, невзирая на твой уездный выговор... Каллиграфия на завистях студентам, точки над i прописаны, ер и ять расставляешь поуместно... А в графе образование – в школах не обучалась... Как так?
— Чай, так, што не обучалась... Баю как привышно, буквицы у маменьки ешшо подглядывала, каллиграфии да всяким запятым Фаина Михаллна научала, кады я письмена за неё писала и потом вслух начитывала..., — выпалила девушка.
— Бывает же такое? — удивилась женщина, — Папенька мой, скрывать не стану, коллежский асессор немалые деньги в моё образование вкладывал, в гимназии содержал, а тут от ума разумница?.. Вам, милочка, приодеться бы более женственно, и речь свою не менее строго, чем в книжках, хотя бы, или более культурно подавать, что ли – и тогда восприятие вас вызывало бы совсем иные впечатления!..
Туся стояла молча, не выдумывая ответа, потому что замечания Зои Аркадьевны восприняла более чем внимательно и сочла полезными.
— Оборот, однако, полный! — приятно удивился комиссар, — Но конечное мнение исполнительного комитета нового земства от сего неизменно... К тебе, Сухарев Михей Яковлевич, есть вопрос по анкете...
— Неужели вышла причина для отказа? — забеспокоился молодой человек. Чадаев открыл папку:
— Тут собственноручно тобою указано: два старших брата 1887 и 88 годов рождения, Андрей и Фадей Яковлевы из Сухаревых, а где они и кем ноне являются – не прописал?
— Ай ба, гли-кась што деется, я тожа о братьях ничего не знай? — удивилась Туся и виновато посмотрела в сторону Зои Аркадьевны. Женщина не подала видом ни в укор, ни тем более в поддержку.
— Да ни я, ни родители ничего толком и не знают... Што с братьями – долгое время нам неведомо..., — вздохнул Михей.
— Вас что-то разлучило? Война или несчастье какое? — вступилась Зоя.
— Спреступничали по малолетству... Обокрали прянишну пекарню... Главный полицмейстер условил отца выбирать: либо рота потешников, потом кадетское училище... а там в генералы, смеялся, выйдут... Либо в земский приют под попечением жандармерии... Пугал, поди, а не воспротивишься?
— Жандармерия не церемонилась, по себе знаю..., — поддержал комиссар.
— Отец порешил отдать в кадеты... Всё одно, мол, подле будут? А их взяли да препроводили до Санкт-Петербургу... До пятого году письмами сообщались, потом прервалось... Мать предприняла поездку, а училища в оном адресе уже нет, и саму ея отвадили безо всяческих пояснений... С тех пор ни весточки...
— Ничего..., — задумался Чадаев, — Найдём, коли не сгинули на фронтах, всё узнаем! Исполком принял следующее решение: тебя, Михей Яковлевич, оставляем на испытательный срок при участке... с привлечением к уголовному сыску...
— А Таисия Акифиевна рекомендована в архивную комиссию..., — сообщила Зоя, — Пришлось мне, милочка, словечко за вас замолвить перед Верой Геровной... Она обещала присмотреться, и применение вам найти пользительное...

***
Морозным вечерком к неприметной избе в освещённом луной деревенском уличном ряду подъехала карета. Вышел из неё Авдей, торкает входную дверь дома – закрыто. Переходит к фасаду, тростью стучит по оконному стеклу. Сдвинулась занавесь, выглянула женщина.
— Хай Прохор отворяет дверь..., — кивнул ей Авдей.
В избе старуха, ютившаяся в закутке, отгороженном ситцевой занавесью, деревенского вида молодая женщина Маня и Фикса. На матице масляная лампа освещения, на столе коньяк от Шустова и магазинная снедь – хозяева садились кушать.
— Проша, человек пришлый велит затвор отомкнуть..., — отходя от окна, сообщила Маня Прохору.
— Сходи, отомкни, посколь велит...
Женщина накинула платок, вышла в сени. Фикса достал наган, проверил патроны, взвёл боёк и отсел в тёмный угол, скрывшись от света. В горницу вошли Маня и бесцеремонный Авдей, только под самой лампой снявший шапку.
— Выходила – Проша тут сидел? Али после меня вышел куда? — удивилась Маня отсутствию Прохора.
— Фикса, выдь на свет, побухтеть имею! — цикнул Авдей. Клацнул взвод нагана, Фикса вышел на свет:
— Дрын, ты штой ли? По;том излился, гадая, кой чёртяга прётся по мою душу... Как меня нашёл, я же про курёху тайную да Маню свою никому не фиксой?
— Метёшь во хмелю как босяк в балагане...
— А ты по-пьяне без изъяна? — раззадорился Фикса.
— Кто видел, чтобы упился я до пьяного бреда да языком лишнего мёл? То-то же!
— Шубу скидывать будете, мил человек, чай, натоплено в избе? — осторожно предложила Маня, — Да к столу присядьте, разговейтесь с нами...
— Пошоптайтесь в бабьем кутке, покуда мы делишки перетрём..., — Фикса кивнул Мане уйти в закуток к старушке. Маня послушно юркнула за занавесь, Авдей по-хозяйски уселся за стол, не раздеваясь.
— Урядник там? — послышался голос старушки.
— Заурядник... Не по наши души, сиди и не вскакивай..., — расправила занавесь Маня.
— Испробуешь? — Фикса предложил Авдею коньяк.
— Лей! Самогонку не приветлю, зато коньяк Шустовский пущаю чаще во здравье...
— С чем пожаловал? Между нами всё вроде ровно мазано? — наполнил лафитники хозяин.
— Уж кой дён гложет меня мыслишка неотступная за барахло скородумовское...
— Мнишь, с маржой обхитрились? — сверкнула фикса.
— Слушай и не перечь! — Авдей одним махом опрокинул лафитник. Выдыхая, кивнул на занавеску, за которой остались женщины: — Уши с языком?
— Не баись, на базар не понесут... Фиксой клянусь...
— Фикса твоя отшибается стаканом водки..., — съязвил Авдей и продолжил, не дав собеседнику огрызнуться: — Мортую так: Скородумовы всегда жили при капитальце, и помимо химических складов держали свои цеха и хозяйские дворы...
— Как у всякого заправского купца! — выпил и Фикса.
— Накой тады мастеровых древодельцев искать, притом на стороне, а не в своих столярках? — Авдей сощурился, кивнул на занавеску, и сам же ответил: — А чтобы тайнось возы;мела, да глазки вороватые и завидущие не зыркали!
— Понятно метёшь...
— Отсюда складаю: во-первыя, тайность нужна была ото всех! — загибает пальцы Авдей, — Во-вторыя – всей семьёю в поместья подались спешно, лишь с худым сопровождением! Во-третия – дом вычищен, даже посуду серебряную прихватили, отчего домысливаю, што возвращаться не имели воли долго!
— Долго! — аппетитно закусывая, поддакивает Фикса.
— Так вот, гложет меня экая напасть, что капиталец всяко бы не оставили. А значит, при обозе держали, а мы второпях проморгали, затмив зенки прочим барахлом...
— Не вернуться в те поры уже... До меня-то вскую шёл?
— Не-ет, урканы залётные! — Авдей вальяжно откинулся, словно готовясь раскинуть пальцы как правский уголовник, но звонко стукнул кулаком по столу: — Найду! Возвернуться в те поры никак, время вспять не повернёшь, а домыслить и более прочего сыскать, где желтуха купеческая попрятана – тут мне и нужен помощник... Ты со мною?
— За фартовый куш без байды впишусь! — кивнул Фикса и повторно наполнил лафитники коньяком.
— Лады! Шпану свою к последующему дельцу в неведении держи... Для них лихой закидон от меня намечается...

***
К скованной льдами Волге тропой лесистого откоса спускаются Лещёв и Михей. Достаточно морозно, Михей в рукавицах, с сумой на плече, Касьян Лещёв держит руки в карманах.
— Ты когда-нибудь держал в руках оружие?
— Чай, как оружие? — отвечает Михей, — Настоящее не пришлось... В мальцах рогачи мастерили, а постарше... строгали пугачи да бахали по склянкам...
— Меткость показывал?
— Хвастать грешно, Касьян, но око, поверь мне, верное...
— Поверю... но посейчас же проверю... Был намедни такой демарш, Елсук наш тоже хвастался, но получил в руки наган и расхрястался... Чистить-мазать ловкость показал, а под прицелом шмалять глаз оторочился, и рука слабину дала...
Касьян выбрал подходящее место, распахнул пальто и достал из-за пояса два нагана. Михей вынул из котомки две квадратные похожие на разделочные доски, из-за пояса топорик.
— Чадаев велел подготовиться..., — объяснился Михей.
— Веток наломали бы, и хватило нам на первый раз...
— Я ж топорик прихватил, надо – рубану пару чурбаков...
Соорудили мишенное поле: шагах в двадцати на сугробе приспособили дощечку и пяток чурбачков в ряд, и то же самое вдвое дальше. Касьян проверил боекомплект в барабанах, один протянул Михею и тут же одёрнул руку:
— Первое правило обращения с оружием знаешь?
— Содержать в исправности?
Касьян усмехнулся и сунул наган Михею в руку:
— То понятно! Первое правило обращения с оружием запомни как отче наш: не направляй оружие на человека, если не готов стрелять... Чистишь ли, заряжаешь – ствол в землю...
— Как ты при первой нашей свидке? — съязвил Михей.
— Не делай так никогда! Бей ближний ряд..., — осёкся Касьян. Михей примерился к оружию:
— Рукоять покладистая у этого нагана, как штихель в кулаке сидит, держать приятно...
Михей прицеливался несколько секунд, наконец, выстрелил. Один из чурбаков принял пулю и отлетел в сугроб.
— Ух, ловко! Бей соседний чурбачок..., — похвалил Лещёв. Михей повторно выстрелил и снова попал.
— Рука тверда и глаз твой верен... Теперь пали в досочки, но без прицела, а от пояса навскидку...
Михей пальнул по ближней – досочка упала. По дальней доске выстрелил оставшиеся патроны, но ни разу не попал...
— Усёк в чём промашка? Глазомер твой и отличный...
— А руки лишь к резакам привычны! — перебил Михей.
— Значит, будут и к нагану привыкать..., — Касьян достал из кармана пачку патронов: — Пара часиков у нас в запасе... Заряжай... И будет тебе известно, любой наган и прочие пистолеты на блатной музыке отпеваются битками!

***
Длинный светлый коридор. Туся подошла к дверям с табличкой «Отд;л;нiя архива нiжагородской губ;рнской жандарм;рiи». Немного замявшись, вошла и в удивлении открыла рот. Её глазам предстали большие апартаменты манежа, на две части поделённого фигурно кованой металлической решёткой. Окна и двери пришторены светонепроницаемым бархатом, в полумраке помещения множество рядов стеллажей с ящиками, пара столов с вертикально исполненными картотеками. Посетительская часть выявила пару столиков с канапе и креслами.
За рабочим столом копошилась женщина лет тридцати, за вторым сидела сухощавая аристократичная дама лет сорока или же пятидесяти – архивариус Граер Вера Георгиевна. Вдовствующая особа дворянских кровей, на фронтах второй отечественной войны потерявшая мужа полковника и двух сыновей, молодых офицеров Российской императорской армии. В скорбях по погибшим всё свободное от службы время она стала отдавать военному госпиталю, где в заботах сестры милосердия столкулась со слоями общества, ранее ею непочитаемыми, но скоро ставшими более близкими и понимаемыми.
Вера Георгиевна сняла пенсне и осмотрела вошедшую:
— Заломова? Заломова Таисия Акифиевна, дай Бог памяти? Вас ли мы дожидаемся?
— Самоё я и есть... Пришла по рекомендации до Граер Веры Георгиевны...
— Запаздываете, барышня? — архивариус подошла к решётке, открыла незаметную глазу дверцу: — Проходите, служба ваша будет отправляться по оную сторону решети...
— Здоровьица вам! — проскользнула внутрь Туся.
— Моё почтение, барышня! Пойдите к первой картотеке, присядьте к моему столу... Рассмотрю хоть чудо расчудесное...
В свете окна Граер предстала полупрозрачной фигуркою песочных часов и тонкими руками, казалось, более чем книжек и архивных дел ничего руками не трогавшими.
Вера Георгиевна закрыла дверцу и вернулась к столу.
— Отчего жа меня... разлюбезно-те так встречаете? — забеспокоилась Туся.
— Рекомендации имеете превосходные! — Вера Георгиевна села напротив, — Зоя Аркадьевна крайне скупа на эмоции, а к вашей же персоне явила даже ревность! А коли сама Высоковская так явственно ревнует, стало быть, милочка, есть в вас действенный резерв...
— Уж где мне ея превзойти? Она дама светских манер...
— Да... Папенька ея в былые лета должностное назначение высоко отправлял и после отречения царя с немалого чина, вроде как, был изгнан...
— Как оно изгнан? Аль провинился чем? Я и не знай?
— Откуда же вам знать-то, милость моя? При временном правительстве многих достойных людей с должностей гнали... Да ладно бы просто погнали, а то и под соромный арест подвели, в тюремные казематы бросили...
— Ай ба, гли-кась как... Неправедно, поди?
— Какая праведа, коли распри вокруг? Когда устои, когда традиции порушаются, и всё святое попрано? А самочинники... мужичьё посконное теперь правящий класс – гегемон, понимаемо ли?! Какой вздор! — вспылила архивариус, отвернулась и сквозь зубы презренно процедила: — Дрань на драни...
— Бросьте, Вера Геровна – кой гегемон? Вы да Зоя поболее прочих гегемоны, чай? Эки манеры у вас благородные, экие платья красивые подбираете, хаживаете, словно в лодочке плаваете, и зубы, чай, мятными порошками белите?
Вера Георгиевна еле сдержала смешок:
— Пожалуй, что верно вас рекомендовали, источаете вы флюиды, потворные темпераментам всех мастей...
— А как Зоя попивает чаю с конфетами – заглядишься!
— С конфетами, говорите? — Граер поднялась с места, попросила девушку привстать, осмотрела одежды: — Завтра с утреца, милочка, спустимся-ка мы к модистам на Рождественку. В ателье пошива дамского платья подберём вам раскрой подстать заведению и сапожки на застёжках. А возгорите желанием, мы и неряшество ваше бабье перекромсаем в благовидную изящность в подаче себя!
— Денюжек-те на таки платья откель набрать? — стушевалась Туся.

Глава VII
Морозный день, вьюжка, продувающая одежды и забивающая неприкрытые обутки. По городской улице идёт Фикса в пальто с поднятым от ветра воротом. Его нагоняют пошевни с закрытой кибиткой, открывается дверца.
— Фикса, а ну, прынь сюды? — слышен голос, Фикса оборачивается всем телом, видит Дрына.
— Дрын? Вот ты шухарить горазд. Ни грело, ни горело, да вполонь припекло!
— Шпана кипишует, хочет знать – где нонче шалманишь?
— Отрадно бы гульбанить на шалмане, — подсаживается в кибитку Фикса, — Кой дён топчусь за тобою указанным клиентом, и имею сказать, что подмечено.
— Ну, так говори – не тяни кота за хвост?
— В сыскную кажное утро заказник твой похаживает... Мортовал, на дознание, али по делам своим столярным, а зацепил языком истопника тамошнего, подкинул интерес к кленту, так и выведал, что Сухарев сынок на службу поступил... В легавые подписался заказной фраерок...
— Стрёмно это..., — посетовал Дрын и выдержал в раздумьях паузу, — В коем адресе находится нонче сыскная?
— В старом втором участке на Новобазарке, где Кирилла Заруба с Эрастовым в былые годы лютовали...
— А это в масть... Человек там мой с языком безкостным... при деле притирается...
— То твоя нужда... К легавым я ни перстом, ни пяткой...
— Нужда нуждою, а дело дельцем... Собери-ка шпану, завтрея на вечер фарт выпадает...
— Так Рождество же всупоть? — заметил Фикса.
— Вам-то что, безбожники? — огрызнулся Дрын, — Вышел случай зергера щипнуть, так не спущать же под наветрие? Днём за обедню подскочу на лапшихинскую заводиловку, там и побухтим о всяком-разном...
Фикса вышел, извозчик стегнул кобылку, пошевни двинулись вдоль улицы.

***
За круглым столом в гостиной дома Сухаревых играют в подкидного Туся и Михей, Алёна и Евдокия. Анна присела возле комода, и учавствуя в разговоре, прихлёбывает чай с конфетами и выпечкой. Туся малословна, отвечает односложно, старается держать аристократичную осанку.
— Как неделя прошла, дети мои? — раскинула картишки мать, — Какие новости в делах ваших?
— В госпитале бают, новая власть ратует к перемирию с немчиками. К миру перетягивает, — закусила пирог Анна, — А прибывшие да прочие побитые уж не врут ли, што на фронтах неразбериха да дезертирства повальные. Раненых меньше поступает и непонятно стало, за кого терь в окопах гнить приходится? Ваявали-ваявали, и наваявались…
— Нижегородская Коммуна статью об этом помещала на передовую страницу... Не врут солдаты..., — подтвердила Туся.
— На собрании политпросвета Чадаев высказал убеждение, войне близится конец... Но милиции оттель заботы только прибавится..., — посетовал Михей.
— Пора заканчивать войны! А там поглядь, и сынки мои пропавшие во дому объявятся? Вера моя в том непреломная, што живы, або сообщили бы власти, коли смертно сгинули? — взгрустнула мать.
— Комиссар обещал помочь в поисках, запросные письма сочинить... Советская власть и должна, мол, и будет вскрывать все подлости и тайности самодержавия..., — успокаивает сын.
— Дай Бог комиссару вашему... А ты, Тусенька, супишься за штой-то, хворая ли, нейму? Молчком всё минувшие дни, отсобенно? — заметила Евдокия, Михей поддержал её замечание:
— И то верно... Али душу нешто тянет?
— Усердствовать поручилась! — уже не сдержавшись, затараторила Туся, — Наставница моя Вера Геровна ежедённо понуждает держать паузу в беседах, коли прямого запроса нет. Слова требует выговаривать как в книжицах да себя подавать изысканно, цитируя всяких литераторов... Беседы вести ненавязчиво и удаляться, интерес ежели спал... И шажок коротить, чтобы подол не бултыхался как благовестник...
— Эко-ть вам этуаль... камульфо мадам де Помпадур..., — залилась смешками Анна, — А нас с Лёнкой просила в тайности от Михея сие поручение держать...
Михей сбросил карты, и встал на пятичасовой бой часов:
— Секретничайте без меня... Час пробил, на службу пора!
— Топерь я знаю, на каку службу дьячки не сгоняют..., — веселится Анна.
— Куды жа, сыне мой, в ночь-те глядя? Чай, не к Великому славословию дом покидаешь?
Михей отвечал, уже закрывая дверь:
— Сию ночь, дорогая маменька, сыне ваш приписан к рабочему патрулированию как полномочный представитель милиции... Порядок иду стеречь...
— Пробил час, и наш герой... не страшась, уходит в бой! — поддержала Туся.
— Ой, не тейные вы книжицы читаете, Тусенька...
— А вы, вижу, холодны к богослужениям? Скородумовы на Рождество всегда посещали коли не храм, то часовенку...
— Што тебе ответить, Тусенька? — отвечала Евдокия, — Отцы да деды наши строги к обрядам были, и сами мы до восшествия звезды говеем, а по церквушкам не ахти ходоки... Да вот и азартам за леностью своею не противимся...
— Вот и я мыслю! — Туся зарделась лицом, — Интересны бы да привлекательны манеры от Веры Геровны, а в душе-те я всё одно не Таисия Акифьевна, а простая сенная девка Туська... Бойкая, сметливая, к посильному труду охотливая и разумом, как бы ни было, вольная... От светского лицемерия далёкая…

***
Подзанесённая снегом площадь с чищеными дорожками, тусклые фонари, возле милицейского участка РППД скопление людей в форменных и гражданских одёжах. Подъехал бортовой грузовик с вооружёнными рабочими. Из кабины на подножку вылез человек в кожанке – Алексей Иванович – и крикнул:
— Чадаев? Товарищ Ким?
— Здесь я, Алексей Иваныч..., — поднял руку комиссар.
— Бригада Лисина, поступаете под поручение комиссара! — скомандовал Алексей Иванович своим и за руку поздоровался с Чадаевым: — Тебе восемь человек по запросу!
Из кузова спрыгнула бригада Лисина из восьми человек, к ним подошли Михей и Лещёв. Грузовик с оставшимися людьми отъехал, Чадаев перенял командование:
— Внимание, товарищи! С какого вы завода или фабрики, и кто назначет от вас старшим?
Из рабочих выявляется старший, протягивает руку:
— Лисин Андрей! Все мы с бывшей кожевенной мануфактуры цеховика Чекулаева...
— Отлично... город, значит, знаете?
— Чай, все горожане нижнего посада...
— Товарищи! — привлёк внимание Чадаев, — Все знаете, сегодня Рождественская ночь! У верующих Всенощное бдение, многие богомолцы остануться в церквах... Обстановка в стране сложная, а в оные дни усложняется тем, что на улицы выходит преступный элемент, религиозные устои коему не указ... Потому, бдительность требуется повышенная... Всем понятно?
— Это понятное дело! — выкрикнул кто-то сквозь общее оживленное согласие.
— Слушаем пути следования уличных патрулей... Первый маршрут будет проходить по Започаинью: от Ильинки, далее к Лыковой дамбе с заходом на почаинский балчуг... С Михеем Сухаревым пойдут три человека, — Чадаев осмотрелся, выглядывая в толпе Сухарева, — Михей Яковлевич, правила патрулирования помнишь?
— На зубок, товарищ Ким! — бодро отреагировал Михей, — Поддержание порядка, отзывы на нужды горожан, проверка документов у подозрительных элементов, обязательно откликаться на тревожный свист дворников...
— Со мной два человека на Большую Покровку! — продолжил комиссар, — Трое с Лещёвым, ваш маршрут: Звездинка – Алексеевка – Благовещенка...
— Место сбора где ноне намечено? — уточнил Лисин.
— Место сбора патрульных отрядов у Дмитровской башни... Крысоеда остаётся присутствовать на участке... Нарукавных повязок всем хватило?
 ***
По зимней плохо освещённой городской улице катит закрытый экипаж. На облучке за удилами Хлыст, рядком сидит Сизый. Фикса, Щерба и Мыта жмутся в карете, Авдей раздаёт им последние наставления:
— Помощники у зергера дённые, а в ночь, паче оную, отпущаются восвояси. Мортую, Кроме хозяина и жены его никого в доме не должно быть... Вяжем тихо...
— А если баба заблажит? — гадает Щерба.
— Заткнёшь гуньём... Да руки за спину туже мотай...
— А как бойкими окажутся? — плошает Мыта.
— Зергера я беру на себя, а дёрнется – зелно, смотрите у меня, не бить. Никто не видел его сейфа, и неизвестно, сможем ли подломать, когда найдём...
— Слишком просто укладывается, Дрын, отчего стрёмно до мандража в коленках..., — цыкает Фикса, — Ежели сей мешок взаправду золотой – без присмотра всяко бы не оставлен? Или штой-то мы проморгали...
— Не дрейфь, шпана! Назад ходу нет..., — бодрится Дрын.

***
Двухэтажный особнячок в ряду похожих домов, фасад на улицу. Окна плотно зашторены, внизу магазин, на нём вывеска «Прiлавокъ ювелира Насонова И.А.» Не доезжая дома, остановилась карета, с облучка отпрыгнул Сизый и легко перемахнул каменный забор. Спустя пару секунд открылся притвор, банда Дрына проникла внутрь закрытого придомового дворика.
Над входной деревянной дверью дома со стороны дворика высвечивается узкое световое окно.
— Дрын, непруха – отворы собраны внутрь..., — осмотрев дверь, сообщает Сизый, — Бало;к я легко отомкну, если там щеколда – уже не в масть... На скачок без лишнего шума никак не обернёмся – что терь делать будем?
Осмотрев дом и дворик, к шпане выходят Фикса и Мыта:
— Других выходов из дома не видно...
— Дровник тоже глухой...
Главарь указал сообщнику на световое окно:
— Мыта, а ну, прикинь-ка на глазок эту лазейку...
Щерба с Фиксой подняли Мыту к окну, тот осторожно заглянул через грязноватое стекло, осмотрелся и дался опустить:
— В трёх шагах во-перёд железная дверь... Дале лестница вверьха к хозяйским покоям, под нею кут со всяким барахлом...
— Ну что, шпана кабацкая, кто дельно разложит?
— Стёклышко могу отнять, просунуться и дверку вам отворить..., — добавил Мыта, — Кой-то идиот заштапил на выем стёклышек в улицу...
— А бухтят непруха! — обрадовался Дрын и протянул сообщнику нож, — Бери мой нож, не сломается...
— У меня свой не финяк жиганский...
Мыта достал из сапога толстолезвенный нож, закусил его зубами, схватился руками за дверное перекрытие и снова был поднят к окну...

***
Той же улицей идёт патруль из четырёх человек: Михей – руки в карманах тёплой тужурки, позади двое рабочих, вооружённых винтовками, Лисин рядом:
— Крысоеда ваш не киснет на столь срамное прозвище?
— Как тебе ответить? — задумался Михей, — Предка своего Крысоеду наш Елсук чтит... А прозвище сменить не прочь, бает, коли представится возможность...
— Елсук? Чтит крысоеда? — переспросил патрульный.
— Самый крепкий из детей, вот и Елсук..., — сообщил Михей, — У староверов незатейливые имена... А чтит почему? То байка из потьмы прошлого века... Интересно?
— Всяко, або не враки! — подхватил второй патрульный.
— Правды в истории поболе, чаю, чем вымысла, — начал рассказ Михей, — Предок, от коего поведётся сказ, жил в лесах отшельником... Величали его Хохуля...
— Хохуля ужо куды поприятнее крысоеда-то? — прервал патрульный, — Отчего же оные прозвища людям дают?
— Хохуля – оно выхухоль в науках значится! Кожевенник, а энтого не знай?.. — укорил второй патрульный, — Зверушка то экая, пуще прочего в воде обитает, а подбой с ейных шкурок теплее всякой овчины греет...
— Верно сказано! — продолжил Михей, — Во-пору трёх годин без лета, кады смертный мор землёю-те шёл, кады города пустели – люди в леса уходили... Седлели скитами, детишек нарождали, а промысловики-охотники из горожан, сами понимаете, никудышные... Хохуля человек излеший, но сердешный, не стерпел зреть голод на починках и навадился снабжать людей питательным мясцом... Иным оно сталось великим подспорьем... А как прознали селяне, што звериная плоть с мускусной крысы, так и прозвали Хохулю Крысоедой...
— Так все там были крысоеды – так? — додумал Лисин.
— Мясо ели все, клич дали начинателю..., — досказал Михей, — От него и все потомки Крысоеды пошли...

***
Достаточно небедный интерьер в гостиной дома ювелира Насонова. Окна плотно шторены. Под электрической люстрой накрыт круглый стол на четыре персоны, за столом ужинают ювелир Насонов Иван Александрович, его жена Оксана Владимировна с рыжим котом Крыжем на руках, и два офицера с погонами ротмистров Нижегородского драгунского полка. Один ротмистр сидит спиною к входной двери – Кирилл Корнеев, второй офицер – сын ювелира Насонов Егор – напротив. На вешалке шинели без погон, на шифоньерке патефон проигрывает пластинку с записью какого-то романса.
— Отчего же погостить наведались всего на одну ночь-то, Егорушка? Столько лет не виделись и снова в разлуку? — сетует мать, поглаживая кота, развалившегося у неё на коленях.
— Так вышло, маменька... Но теперь отлучусь ненадолго... С фронта мы отозваны вчистую, ибо не согласны с нововведениями командования... Осталось сняться с реестра по месту квартировки штаба полка и... прощай служба ратная!
— Ежели остались при должности хоть кто-то из нашего штаба..., — съехидничал сослуживец.
— Так что же, в Тифлис теперь? — уточнил отец.
— Две-три недели и обернусь, отец...
Кирилл повернулся к двери, неожиданно встал и замер.
— Случилось что, Кирилл Лексеич? — заметила Оксана.
Кирилл прислушался и успокоился:
— Видимо почудилось...
— Что может быть? Садитесь, в ногах правды нет...
— Соглашусь, Оксана Владимировна..., — сел Кирилл, — По солдатским меркам стаётся так, что правда кроется в плотном обеде и доброй беседе...
— Нервы ни к чёрту, ротмистр! — высказал другу Егор.
— Душа ваша, вижу, в беспокойстве пребывает? — не отступает Оксана, — Да и Крыжик вот штой-то уши навостряет?
— Есть такое немного. На фронте, особенно на передовой линии, при опасности всякие чуйки обостряются..., — Кирилл, глядя на кота, снова вслушался, — Вот и сейчас улавливаю за дверью шороха невнятные...
— Мыши, чай, кошки ли? — успокоила Оксана.
— Мыши, кошки ли... Либо мыши от кошек, или кошки за мы;шами... — не переставая вслушиваться, бормочет Кирилл, — Половицами поскрипывают? Останови-ка пластинку, ротмистр Насонов, тревожно мне как пред атакой...

***
В этот момент бандиты стояли за дверью в покои Насоновых, готовые к налёту. Сизый вслушался и шепчет:
— Музыка там, Дрын... Патефону слушают?
— Тем лучше... Не придётся всех по дому собирать...
Авдей знаком показал Щербе с Мытой изготовиться, Фиксе и Сизому навалиться на дверь и резко ворваться внутрь.

***
Егор подошёл к патефону, снял иглу с пластинки. В покоях повисла тишина. Кирилл поднялся со стула, вмиг слышится страшный грохот, за одним ударом выламывается дверь. Кот в дикой панике даёт дёру, его гладившая Оксана слетает со стула на пол и начинает громогласно блажить. Видимо это падениие и убережёт её наперёд. Кирилл инстинктивно хватается за кобуру, первые двое бандитов – Фикса и Сизый вваливаются в комнату, мгновенно расступаются в стороны и, завидев офицеров, без лишних слов открывают огонь. Егор, приседая, стреляет по показавшимся следом Щербе и Мыте.

***
В это время проходивший мимо патруль милиции слышит стрельбу в доме. Михей видит следы от пуль, прорвавших тёмную завесу окон и пробивших стёкла окон второго этажа.
— Сухарев, што застыл? — торкнул его Лисин.
— Так, а делать-то штой? — откликнулся Михей, замечая патрульных, уже забегавших во двор.
— Кто из нас милиция? Реагируй! — крикнул Лисин.
В округе залаяли собаки. Пистолетная стрельба во дворе продолжилась, кто-то застонал, поймав пулю, Лисин кричал:
— Стой, мазурик, иначе стре;льну ведь!
Едва рабочие патруля скрылись во двор дома Насоновых, с другой стороны строения выскочил Авдей и тут же нос к носу столкнулся с Михеем. Выбив пистолет из его рук, Авдей ткнул милиционеру в лоб стволом своего нагана. Встретившись глазами, бандит узнал Сухарева-сына:
— Вот это свиданка, ни грело, ни горело, а вспыхнуло, так припекло?
Авдей замялся на долю секунды, привычно звонко цыкнул и рукоятью нагана ударил Михея по голове. Милиционер потерял сознание.

Глава VIII
Участок РППД. В комнате оперативников находятся Крысоеда, Лисин и ротмистр Насонов в шинели без погон, но с кобурой на портупее. Офицер не спускает глаз с раненного бандита Фиксы, забившегося в угол. В комнату влетает Чадаев:
— Крысоеда, что там у вас случилось?
Вслед за Деминым в комнату вошёл один из патрульных. Не успел Крысоеда ответить, комиссар заметил военного и уже разговаривал с Насоновым:
— Кто таков – представьтесь?
— Ротмистр Нижегородского драгунского полка Насонов Егор Иванович! Отозван с фронта в связи с полной демобилизацией! С кем имею честь?
— Комиссар Чадаев Аким Кузьмич, начальник участка Расследований и Пресечения Преступной Деятельности! Сколь знаю, Егор Иваныч, императорская армия подлежит расформированию... Что у вас в кобуре?
— Личное оружие, господин комиссар...
Чадаев развернулся к Крысоеде:
— Почему ротмистр не разоружен?
Крысоеда снова не успел ответить, Чадаев уже переключился на ротмистра:
— Господа остались в прошлом! Сдать оружие, ротмистр! Во всяком случае, до выяснения...
Офицер расстегнул кобуру, на пару секунд замялся, выверяя правильность своих действий, но видимо решил довериться, вынул револьвер и отдал Чадаеву.
— Сей человек первейше противодействовал разбойному нападению, так рассказали об нём патрульные..., — наконец-то подал голос Крысоеда, — И наперёд патруля застрелил двоих бандитов-налётчиков, одного поранил...
— Тут дело, мало сказать, непонятное, товарищ Ким..., — вступился Лисин, — Патруль среагировал на выстрелы в доме, мы скоро проникли внутрь и вот. Одного налётчика взяли живьём, остальные разбежались... Кабы не этот ротмистр, всё его семейство погубили бы...
— Друг мой и сослуживец со времён кадетства ротмистр Корнеев первым полёг..., — несколько обречённо добавил Насонов, — Родителей моих не понимаю, как пулями не задело – маменьку лишь кот поцарапал...
— Патрульные все живы? Сухарев где?
— Патрульные живы, не пострадали. За вами послали да за доктором..., — ответил Крысоеда и кивнул на Фиксу, — Бандит хоть, а помощь оказать надо? А вот с Сухаревым дело тёмное... Наган его только нашли да шапку без головы...
— Сплюнь, балабол... Где же он и куда подевался тогда? — переспросил комиссар.
— Погнался я за мазуриком, — снова вступился Лисин, — Тот затаился, а во дворках потьма непроглядная, зенки вспучь? Слышу, за забором кони фыркают... Подтянулся, посмотреть в улицу, вижу, а два субчика пихают в карету нашего Сухарева и погнали в сторону Монастырки...
— Оборот, однако... Сухарев-то, милиционер им зачем? — задумался Чадаев, вспомнил о захваченном бандите и подошёл к нему: — Зачем вам милиционер?
— Откель мне знать, начальник? — огрызнулся Фикса, — Вся ваша казённая часть шпане не в масть... Замажешься с вами, так быстро под голбец приляжешь?
— Слушай меня внимательно! — пошёл на угрозу комиссар, — Против жизни нашего товарища, твоя – пшик! Либо знаешь, пошто нашего человека твои дружки захватили, и всё выкладываешь, либо...
Недолго думая, Чадаев взвёл курок револьвера и стволом ткнул Фиксе в лоб. Фикса, видимо оттого, что свежи были в памяти подобные приёмы Дрына, сразу сорвался в истерику.
— Всё знаю, начальник, всё скажу, только не пали... Пас я его, человека этого вашего...
— Скажешь, ибо твоя никчёмная жизнь от этого зависит! Елсук, телефонируй на первый участок, пущай отправят к нам старую арестантскую колымагу...

***
Захватив Сухарева, Жердёв привёз его в свои столярные мастерские. Хлыст остался при карете снаружи, Дрын с Сизым затащили Михея в конторское помещение и привязали к стулу. Сухарев пребывал вне сознания, на лбу шишка и потёки крови. Дрын закурил трубку, присел напротив милиционера:
— Фикса дёру дал или подстрелили? Сизый, не видел?
— Офицер тойный в доме как начал палить, аж душа коснулась пяток, — где-то тут же притулился к меблишке Сизый, — Тикал я ото всего, как от стражи бегать прыти не было... Не окликни меня, и тебя не заметил бы...
— Клиент оный под руку попал, до люльки тащить одному не сподручно было...
— Умом нейму на кой ляд он тебе?
— Легавый сей с отцом древоделом в недавнем прошлом подряды на меблишку всякую брали... Есть у меня посему задний спрос... Торкни-ка его, чтобы отудобел...
— А коли не очнётся? — Сизый подошёл к Михею, потрепал по щекам и задрал тому голову, — Слышь, легавка? Общество к тебе спрос имеет?
Михей невнятно замычал, дёрнулся всем телом и открыл глаза. Дрын щёлкнул пальцами перед его носом:
— Вишь меня? Узнаёшь ли?
— Знаю..., — пробормотал Сухарев.
— Память не отшибло и то в масть..., — цикнул Дрын, — Сизый, схлынь-ка на волю, обождите с Хлыстом возле мастерских... Недолго я тут побеседую...
С видимой неохотой Сизый покинул помещение.
— Безбожничаете, Авдей Семёныч? — набормотал Михей.
— Где был твой Бог, когда по миру меня пустили?
— Согрешали люди, а с Бога спрос?
— Хоть с кого! — озлобился Дрын, — А заново подымать былые дела – желание напрочь отбито! Фургону в грузовик для купцов Скородумовых помогал отцу прилаживать?
— Вам-те оное с коего бока?
Михею вернулись помутнения, почти потерял сознание. В этот момент послышались голоса снаружи, донёсся глухой выстрел, брань, ещё пара выстрелов.
— Что за шум, а драки нет? — насторожился Дрын, нервно засуетился, погасил лампу, ударил Михея кулаком по голове и выбежал наружу.

***
Возле участка РППД толпятся вооружённые рабочие, курят в ожидании. Под звон бубенцов подъезжает старая тяжёлая жандармская колымага для перевозки арестантов, запряжённая четвёркой лошадей.
— Добры люди, чай, поди;те, укажите новому начальству, што колымага по запросу подана! — прикрикнул с облучка бородатый ямщик в форме нижних чинов жандармерии, лишённой опознавательных атрибутов. Один из рабочих вошёл в участок на доклад.
— Добротная у тебя колымага, товарищ..., — заметил кто-то из рабочих, — Двойка такую видимо не тянет?
— Што вы, милейший... Чай, не ямной дилижанец... Карета на три места, а на гузах тяжёлая кованая арестантская клеть на четыре персоны...
— Нонче добавляй – на четыре буржуйские персоны?
— Так оно как песня в ухо..., — согласился извозчик.

***
В милицейском участке в комнате опративников сидят Насонов, Чадаев, Лещёв, Крысоеда и Лисин готовятся на выезд, проверяют боекомплект в наганах.
— Аким Кузьмич, просьба у меня – возьмите с собой?
— Поквитаться желаете, Егор Иваныч? А не лучше ли вам вернуться в родительский дом и дождаться дознания?
— Полагаю, вам я буду сподручнее. Оружием поискуснее вас владею, а сколько в банде человек, помимо этим мазуриком названных, известно одному чёрту...
— Разумно... Дадите слово, что предпримите усилия к задержанию банды, а не свершению мести – возьму!
— Месть – это оправдание для слабых! Моим намерениям больше соответствует возмездие, в основе своей отвергающее безрассудный порыв... Слово офицера!
Чадаев отдал Насонову револьвер:
— Крысоеда, выдай боекомплект Егор Иванычу...
Открывается дверь в кабинет, заглядывает рабочий:
— Велено вам передать, арестантская колымага подана...
— Крысоеда остаётся на участке, остальные на выход! — распорядился комиссар.

***
Старая полицейская колымага следует освещённой улицей вдоль складских помещений. На облучке ямщик и Лещёв:
— Не проскочим, Прокопыч?
— Бывалой вознице с дороги не сбиться! — успокаивает ямщик, — Ишь фонарь? Полевая скоро кончится, за нею Перекрёстная... Аккурат выскочим над Ромодановским...
— Чёрт ногу сломит в ночи, ты катишь, как по писаному...
Свернув на нужную улицу, седоки с облучка видят, перед открытыми воротами под фонарём стоит жердёвская карета. Ямщик останавливает колымагу, Лещёв перескакивает в карету к своим, там все в сборе, включая двоих рабочих из патруля.
— Лисин... Андрей, глянь, оная ли карета в заулке стоит?
— Дюже схожа, хотя в темени все они одинакоые..., — высунулся Лисин.
— Спешиваемся! Действуем, как оговорено..., — командует комиссар, карета опустела.

***
Безлюдные столярки цеховиков Жердёвых. За входную дверь, встроенную в огромные складские створы ворот, проникают Чадаев, Лисин и Насонов. Оружие наготове.
— На дворке пустёшенько, и здесь тишина... Уж не попали ли мы на подставной умысел мазурика нашего, товарищ Ким? — беспокоится Лисин.
— Кто тогда карету под слова этого мазурика оставил? — замечает Насонов.
— Мыслю также, а без осмотра всё одно нам не уйти..., — поддержал Чадаев, — Лисин остётся тут, Насонов со мной...
В мастерские заглянул Лещёв:
— Товарищ комиссар, в сугробах вблизи кареты найдены два мертвеца... Сухарева среди них не опознал...
— Оборот, однако. Ждите снаружи, а мы пройдём, осмотримся по мастерским..., — скомандовал ему комиссар.
Открыв дверь в конторское помещение столярных цехов, Насонов заметил в отсвете луны включатель и включил освещение. Увидел привязанного к стулу недвижимого Сухарева:
— Аким Кузьмич, тут человек связанный? Не ваш ли это милиционер?
— Сухарев, живый ли ты? — подбежал комиссар, Михей немного подёрнулся, подавая признаки жизни.

***
Михей открыл глаза и понял, что лежит на госпитальной койке. Перед койкой шепчутся Анна с Алёной в униформе сестёр милосердия, рядом Туся в элегантно скроенных одеждах, которых Михей никогда до сего не видел.
— Красивая ты, Тусенька, очам услада... Терь жениха тебе подыскать бы подстать? — улыбнувшись, пробормотал Михей и сморщился от боли в голове.
— Проснулся? Слава Господу нашему! — сёстры обступили койку, одна взялась за руку, вторая трогает за лоб...
— Как самочувствие, Мишка? Голову не щемит?
— В очах не мутит? Нет ли головокружения или тошнот?
— Што вы, родные мои? Руки-ноги в очуйках, и с головой не дурею, — открыл глаза и успокоил всех Михей.
— Переполошил ты нас, милый Миша, — села на кровать Туся, — Аж до болестей сердешных у маменьки...
Туся поправила бинты на голове жениха, взялась за руку.
— Што с ней, где она? — забеспокоился Михей и, не думая о головной боли, приподнялся на койке.
— Дома, чай, ждёт тебя... Слегла было от вестей печальных..., — вступились сёстры, — Не казнись, успокоительной микстуркой обошлось...
— Вот она какая – настоящая разлюли-малина! — пошутил подошедший Чадаев. На соседних койках хохотнули больные, Михей осмотрелся по сторонам и осознал, что палата общая, всего коек на восемь в ряд.
— Огласите ваше теперешне самочувствие, любезный? — послышался голос подошедшего с комиссаром доктора. Сестры уважительно расступились, Туся осталась при Михее.
— Во лбу будто вспушено, да во рту сушь, слюны не чую... А так ничего, жить буду..., — расправил плечи Михей.
— Сие остаточное явление от лекарства... Пришлось вколоть вам оздоровительную инъекцию и дать выспаться, молодой человек, прийти в себя...
— Долго мне придётся вас притеснять, доктор?
— Попробуйте встать на ноги, милчек? Способности человеческого организма до конца медициной не познаны, но двигаться не бойтесь...
Михей поднялся, чуть пошатнулся, Туся придержала.
— Паниковали ваши подчинённые, да наугад! — развернулся доктор к Чадаеву, — Черепного пробития не случилось, а прочее заживёт без госпитализации...
— До свадьбы заживёт? — умышленно паясничая, смутил Тусю Михей.
— Помните, любезный: движение – жизнь! — договорил Михею доктор, — Двигайтесь без раздумий о плохом, и можете вставать без резких телодвижений...
— Правильно! Нечего разлёживаться, иначе привыкнешь бока налёживать! — бодро поддержал Чадаев, — У нас много ещё незаконченных дел...
— В госпитале-то я как очутился? Последнее, што помню, товарищ Ким, как наган ко лбу поставили... Потом отрывистые непонятные видения и вот я в госпитале?
— Ай ба, ай ба..., — причитая, перекликнулись сёстры.

***
Чадаев поднялся по лестнице парадной, подошёл к двери с лаконичной табличкой «Коптев О.В.» и постучал накладной ручкой-стучалкой. За дверью послышалось звонкое цоканье по паркету каблучков, женский голос справился:
— Кто там за дверьми пожаловал?
— Пожалуйста, передайте Олегу Владимировичу, прибыл к нему Чадаев Аким Кузьмич...
— Сейчас спрошу, ожидайте, пожалуйста!
Каблуки зацокали, удаляясь, через непродолжительные секунды вернулись, заскрежетал дверной замок. Дверь открыла миловидная прислужница Варя:
— Следуйте в залу, Олег Владимирович ждёт вас...
Чадаев вошёл в небедную гостиную апартаментов Коптева. Хозяин, Коптев Олег Владимирович – энергичный человек лет пятидесяти, седовласый и с начисто выбритым лицом, восседал на одном из двух кресел. Завидев визитёра, Коптев встал и учтиво подошёл для рукопожатия.
— Здравствуйте, милейший, прошу вас, присаживайтесь... Чаю или чашечку чёрныя кофею – откушаете?
— Полагаюсь на ваш вкус, Олег Владимирович..., — не отказался Чадаев и сел в кресло напротив.
— В моём вкусе осетрина в ореховом муссе, да оное нонче втридорога! Варя, подай нам чаю, как обычно!
— Сию минуту, Олег Владимирович..., — прощебетала Варя и зацокала каблучками на кухню.
— Заинтригован, Аким Кузьмич, зачем же теперь понадобился новой власти подчистую изгнанный со службы следователь царской жандармерии?
— Интрига настолько изощрённая, что нужен острый ум и ваш бесценный опыт... Меня вы можете не помнить и вообще не знать, но бывший мой дознаватель Мирохин...
— Мирохин? — живенько отреагировал Коптев, — Помню, посредственных дарований человек, интуицией не блистал в дознании, а полезного за свою жизнь сделал много...
— Вам виднее... Мирохин изумлялся вашим способностям видеть то, что ему было никак не дано... Как на икону молился...
— Даже так? Работали с ним? — польстился хозяин.
— Скорее он со мной! — усмехнулся Чадаев, — Я с другой стороны баррикад по ту пору был...
— Ах вот как? Так что же привело вас нонче?
— Дело у меня на дознании сильно кручёное получается, и без опыта старого уголовного сыска, боюсь, не распутать...
— Доложу вам, я – дворянин в ранге надворного советника, современной властью считаюсь если не смертным врагом, то старорежимным пережитком? Так или иначе, об этом пишут в свежих памфлетах эсэров!.. Вас не смущает этот факт?
— Мне важно дело запутанное расследовать и душегубов изловить! Ну и ваш бесценный опыт изучить и перенять на будущее... А смущения оставим нудистам с Телячьей протоки!
— Нудистам? Смущение? — усмехнулся Коптев, — Люблю нетривиально закрученные сюжеты...
Вместо чаевого сервиза Варя принесла поднос с парящей туркой, двумя мелкими фарфорвыми чашечками, шоколадной плиткой на блюдечке и шкаликом коньяка. Далее «чаепитием» управлял сам Коптев, проговаривая рецепт:
— Ароматный чёрный кофе, креплённый в четверть коньячком, безупречно сочетается с ломаным кусочком сладкого шоколада... Смакуйте под добрую беседу, милейший...
— Пикантный у вас чай! На удивление вкусный! — вытаивая горячим напитком шоколад во рту, похвалил Чадаев.
— Смею вас заверить, умеренная доза коньяка прекрасно потворствует кровообращению в телесах, и умственной активности мозга в частности...
— Про нудистов была шутка для затравки, конечно, ну и опустим сие! — отговорился Чадаев.
— Что же, всё одно вы меня развеселили, милейший, интрига состоялась... Давно я о соромниках не слышал...
— О соромниках позже побеседуем. Знаете... знали ли вы купцов Скородумовых?

Глава IX
В доме Сухаревых шли сборы праздничного стола к новогодней ночи. В углу ёлка до потолка, Анна развешивает нехитрые игрушки, картонных зверьков, разноцветные стеклянные шарики. Пышные ленты из серебристой бумаги разложены под ветвями и навешаны под восьмилучевой звездой на маковке. Канделябры для подсвечивания украшений со сторон наготове, Михей прикручивает на ризетки фигурные свечи. Рядом на шифоньерке патефон с начищенной медной трубой.
Алёна принесла что-то на стол:
— Миша, правда ли пожалует к нам на новогоднюю ночь начальник твой, што в госпитале визитом жаловал?
— Неправда..., — шутит брат, — Забежит всея на ничего... Поздравить, мол, и быть готовыми к сюрпризу...
— А я-то разумею, на што экая спешность? Ёлку им нарядить, стол накрыть, и причупурься к гостю? — смеётся Анна.
— Чай, не жених... причупуриваться-те? — отмёл брат.
— Жаних аль не жаних..., — не унимается Анна, — А в затрапезных одёжах всякого гостя встречать негожа?
— Сам-то я несуетен к визиту, а Туся тоже укорила, што молчал до последнего часа..., — оправдался брат. Пришла Туся и тоже поставила что-то на стол:
— Вот-вот... Мужчинам штой: руки пожали, чело приклонили, а чёботы грязные лишь женщины осудят?
— Так не праздновать, раз сказано, што ненадолго?
— А сюрприз? Вдруг не один пожалует, а с барышней своей завизирует? — напомнила Алёна.
— А на столе пустые доски, и бабы в подола;х неброских? Перетолков от людей засим не оберёшься..., — укорила Анна.
— Верно, Нюша! — согласилась Туся, — Женщина к любому визитёру должна быть во всеоружии! Паче, не босяк с дороги, а человек начальствующий!

***
Праздничные приготовления закончены, за столом скучает семейство Сухаревых. Свет приглушён абажуром люстры, в гостиной играет патефон, Анна любуется блеском шариков на ёлке, отражающих зажжённые свечи в подсвечниках. Михей под самой лампой читает газету. Туся и Алёна, разодетые утончённо и празднично, сидят без дела.
— Запаздывает начальствущий твой, Михей? — беспокоится мать.
— Не, маменька, торопливы мы... Аким наш Кузьмич приветствует пунктуальность, а отговорки принимает только уважительные... Придёт к десяти...
— Время-те часы отобьют, — подсмеивается Анна, — Ты вон красотками полюбуйся, начупурились как на вечёрни танцы в кадетский корпус...
— Смотрю и очам своим не верю, — радуется мать, — Прямо-таки светские знатницы...
— Кабы не Тусенька, где подсмотреть оные раскрои? И до модисток я давно не хожа? — смутилась Алёна. Туся, вслушавшись, засуетилась:
— Ой, никак притвором стукнули? Михей, встречай гостя!
Михей накинул какую-то шубейку и вышел, Туся сняла с абажура тёмный чехол. В гостиную вошли Чадаев с небольшим вещмешком, Насонов в обезличенной шинели, за ними Михей.
— Здравы будете, хозяева здешные! — с порога поприветствал Чадаев, — Гостей встречайте, и не один я, как видите. Со мною Насонов Егор Иванович, прошу любить и жаловать!
— Здравия желаю! — приклонил голову Егор.
— И вам здравиться долгие лета! Алёна, чай, пойдём да поможем гостям раздеться? — нашлась Туся, поплыла и приняла в руки пальто Чадаева. Алёна подошла помочь Насонову.
— Что вы, барышня, смею ли утруждать вас сей услугой?! — Егор позволил принять шинель, Алёна не смутилась:
— Помилуйте, Егор Иваныч, разве труд непосильный гостю помочь?
— Проходите к столу, гости дорогие... На наши скромные хлеб да соль... Добрым гостям мы всегда рады…, — пригласила к столу Евдокия.
— Не рассчитывали мы на праздничное застолье! Чашка чая, не более, а вы эвон как встречаете? — похвалил Чадаев.
— В ногах правды нет! — поддержал Егор, — Как говорил мой погибший внедавне друг: правда бытия кроется в плотном обеде и доброй беседе...
— Весомый довод... Но и мы к вам загостимся не с пустыми руками..., — Чадаев подошёл к столу и выложил из вещмешка пару рогаликов колбасы, пищевые консерванты с войсковой маркировкой, пару батончиков шоколада, две коробки конфет в газетном свёртке, связку баранок и что-то ещё.
— А баяли, накоротке обернётесь? — усмехнулся Михей.
— Михей Яковлевич! — гордо доложил Чадаев, — Исполком губернского ревсовета постановил не порушать всяческие добрые традиции, сложившиеся в царской полиции, и так же выдать новогодний премион... Денег нам не ссудили, но согласили продовольственный паёк...
— Чай, не голодали же мы доселе? И запасники кой-какие напредки имеем? — недопоняла Евдокия.
— В моём подчинении на данный момент пятнадцать человек, Евдокия Филипповна... Есть многодетные, даже не имущие жилой комнаты, но деление шло по принципам равноправия... Вам положено – вам распоряжаться!
— Обиделись никак? Чай, не корила же я вас? — оправдалась мать.
— А я презентую..., — вступился Насонов, отошёл, достал из кармана шинели квадратную бутылку коньяка «ShustoFF», и пузатенькую бутылку шампанского «Абрау-Дюрсо»: — Полуштоф дипломированного коньяка от Шустова на визит и шампанское в подарок вам на новогоднюю полночь...
— В доме нашем оные напитки не особо пригожи! — как-то неловко отнекалась Евдокия, — Яков покойный нет-нет да и позволял себе ошпарить глотку, но случалось сие нечасто и вне моих очей...
— Ладно-те вам, маменька, ворчать неуместно! Неужель столь деликатных гостей кваса;ми да сбитня;ми потчевать? — неожиданно для всех воспротивилась Алёна, подошла к гостиному буфету, достала лафитники: — Лафитники-то у нас имеются, а пылятся без применения?
— Может, и верно лишнего ворчу? — оправдалась мать.
— Подарки ваши пуще схожи святошным подаяниям..., — любопытная Анна бесцеремонно развернула газетный свёрток. Мать опомнилась и стукнула дочери по рукам:
— Сказано: Михею от губернского земства! Михей пущай и хозяйствует. Лучше пойди, сходи-ка за чугунком...
— Господь с вами, родные! Чай, не муслявить же колбасы кажному по своим углам – всё выкладывай на общую скатёрку! — вступился за сестру Михей.
— Правильно мыслишь! — поддержал Чадаев.
Когда часы пробили десять часов, все к тому времени были готовы сесть за стол...
— Благодарствую вам, гости дорогие, от всех Сухаревых! — поднялся Михей, — А застолицу мы не напрасно собирали, а по вашу душу... Можно зачинать...
— Разливайте, Егор Иваныч! — скомандовал Чадаев. Домочадцы с гостями разместились за столом, пока Егор разливал, вернулась Анна с чугунком:
— Пареный в пряностях гусак, припасаем плошки...
— Хочу всех поздравить с наступлением нового 1918 года! — Чадаев встал и поднял лафитник с коньяком, — Года новых надежд и невиданных свершений!
— Да... поднёс семнадцатый... — сыронизировал Егор, — Раньше положеного встречать Новый год не по сложившимся правилам, потому сочтём за опережающий манёвр! Пущай всё будет к лучшему!
— С наступающим!
— С новым счастьем!
— С новым миром! — поддержали все. Кто-то пригубил и отставил, но Алёна вознамерилась выпить лафитник коньяка. Егор двинул к ней коробку со сладостями и учтиво предложил:
— Сделайте перед питиём глубокий вдох носом, барышня, и как испотчуете сей добрый напиток – подкислите язычок пастилой лимонной...
— Фу... горечь-те экая… фу! — выпив весь лафитник, Алёна сразу забыла, чему её научил Егор, и замахала ладошками. С той минуты Алёна с Егором не спускали друг с друга глаз, и это замечала мать. Туся, лишь пригубившая лафитник, предложила с лёгким хвастовством:
— Может патефон завести?
— Обождите с патефоном, Таисия Акифиевна... Я же недаром намекал на сюрприз? — остановил Чадаев и перевёл внимание на Насонова, — Егор Иваныч, слово за вами!
— Ещё сюрприз? — удивился Михей.
— За сюрпризами прошу ко мне! — ответил Егор, — Вышло так, Евдокия Филипповна, жизнь сводила меня с братьями Андреем и Фадеем Сухаревыми...
— Ай ба, сыны мои? Cказывайте скорее, Егор Иванович? — встрепенулась Евдокия, остальные тоже всё отложили.
— В далёком девяносто восьмом... в учётной команде из двенадцати потешников нас отправили на воспитание в один кадетский корпус Санкт-Петербурга...
— Знамо-знамо дело, наспех собранной, иначе в малолетнюю тюрьму сынов моих заточили бы, — всхлипнула Евдокия.
— Да, и со мною произошла подобная ситуация...
— Ай ба, экие схожести...
— До девятьсот пятого года нижегородские воспитанники держались вместе... После известных событий на Дворцовой площади корпус расформировали и судьба нас разминула... Я был переведён на кафедру оперативно-тактического применения кавалерии, а про Сухаревых молва – направлены в военное училище под патронажем императорского дома Романовых, и лично Государя Николая II Александровича...
— Ай ба экие вести-то..., — мается Евдокия, — А письмецо бы што не настрочить на скору руку?
— Сыновья ваши показали высочайшую прозорливость в обучении... А если нет извещений до сих пор... Думаю, попали в дипломатический корпус, а то и военно-стратегический отдел генерал-квартирмейстера Главного штаба...

***
После трудового дня идут по вечерней зимней улице и разговаривают Чадаев и Михей Сухарев.
— Михей, ты и Таисия не передумали семью создать?
— Туся моя краше и краше становится, подойду ли ей под стать? — сыронизировал Михей, — С датой никак не решимся... После Пасхи, но поздняя она в оном годе?
— Оно если венчаться? А ты присутствовал на последнем собрании политпросвета?
— Отсутствовал...
— Я убываю в Петроград по партийной необходимости..., Пробуду до месяца..., — сообщил комиссар, —  Предлагаю вам узаконить отношения, и к моему приезду быть согласными на запись брака по правилам Советской Республики...
— Отношения у нас с Тусей самые пристойные...
— Не судья я вам, а насчёт брачного сочетания думайте!
— Товарищ Ким, я не решался спросить, — ушёл от темы Михей, — Более месяца минуло, а по отцову делу не знаю ничего – к душе успокоению, может, скажете што?
— По сути, не скажу ничего успокаивающего...
— Расследование зашло в тупик?
— Наоборот – расширено! Несколько дел имели признаки прямого, либо косвенного совпадения... Подлежащие сведения переданы к объединению, лежать на полке не должны... И твоё дело, в числе прочих, на полке не лежит...
— Спасибо, товарищ Ким... Хай и меня привлекают, готов всецело предаться поискам душегубов...
— Не торопи события, Михей... На твой век забот ещё хватит... Нам главаря той банды, что вы случайно вскрыли, искать не наискаться...
— А пойманный мазурик из банды неужто никого не выдал, не показал?
— Задержанный Прохор Малов осознал, что остался один, замолк вчистую... Главаря банды, по имени Авдей, под прозвищем Дрын упустили, когда тебя вызволяли... С тех пор топчемся вокруг да около, и подвижек нет...
Попутчики вышли и остановились на безлюдном перекрёстке, готовые разойтись. После недолгого раздумья Михей вдруг сообщает:
— Вы сказали «Авдей»? Теперь я уверился: видел не сон... В памяти всплывает, будто держал я ответ перед Авдеем Жердёвым – одним из отцовых заказчиков, так спрос от него шёл о подряде Скородумовых. До сей поры думал, што оное была иллюзия сновидения, коггда меня из сознания выбило – ан нет! Меня вона как приложил, и отца не пожалел бы?
— Оборот, однако! Авдей – Жердёв, значит, толкуешь?

***
Серый тюремный каземат на двоих узников. Узкое окно, встроенный в стену столик с сиденьями, пара откидных шконцев по стенам, рукомойник, отгороженное отхожее место, оборудованное чашей Генуя. На потолке над столом мерцает тускловатый плафон. На шконцах под кусками грубой рогожи лежат одетые в полосатые робы Фикса и сокамерник Крап.
В каземате слышно, как движется по коридору, заглядывает в дверные глазки и зычно кричит надзиратель:
— Утро на острог... Шконцы на замок...
— Не отвыкнуть от правил старому костовёрту, — язвит из-под рогожи Крап, — При прежней власти в кулаке всех держал, морду бить чуть что не так не чурался, но при нонешней припустился...
— Чалился тут? А я впервой... На тюрьме клопа окармливал, в камере да на высылке от полняка вшивился, а на остроге во-первой, и полосатый клифт не примерял...
— Былые поры, чуть свет, шконцы закидывали на стену... А ноне послабления от власти... Спи хоть до утрешней паёвки...
— Бывало, и девки были пухлее и на слад смелее! — мечтательно вспоминает Фикса, — Подымешь плёвую кожурку с бабками, намнёшь прохоря, напустишь козырочку, папироска в зубки, ручки в брючки... Ух...
Лязгнул засов, открывается окно в массивной двери каземата, голос снаружи командует:
— Шлёмки под баланду товь!
Крап быстро подскочил, поднёс к окошку пару мисок, в них налили баланду, за ним проследовал Фикса с кружками. Получив и по куску ржанца, соузники расселись по шконцам.
— Душегуб, раз заперли в острог? — хлебая баланду, косится на Фиксу Крап, — Не держат тут гавриков задрипанных да урканов мимолётных?
— А не докажут! — с распальцовкой встрепенулся и откинулся к стене Фикса, — Клинья ко мне не подобьёшь, а закадычники мои на мертвецкий топчан откинулись...
— Ну и зазря отказную плетёшь... Сгинешь на отреченье...
— Как сгину, коли нет шептуна супротив моих слов?
— Найдут, если захотят... И не повесят тебя за делишки твои, так на тюрьмах сгноят... Времена нонче вон какие...
— Хай ищут..., — успокоился Фикса, — Вольному воля али смертная доля...
— Послушай на залом, узник, чему защитник научил, — Крап дотирает миску хлебом, отставляет в сторону: — Суды не как при самодержце, и присяжники нонче не лютые шкуродёры... В том весь сахар от новой власти, что судят нонче батраки, мещане или прочие безчинцы...
— И что с того? — недоумевает Фикса, — Убивцам кандалы сахарные цепляют? Али спрос с них иной?
— Иной! Покажись покладисто, не таи, где приступ невелик, умолчи о чём спрос не идёт, а коли пришлёпнул толстопузика какого-нибудь – выдай того за мироеда и эксплуататора... А как истолкуют слова твои эти голозадики, если шлёпнули их классового врага?
— Да разве примут эки враки? — не верит Фикса.
— Кто ты мне, чёб непруху прочить – точно примут! А добудет твоя маруха в защитники видного краснобая, глянь, то и вовсе с вольностью отчалишь?

Глава X
Туся вышагивает туда-обратно по посетительской части архива. Вера Георгиевна учит девушку женским премудростям, присущим светским дамам:
— Свободнее, свободнее, держи осанку! Не сутуль плечи...
Туся присаживается на канапе, обдуваясь ладошками:
— Фу-х... Взопреешь с вашими манерами...
Граер подаёт Тусе в руки бумажную папку:
— Эпоха веера видно закончилась, а посему используйте подручные вещицы... Возьмите папку хоть, не машите руками... А манеры не мои, а светским обществом принятые, милочка...
— А руками помахать, что – с кресла сдует? — ухмыльнулась девушка.
— Отмашки пустыми руками могут принять за крайнюю степень возбуждения, предвестницу истерики... И обязательно обратят к вам непристойное любопытство! Любой ридикюль и прочие предметы в руках женщины низводят лишний интерес и усыпляют внимание окружающих...
— Вот ведь тонкости эки? Спину держи, руками не маши, ридикюль с собой таскай, нашто неведомо – как же раньше-то я жила без всего оного?
— Вы просто прелесть, милочка! — умилила наставница.

***
По гостиной дома Сухаревых туда-обратно вышагивает Алёна. Туся делится с ней навыками, полученными от Веры Георгиевны. Анна наблюдает.
— Стоишь – руки держи пред собою ладошка в ладошку... Теперь иди... Ножку подавай вперёд, бочок не выворачивай...
— Пройди-ка, словно лебёдушка скользит по воде, ножку как Туся придерживай, а то подола-те болтаются как попона на старой кобыле? — подтрунивает Анна, лузгая семечки.
— Подними руки над головой, сомкни в кулачок... Вращай станом в одну и другую сторону...
— Нет бы подбочениться удобнее? — не унимается Анна.
— Встань прямо, расслабься, руки в стороны и пусти волну, — показывает Туся на своём примере, — Оныя упражнения развивают грацию движений...
— Как же хлопотно оно..., — устало сетует Алёна, но занятие продолжает.
— Может, и ты попробуешь пройти по гостиной вперёд-назад..., — предлагает Туся Анне.
— Да што ты, милая, с моими-то телесами да уклюжестью телячьей? Ступлю так, да коли развернусь в обрат... грациозно... даже Мишке будет не собрать, што гузном разворочу..., — смеётся Анна, а за нею все.

***
В апартаменты Коптева входит Чадаев.
— Здравствуйте, милейший! — встречает хозяин, — Проходите, присаживайтесь... Кофею – откушаете?
— С шоколадом?
— Не иначе! Варя, подай как обычно!
— Сию минуту, Олег Владимирович, — удаляясь, зацокала каблучками Варя, стоявшая до того позади.
— Что же на сей раз привело вас, Аким Кузьмич? — раскурил трубку Коптев, — Что-то новенькое вскрылось? Или нудисты поддались смущению?
— У нудистов ноне не сезон, — присел Чадаев в знакомое кресло, — А по делу кое-что заковыристое да малообъяснимое имеется... Расписал по пунктам...
Комиссар достал из грудного кармана и продал собеседнику пару свёрнутых листков. Варя внесла поднос с угощениями, оставила на столике и молча ушла.
— Распоряжайтесь, Аким Кузьмич…, — предложил хозяин, не отрываясь от чтения бумаг, — Заодно опробуем, помните ли мои научения?..
Пока Чадаев разливал по чашкам кофе, добавлял коньяк, Коптев закончил с просмотром бумаг, хлебнул небольшой глоток из своей чашечки и похвалил:
— О, замечательно! Хваток вы к новизне. Как я и полагал, многое моею головою сложенное подтверждается?!
— Хваток... А понимаю иной раз, что хватаюсь, чтобы не упасть только... Про Сухарева ясно или обсказать?
— Своевременный штрих к общей, так сказать, картине...
— По существу дела покуда не ко времени спрашивать?
— На сей момент – нет... Некоторые поручения приносят уже пользу, но скорых результатов не ждите...
— Ждать не придётся, Олег Владимирович... Я убываю на неопределённое время, а нужна будет помощь – Сухарев выказал личную инициативу...
— Что ж... Направьте его ко мне, будьте так добры... Лишняя пара ног сыщику не помешает...

***
Алёна копошилась в госпитальной палате, пребывала при делах, помогая раненым и ухаживая за лежачими. Анна расселлась в окружении солдат, выразитально читает вслух по книжке комедию Грибоедова «Горе от ума»:
— София: Я гнева вашего никак не растолкую... Он в доме здесь живет, великая напасть! Шёл в комнату, попал в другую... Фамусов: Попал или хотел попасть? Да вместе вы зачем? Нельзя, чтобы случайно...
Выходя в коридор, Алёна, пребывающая в своих раздумьях, вдруг сталкивается с кем-то в дверях.
— Здравствуйте, милейшая Елена Яковлевна! — придерживает её ни кто иной, как бывший ротмистр Егор Насонов.
— Егор Иваныч? — зарумянилась девушка, — Вот не гадала, не чаяла встретить вас здесь?
— За вами я нонче пожаловал! — нежно взял её за руки Егор. Сзади и спереди остановились люди.
— Как за мной? — в смущении отстраняется девушка, — Случилось что-то мною незнаемое, Егор Иваныч?
— Случилось! Сердце моё определённо похищено, похищено вами – вот что случилось!
Алёна опустила взгляд и в сторону отвела голову:
— Да что вы молвите-то, не понимаю?
— Все мои мысли о вас! Днюю – думы о вас, спать ложусь – вы снитесь! И нету более сил скрывать оное!
— И я, и... люди кругом... не знаю, что ответить вам?
Девушка отняла руки, но Егор не отступает:
— Молчите! Лишь слушайте: храбрости мне не занимать, надо – полк в атаку поведу! Но вам открыться в чувствах своих – вся смелость вникуда нисходит... Пожалуй, что неприступный бастион ходу не даёт...
— Штурмуйте... Штурмуйте, ваше благородие! — призвал некий зевака из собравшихся, Егор среагировал как на приказ командира:
— Завтра – утрешний до Москвы! Отправление в половине десятого... Буду ждать вас на платформе... Что бы обо мне не думали, я не легкомыслен – я влюбился как мальчишка! Я люблю вас, милая Елена Яковлевна!
— Омуть разум застилает... Слышу ли, наваждение ли? — пробормотала девушка, не поднимая глаз. Ответа не последовало. Пребывая в смущении, девушка осмелилась приподнять глаза, но вместо Насонова увидела доктора.
— Вы можете считать меня заговорщиком, дорогая Елена Яковлевна, повеса в молодом человеке не прослеживается! — с какою-то добродушной хитрецой сообщил ей доктор.
— Ох! Я бы не устояла!.. — вслед удалявшемуся офицеру охнула сестра милосердия – полногрудая особа лет тридцати.
— Да ты у нас не бастион неприступный! — поддел её зевака. От таких слов окружающие рассмеялись. Алёна раскраснелась, в крайнем смущении вернулась в палату и села, пребывая в наваждении. Анна продолжает начитывать:
— Ну вот у праздника! ну вот вам и потеха! Однако нет, теперь уж не до смеха; В глазах темно, и замерла душа; Грех не беда, молва не хороша...

***
Свет лампы в гостиной дома Сухаревых приглушён полупрозрачным чехлом абажура, возле окна сидит Евдокия. Платком промакиет заплаканные глаза. Входит Михей, раздевается, мать в надежде спрашивает сына:
— Не томи, Мишенька, узнал ли чего?
— Походил где мог, где Чадаев советовал, а результат не плош, не хорош... Прохладно в доме, подтопить бы надо...
— Чай, объясни по уму моему... А то загадками баешь? — всхлипывает мать. Михей подбрасывает дрова в голландку:
— Плоше то, что нигде не объявилась до сих пор. А хорошим будет известие – ни в лёдниках мертвецких, ни в земских лечебницах до сего часа ея не находили...
— Третий дён на исход, Лёнушки моей нет и нет...
— Понимаю твоё беспокойство, маменька. И Чадаев молвит, што ожидание бед зачастую хужее, чем сами беды...
— Чай, как жа по иному-те? Вся как на иглах восседаю, — скулит мать.
— Услужила, так услужила нам, сестрёнка, — бормочет Михей, открывается дверь, влетает радостная Туся:
— Матушка Евдокия Филипповна, разрешилось с нашею Лёнкой-то! Ой, Михей уже дома?
Туся вручила Евдокии распечатанное письмо, после чего вернулась к двери скинуть верхнюю одежду.
— Сегодня за обедню пришёл к нам в архив поштмейстер, и впомиму служебной корреспонденции вручает письмецо на моё имя! Ай ба, гли-кась што, а я посланий не ждала, не ведала? — затараторила в запале Туся, но осеклась и продолжила спокойно, — Вскрыла, а письмецо-те оное от Лёны нашей, и не мне вовсе, а всем нам, матушка...
Евдокия протянула конверт:
— Тусенька, али Михей, чай, прочтите же скорей...
— Читай, Мишка, покуда изготовлюсь..., — Туся передала письмо Михею, тот развернул и начал читать его вслух:
— Дорогие, любимые мои маменька, Михейка, Нюрушка и Тусенька! Во строках послания уведомляю вас, что жива и пребываю в хорошем здравии, хотя, судя по скоротым поступкам, несомненно помешалась разумом... Я влюбилась беспамятно и, доверившись словам своего избранника, надеюсь, любовь моя взаимна! Сим утром мы покидаем Нижний Новгород, не скрою, в неизвестном для меня направлении...
Туся достала из буфета склянку с каплями и лафитник, приготовилась поднести Евдокии. Михей продолжал:
— Помолитесь за меня словами добрыми, родные мои, а я буду молить Богородицу, чтобы выпросить вам всем здоровья и многие лета... Заочно прошу у маменьки родительского благословения, и кланяться всем, кто не скажет мне вслед дурного слова! Целую и остаюсь горячо любящей Лёной-Алёнушкой... Простите, ради всего святого, и не поминайте всуе!
Вопреки опасениям Тоси, Евдокия была спокойна:
— Сбываются Свишкины навещания... Страшилась о том помыслить, а Господом предопределено... Свишка лишь провидец воли его, страданиями душевными чужую жизнь на свой лад не направишь...
— А я уже-сь капли успокоительные припасла..., — отложила склянку Туся, — Да вижу... одним платочком обойдётся?

***
Во дворе дома Скородумовых собралось полтора десятка разномастных человек: какие-то рабочие видимо с жёнами и детьми, вроде бы бездомные на вид, многие поодиночке. С баулами и ручной дорожной кладью.
В гостиной во главе стола сидит Иван Матвеевич, по правую руку Мария и Фёдор, слева худощавая на вид, немая на ответ, оттого словно пришибленная прачка Прасковья.
— Жить тебе кроме как оныя дома негде, правильно понимаю? — спрашивает у неё хозяин. Прасковья утвердительно кивает и моргает глазами.
— Останешься проживать в своей каморе... Скажу за тебя своё хозяйское слово! — высказал Иван, Прасковья благодарственно приклонилась, припала к его коленям, закивала и заморгала. Иван переключился на Фёдора:
— Наказ тебе, Фёдор, такой: прикупишь замок, Антип поставит на камору и отдаст ключи нёмушке!
В гостиную вошли детективы Нодиш с Гжетским.
— Теребилова отыскали? — без прелюдий спросил Иван.
— Сыскали, доставили в Нижеград, придержали в потайных апартаментах..., — за обоих ответил Нодиш.
— Хвалю, поспели ко времени! — удовлетворился Скородумов, — Скидайте верьхние одежды да садитесь, где удобства телесами чуете... Подробности позже...
— Ещё ждём кого, не внимаю? — шепнула мужу Мария.
— Ждём визита нежданных гостей, какую-то называемую революционную группу подселения! — присаживаясь, ответил ей Гжетский.
— После которой разиня рот не походишь..., — дополнил Нодиш, — На Осыпной похожий и такой же купеческий дом до Рождества уплотнили, а недобрые слухи о повальном воровстве подселённым народишком уже передаются...
— Иван Матвеичу от исполкома предупреждение вышло: дом наш велик для единоличного пользования, оказывается, и обитателей в нём непростительно мало. Поэтому произведут уплотнение жилых аршин..., — шепнул Марии муж.
— Ай ба, чай, пограбят же всё?
— Фёдор, потом судачить будете! — осёк шептания хозяин, — Антипу пояснил притязания на комнату?
— Антип безграмотный, а не  безумен, и от сумы зарёкся...
— Так тому быть! — утвердил Иван, после чего обратился ко всем: — Спросить хочу всех присутствующих: обижал ли вас хоть кто из Скородумовых?
Все отнекались, Прасковья пустила слезу.
— Чай, что вы, что вы, Иван Матвеич, экие же обиды? — оправдалась Мария, — И на Тусю не грешите, не от обид ушла, а нову работу выхлопотала, к жениху переехала...
— Девка бойкая, не пропадёт! — сухо отреагировал хозяин, — Итак, по делу: дома и излишние покои купцов и прочия отторгаются в пользу градской управы...
Мария с Прасковьей одновременно всхлипнули.
— Но! — продолжил Иван, — Прежним владельцам домовладения и бывшей прислуге оставят до восемнадцати аршин на душу... При наличии вас отвоюем несколько жилых помещений, гостиную и отцов кабинет!
— Нам что, сюда переезжать? — снова шепнула Мария.
— Покои останутся за Иваном Матвеичем, — ответил уже Нодиш, — По комнате останется Прасковье и Антипу... Присутствуй Таисия, досталось бы и ей...
— А мы создаём для комиссии полноту присутствия..., — дополнил Гжетский, — Иначе долю Иван Матвеича ужимут до нёмушкиной каморки...
— Всё одно ужимут, коли спорить не будем! Не наднесь срок, так наперёд оприходуют! — отрезал хозяин, — За всеми будет закреплена площадь, мне превыше прочих будет найм за прислугой, нежели незнаемыми людьми!
Открывается дверь, входит Антип и докладывает:
— Иван Матвеич, народец тамась соборует... С узелками как на святое шествие, баулами да малыми детьми... А посейчас и с городской управы прибыть изволили...
— Зови управу, а народец бездомный хай ждёт свершения беззакония!
В гостиную ввалилось с дюжину человек, из них явно выделялся довольно бойкий активист в замызганной тужуре, пара вооружённых рабочих и двое солдат в шинелях без опознавательных знаков. Остальные мужики да бабы.
— Скородумов Иван Матвеевич кто есть из присутствующих? — начал активист.
— Оный находится пред вашими глазами! — безразлично мотнул головой Скородумов. Доверившись словам, активист перешёл сразу к делу, читая по бумаге:
— Согласованно «Декрету о земле», принятому на Втором всероссийском съезде советов 26 октября 1917 года, изучив предоставленный план дома и прилегающей земли, исполком Совета рабочих депутатов счёл возможным подселение до восемнадцати человек! Претенденты должны собраться к приходу представителей ревгубкома и присутствовать при заселении неимущих жилья людей...
Иван вальяжно откинулся на спинку стула, окинул всех хитроватым прищуром, под напряжённым ожиданием представителей губкома выдержал паузу и выговорился:
— Я в восторге, господа теперешние товарищи! Филькиной грамотой беззаконие прикрыли? Из покоев наших вы же босяцкий приют, и даже не доходный дом соизволите делать – понимаете ли это?

Глава XI
День близился к вечеру, но ещё светло. Перед большими двойными дверьми парадной административного здания топчется Михей. Выходит Туся, видит Михея и удивляется:
— Мишка? Ждёшь уже меня?
— Тебя вот поджидаю, душа моя... Кого иначе, не Веру же твою... Геровну? — подаёт руку парень.
— Да неужели Вере Геровне руки не подадите, милейший Михей Яковлевич? — окликнула следом вышедшая и слышавшая разговор Вера Георгиевна.
— Что вы, что вы... И две бы подал, да лишних уж нет..., — не сумняшеся нашёлся Михей, подал вторую руку Вере Георгиевне и помог женщинам сойти с обледеневшего крылечка.
— Проводить вас? — предложила наставнице Туся.
— Или мне вас подвезти? — парировала Вера Георгиевна, обращая внимание на подъезжавшую карету. Извозчик спрыгнул, по-молодецки открыл дверцу и помог женщине подняться.
— Так едем-те, молодые люди? — держа открытой дверцу кареты, из салона повторилась Вера Георгиевна.
— Благодарствуем, нам сегодня прогуляться умильно! — отговорилась Туся, и только карета тронулась с места, выпалила: — Фу-х, слава Господу, что не настояла, а то распирают меня волнения, Мишка, как солодовую бочку...
Михей предложил девушке взяться под ручку:
— Очами сверкаешь, вижу... Сказывай, отчего пламень?
— Телефонировала до тебя давеча, пребывая в душевном смятении, Миша..., — затараторила девушка, — Хочу приятной вестью поделиться, и с тобою первым...
— Никак Лёнка отписалась?
— Не-ет, не угадал... Весточка новая да о делах старых...
— Хульная весть али добрая?
— А по мне непонятно? — упрекнула нетерпеливая девушка, — Слушай далее, в чём сознаться хочу: от любопытства своего неизживного совершила я нарушение установленного порядка втайне от Веры Геровны...
— Живенькое признание – протокол заполнять?
— Мыслею я давно готовилась разыскать бумаги братьев старших твоих, да узнать тайности, кои с ними происходили... Не зря же архивами управляюсь?
— Сам не решался просить оного, говорю как есть, вышло вона-те как! — обрадовался Михей, — Сама догадалась архивы просмотреть или подвёл кто?!
— Своею волею решилась и минутку скорую выбрала. Из тайных заметок жандармерии вычитала, и сама бы домыслила, прибавлю: отрок начальника жандармерии с таким же недорослем чиновника земской управы, оба с потешной роты дворянского института, собрали действенную бомбу и бомбировали дверь в каморку каптенармуса...
— Неужель казённым имуществом поживиться хотели?
— Не перебивай. О причинах экого поступка и строчки не писано... А в том-те вся беда, что от шалостей оных пострадали иные два кадета, отпрыски государевых наместников дворянского и княжеского сословия! Второго выхаживали с великим трудом – полруки до локтя отняли...
— Грустно за отрока... Увечье неизлечимое...
— Скандал разразился, но родителям бомбистов пришло уведомление из канцелярии императорского двора применить к чадам отлучение от родительского крова с продолжением обучения в кадетском корпусе закрытого реестра...
— Позволь, душа моя, но братья-те мои тут причём?
— Ах да, — опомнилась девушка, — Кой родитель, да при должности, отправит родимое чадо с глаз долой?.. Собрали команду из отпрысков мещан да бесчинцев, да подменили вместо своих бомбистов... И в императорскую канцелярию отписали о свершении отлучения... А кому соответствие одних с другими сличать-те занадобится? Вот под сию непозволительную подмену и попали братья твои...
— Это многое проясняет... Маменьке расскажем?
— Расскажем... Но накажем, пущай в тайности держит, або вольности мои перед Верой Геровной не вскрылись...
— У меня тоже новость, — улыбнулся парень, — Товарищ Ким телефонировал с Петрограда – в перву пятницу прибудет в Нижеград... Предложил нам с тобой отречь церковные устои и готовить брачное сочетание по законам Советской Республики. Сладить можно 8 марта – Международный день работниц!
— В следующую пятницу уже? — поддалась бы, но сразу опомнилась девушка, — Шутишь, чай, милый мой? Познаю – то твои слова, а не Аким Кузьмича!
— Мои! Да только не шутил я...

***
Михей с Тусей сладили, вернувшийся ко времени Чадаев лишь подстегнул события. После его возвращения из Москвы прошли буквально дни, и вот уже стоят молодые одни одинёшеньки среди коридора административного здания перед филёнчатой дверью с лаконичной рукописной табличкой «ОЗБиР РФСР». В повседневной неброской одёжке, праздничные наряды припасены на свадебный вечер, неловко переминаются с ноги на ногу, страшатся, озираются – о подписании брака по новым законам молодые не таились, но в свидетели никого не ждали. Михей заметил на дверях щель:
— Поправить сию дверцу мастеровой рукой не помешало бы... Филёнку недосушенную при сборке проморгали, при усадке и распёрло в приладках?
— У меня коленки дрожат, Мишка, а тебе филёнки недосушенные в голову лезут... Щели всё высматриваешь?! — жмётся девушка к парню.
— С тобою я, Тусенька...
— Со мною, а страшенно, как над обрывом стою...
— Обернись, душа моя, сам Чадаев идёт! — Михей указал Тусе в направлении идущего по коридору начальника и уже к нему одушевился: — Спасайте нас, товарищ Ким, порог сей мы страшимся переступить...
— Здравствуйте, молодые люди! — послышался из-за спины голос Веры Георгиевны, молодые обернулись, — Не тушуйтесь, раз сладили, сочетание браком удумали – наберитесь храбрости... и ступайте вперёд!
— Ой, а я чаяла, придёте ли?! — опешила даже Туся.
— Любопытно стало, дорогая моя, под какими же это такими небесами нонче браки свершаются?
— Здравствуйте, новожёники! — подошёл и Чадаев.
Сбросив последние страхи, Михей открыл дверь, молодые вошли в кабинет. Вера Георгиевна манерно отвела неполный реверанс и по-светски подала руку к поцелую Чадаеву:
— Граер Вера Георгиевна! Светским манерам нашу молодёжь предстоит ещё учить и учить, не правда ли?!
— Не судите строго, Вера Георгиевна, разве им до манер в сию минуту? — Чадаев манерно припал губами к руке женщины и, выпрямившись, почтительно преклонил голову: — Чадаев Аким Кузьмич, прошу любить и жаловать!
— Не думала, что комиссары бывают настоль вежливы и учтивы! Казалось мне, вам сопутсвует более сермяжный стиль общения, что ли? — удивилась Граер и кивнула на табличку: — Что сие означает, Аким Кузьмич?
— Отдел записей браков и рождений Российской Федеративной Советской Республики! — расшифровал Чадаев и подал даме руку, провожая пройти вперёд, — Прошу вас!
— Вы тоже как под венец меня ведёте, ей Богу!
— Кто знает, кто знает?! — загадочно обронил комиссар.

***
В кабинете кроме стола регистраторши с двумя стульями для посетителей и шкафа в углу ничего другого не было. Разве что ещё пара цветочных горшков на подоконниках и на стене большой плакат с красным рабочим, колющим остриём штыка толстого чёрного буржуя. Михей с Тусей уже сидели на стульях возле стола, диктовали пухлой регистраторше в мохнатой шали свои имена. Регистраторша медленно заносила их в тонюсенькую регистрационную книгу.
— Заломова, какую фамилию оставляете за собой?
— Сухарева! — не раздумывая, ответила Туся.
Граер и Чадаев вошли, едва ли осмотрелись, как молодые уже расписывались в книге. Регистраторша подула на чернила, промакнула пресс-папье, аккуратно вытерла перо о бумажную салфетку и заткнула чернильницу. После чего быстро привстала и торжественно пожала руки молодым:
— Сухаревы Михей Яковлевич и Таисия Акифиевна, с радостью поздравляю вас с созданием новой семейной ячейки молодой Советской Республики!
— А свидетельствущую справку не дадите? — с робостью провинившегося ученика спросил Михей.
— Будут бланки, будут справки, и какие только захочите! Единый формуляр у нас доседле не принят, и когда будет принят – неизвестно! — регистраторша сунула книгу в ящик стола, слышно клацнула ключиком, затем вышла к двери, выглянула, есть ли в коридоре другие посетители, и понятным жестом рук указала молодожёнам на выход: — А терь подите; с Богом!
— А нам засвидетельствовать ничего не надо? — с такой же вроде робостью переспросил комиссар.
— Достаточно было вашего очного присутствия!
Регистраторша вышла из комнаты со всеми, ключом замкнула дверь, развернулась и бодренько потопала коридором.
— Вот это камуфлет?! — под общее недоумение, восхитилась работой нового государственного органа Вера Георгиевна. Как молодожёны, так и Граер с Чадаевым остались в недоумении, как такое понимать и принимать?..

***
— А мы стоим, как языки проглотили от торжества сего бракосочетания! — рассказал Михей на свадебном застолье в доме Сухаревых, гости залились смехом.
В доме Сухаревых всего собралось с дюжину человек: Евдокия, Анна, Чадаев, Крысоеда с гармошкой, Лещёв со пассией, дядя Андрей с женой Феоной, Мария, Фёдор, ещё молодые парень с девушкой. В середине свадебного стола сидела невеста Туся в элегантной кофтейке из белого атласа, жених Михей отличался от присутствующих новой косовороткой, отороченной по вороту и рукавам яркой красно-синей вышивкой. Остальные были разодеты кто во что.
— Но Михей Яковлевич скоро нашёлся, предложил пойти в салон светописи фотографа Дмитриева и всем собранием запечатлеться на карточку! Там всё шло чин по чину! — похвалил Чадаев, пригубил рюмку водки, показно сморщился и воскликнул: — Горько же? Подсластить бы надо, новожёники!
— Горько! Горько! — поддержали гости.
Молодожёны целовались, Крысоеда наиграл весёлую мелодию, гуляющие пили напитки. Феона задалась вопросом:
— Обвенчаться-те в церкви по старому обычаю думаете?
— Иначе не по-людски семейну жизнь починаете, неправедно же это? — поддержал жену дядя Андрей.
— Как не думать? На Красную горку и обвенчаемся!
— Абы вовек не развенчаться! — поддержала Туся своего мужа, Михей добавил: — И свадебку пошире отгуляем, и гостей поболе позовём!
— По законам Республики вы муж и жена, а отправление религиозных обрядов сие ваше личное дело! — разъяснил Чадаев и подмигнул Крысоеде: — Ну-ка, Елсук, растяни меха гармошки, чтобы плясом закружились ножки! Ну, а мы с Евдокией Филипповной отплясуем барыню!
— Что вы, Аким Кузьмич – со мною да барыню выводить? Вам бы моложее выбрать кого? — отнекалась Евдокия Филипповна. Крысоеда заиграл, гости помоложе пустились в пляс.
— И где же непревзойдённая твоя Вера Геровна? Хоть глазком бы на неё глянуть? — выйдя из-за стола, тихо спросила Мария у Тоси.
— Обещалась быть, а как примысливаю, наверное, лишь бы не обидеть..., — с толикой грусти ответила Туся.
В разгар танца открылась дверь, в гостиную, согнувшись в дверном проёме, втиснулся пугающий размерами тела амбал. Гости испуганно, от неожиданности ли замерли, ожидая от него недобрых действий.
— Здеся гуляется свадьба? — пробасил амбал.
— Здесь..., — нерешительно ответил Михей, и они вместе с Тусей как по команде привстали с мест.
— Вижу! — до мурашек по коже озырил гостей громила и вышел вон. Все оставались в недоумении, что сие значило, но скоро дверь вновь открылась, в помещение втиснулись уже два соразмерных громилы с большой упаковкой, формой и размером похожей на гробовую крышку. И вертикально прислонили её к стене возле двери.
— Ай ба, гли-кась што деется! — всхлипнула Туся.
Дядька с женой тревожно перекрестились. Вслед амбалам в гостиную вошла Вера Георгиевна Граер. Держа длинную упакованную штангу в одной руке, круглую шляпочную коробку в другой, она исполнила с ними реверанс и произнесла:
— Не ждали, понимаю?
— Вера Геровна? Вы ли это? — открыла рот Туся.
— После утрешнего камуфлета мне было не удержаться посмотреть продолжение, потому я здесь!
— А оныя всё что, махина эта? — ожила Туся.
— Оное подарок молодожёнам! Где тут принято балахон скинуть? — Граер развернулась, отдала амбалам, что принесла в руках: — Собирите-ка, голубчики, подарок в пригодный вид и будьте здоровы, ступайте вон...
Чадаев поспешил на помощь Вере Георгиевне:
— Я помогу вам, Вера Георгиевна!
Пока Чадаев помогал женщине скинуть верхние уличные одежды, гости расселись, оставив им соседние места.
Амбалы живо распаковали, собрали и выставили подарок на обозрение, после чего молча вышли. Подарком оказалось ажурное трюмо, исполненное из красного дерева: в круглое треножное основание вставлена штанга с набалдашником в виде крюка, на крюк подвешено высокое в человеческий рост узкое зеркало в резной деревянной оправе.
— Аким Кузьмич, подайте-ка даме бокал, вижу, игристого шампанского, пожалуйста! — попросила Граер, в ожидании встала возле трюмо и, дождавшись бокала, произнесла:
— Друзья мои, господа, по новому – товарищи, нешто ли?! Пребывая в полном восторге от современного ритуала заключения супружеского брака, я позволила себе продлить эмоциональный подъём и принять приглашение Михея и Таисии на ваше семейное торжество! Дабы появление неизвестной светской дамы состоялось с не пустыми руками, не было превратно истолковано и принято за моветон, дарую вам сие новомодное французское трюмо! Пущай всё хорошее останется с вами, а всё лихое заберёт отражение на амальгаме!
Вера Георгиевна пригубила шампанское и воскликнула:
— Горько!

Глава XII
Прошли недолгие выходные дни, неожиданностью которых стало то, что Чадаев и молодая чета Сухаревых неожиданно получили письменное приглашение на ужин. В назначенное время они подошли к двери указанных в послании апартаментов Олега Владимировича Коптева.
— Ну, вот мы и на месте, друзья мои! — выдохнул Чадаев.
— Кто же оный Коптев О В? — прочла табличку на дверях Таисия, — И вы покуда не обмолвились словечком, Аким Кузьмич, да и Мишка мой молчит как сыч?
— Бывший следователь царской жандармерии, проводящий дознание по интересующим нас делам... Уговорились, что он телефонирует по результату, а причина вашего, милая барышня, приглашения – самому доселе невдомёк...
— Некоторые его поручения и мне в коем разе досталось исполнять... Презабавный и гостеприимный дядечка, скажу тебе, дорогая моя Туся..., — добавил Михей.
— К сему уж и я откроюсь..., — проговорилась девушка, — Олег Владимирович нередкий гость в архиве, последнее время так и вовсе зачастил...
— Вот как, так вы знакомы, стало быть? Стучи тогда, Михей Яковлевич! — усмехнулся комиссар.
Михей постучал, за дверью послышалось звонкое цоканье каблучков по паркету, женский голос справился:
— Кто изволил пожаловать?
— Чадаев и Сухаревы, мы по приглашению, извольте нас впустить, пожалуйста..., — сообщил комиссар.
— Проходите, господа, все уже в сборе..., — открыла Варя.
— Не одни мы званы, значит? — удивился комиссар.
Гости прошли в большую гостиную, довольно лаконично, со вкусом обставленную резной мебелью, кое-где для уюта обвешанную бархатными портьерами. Посреди гостиной стоял сервированный стол. Во главе сидел как всегда улыбчивый Коптев, по одной стороне расположились Скородумов Иван с детективами Нодишем и Гжетским.
— Оборот, однако! — первым вошёл, осмотрелся Чадаев.
— Из огня да в полымя – такой наш визит получается, товарищ Ким? — за спиной комиссара сыронизировал Михей.
— Здесь больше подходит: ждали-де ненастья, да дождик отвлёк! — поддержал Чадаев, охватывая взгядом разнообразие склянок на столе и гостей... Туся тактично промолчала...
— Аким Кузьмич, и вы, молодые люди, приобщайтесь к нашему скромному застолью, прошу, проходите..., — встал хозяин, указал места напротив уже рассаженных гостей, — Садитесь, куда вам будет удобно...
— Ой, да вовремя ли мы, Олег Владимирович? — Туся села напротив Скородумова, — Доброго здоровьица всем!
— Безусловно, к часу, любезные! Здравствуйте!
Гости откликнулись и поприветствовали друг друга, пока рассаживались, хозяин сообщил:
— Пожалуй, я откажу обычаю гостеприимства и не возьмусь рекомендовать вас поимённо – так или иначе, между собою, либо по третьим пересудам вы знакомы все! А кто в неведении – восприятие состоится по ходу нашего совместного разговения и сопутствующей тому плодотворной беседы...
Иван Матвеевич поначалу не признал в Тусе бывшую маменькину служанку. Вошедшая барышня производила приятные впечатления, выказала повадки светской дамы, была элегантно одета, под красивую шляпку убраны волосы, торопливости и девичьей неусидчивости, как в бытности прислугой, ею не проявлялось.
Коптев встал, поднял рюмку коньяка и выступил речью, обводя рюмкой всех в направлении Чадаева и Сухаревых:
— Дамы и господа, и иже с ними – товарищи!
Хозяин помедлил, считав реакцию гостей, и продолжил:
— Повод для нашей встречи исходит из того, что внеслужебное, так сказать, дознание по некоторым уголовным делам, к которым я имел усердие приложить умственные усилия, завершено в первой своей стадии, и я готов представить на ваше рассмотрение результат...
— Чувствую положительный, раз оформлен столь приятным пиршеством? — догадался детектив Нодиш.
— Положительный! — поддержал хозяин, — За что предлагаю распить горячительные или более терпимые напитки, и приступить к трапезе и слушанию!
— За доброе дело греховно будет полушку не откушать! — согласился Скородумов. Гости обслужили друг друга, выпили в поддержку хозяйского тоста разные напитки. Туся выбрала шампанское, мужчины от креплёных вин до коньяка. Принялись закусывать.
— Итак! — закусил открытую от обёртки шоколадку хозяин, — Треть века служил я верою царю и правдою отечеству, но не ровен час, и царь отрёкся, и отечество сыплется в бездну анархии и беззакония... Порушая устои, временное правительство церемонилось недолго, и бед после себя оставило немало... Многих вышвырнули со службы без заслуженных пособий и прочих средств к существованию... Сидеть без дела я не привык и наметил квалифицироваться в адвокаты, но связанные тем перипетии оставили мои попытки тщетными...
— Позвольте, Олег Владимирович, адвокатуру и защиту в судах новая власть поощряет, не правда ли? — уточнил Нодиш, — Я детективное агентство держал до недавних пор, а теперь тоже подумываю стать адвокатом...
— Вам, молодой человек, козней не видать, а представьте вердикт исполнительной губкомиссии, когда прошение подаёт старший следователь тайной жандармерии? Пущай и бывший, и с тридцатилетним служебным табелем?
— Лично рекомендую вас в новые органы милиции, если вы действительно пожелаете! — решил поддержать комиссар.
— Благодарю, Аким Кузьмич! Открывая незримые тайности, сей была основная причина, почему я не отклонил вашего предложения... Умишкал лишь – в каком цвете предстать...
— Богатеете умишком, Олег Владимирович! — похвалил Иван по-отцовски, — Да не хватить бы горюшка!
— Матвей Иваныч да Фаина Михаллна часто тешились словами оными..., — поддержала барышня.
Иван Матвеевич пристально вгляделся в барышню, узнал в ней бывшую служанку маменьки, в недолгий момент вдруг вспыхнул, застыл от изумления и долгое время после этого укал-мыкал, приходя в себя:
— Туська? Ты ли оныя?
— Я теперича мужнина жена Сухарева Таисия Акифиевна, Иван Матвеич! В трудовом применении заведую секцией бывшего губернского архива тайной жандармерии..., — зарумянилась девушка. Коптев улыбнылся и добавил к сказанному:
— Прилежная воспитанница и приятная во всех отношениях барышня! Вера Геровна не нахвалится!
— Полноте, Олег Владимирович, — смутилась Туся.
Коптев постучал по графинчику:
— Далее двух месяцев назад обратился ко мне с просьбой о помощи господин, а в свете новых веяний – товарищ Чадаев. Отдам должное, Аким Кузьмич, ваши разрозненные умозаключения вились вокруг да около, спутать воедино мешало отсутствие опыта... Что, собственно, вам простительно...
— Непростительно! Откажи вы мне, что тогда?
— Не принижайте человеческую смекалку, прошу вас... Не быстро, и без меня разобрались? Прибавлю, умственная гимнастика от сего расследования оказалась для моего мозга изрядно живительной, и повернула меня в старые добрые времена...
— Когда будем старыми и немощными, всякие нонешние передряги будем вспоминать как мелкие потрясения! — выпалила Туся, подняв настроенье всем.
— Не такой уж я немощный, Таисия Акифиевна, хоть и многие года позади имею..., — прослезился от смеха Коптев, — Вы просто прелесть, милая барышня, до нутра своею напосредственностью выворачиваете, права Вера Геровна!
Коптев протёр глаза платком и продолжил:
— Октябрьские передряги, кои в принципе есть не иное, как государственный переворот, подвигли купца Скородумова схоронить...
— Чего уж скрывать, тайну держать не вижу смысла... Сам о том и поведаю! — перебил ведущего Скородумов.
— Верно! — поддержал Коптев, — Пожалуй, будет лучше! Я буду распоряжаться ходом беседы, поднимать вопросы, причастные тому свидетели пущай продолжают от первого лица...
— Отец мой, Матвей Иванович, необычайно прозорливый в деле торговом человек, надумал вывезти из городу всё ценное из нажитого. Знали о том лишь родители и мы с Кириллой. Вывозить надумал на грузовом автомобиле, который требовалось скоро снабдить фургоном... Но противясь рассудку, в коем-то веке, отец решил древодельцев подрядить со стороны... Выбор пал на мастеровых Сухаревых.
— Теперь же последует ваше слово, Михей Яковлевич? — предложил Коптев.
— Моё? — смущаясь, встал молодой человек.
— Сидите-сидите, милейший... Мы не на занятиях политросвета и не на митинге? — покосился Коптев на Чадаева.
— Отец зарёкся на приработок, позвал присутствовать на соглашении... Премион нам сулился согласный, ударили по рукам... Отец взялся за кузов, мне доверил приладку фургончика... А чего же мне ещё сказать-те – и нечего? — задумался Михей.
Коптев пополнил лафитник и призвал этому последовать остальных:
— Кузовок был сделан древоделами Сухаревыми, видимо, применимый, но Матвей Иваныч пошёл дале и наказал оковать железом... Яков Степаныч обратился к знакомому кузнецу, согласно показаниям Михея Яковлевича, и вот... с оного вступают хоровые песнопения! Так частенько упреждает дьячок в церкви Жён-Мироносиц на Започаинском посаде... Уголовный элемент по кличке Фикса подслушал сговор столяра с кузнецом и передал главарю их беспринципного сборища... Понимаемо так, будущее обоза Скородумовых там и предрешилось...
— Оное додумка ваша или признания основаны на показаниях Малова? — уточнил Чадаев, — Фикса, в миру который Прохор Малов, в отказную же пошёл, узнав, что остался один – в лицо смеялся и пальцы гнул не тушуясь?
— Дражайший Аким Кузьмич, помните: так подают себя люди уголовного пошиба, как правило, загнанные в угол... В безвыходном положении! Раньше же как проводили дознания? Тюремщику зададут намять бока – арестант становится податлив... Сейчас на подобные инсинуации тюремный надзиратель трусоват, но никто не отменял коварства хитрости! — умилился Коптев, — Фикса, оный бишь Малов, слаб умом и на показания бывает упёртым как осёл на чужой тропе... А стоило подсадить к нему в каземат провокатора с морковкой на верёвке, и сей осёл потопал куда нам требуется...
— Витиеваты методы ваши, Олег Владимирович..., — подивился Нодиш, хозяин тем прельстился:
— Просто опыт общения с данной категорией людей, ничего боле! Известно ли вам, отчего в уголовной среде прижита заметная отмашка пальцами, эдак званое пальцевание?
— Небезынтересно будет узнать?! — поддержал Чадаев.
— Чуть сомнение, с карточного шельмеца требовали отмахнуть руками, не спрятана ли в рукавах карта? — Коптев достал колоду и, показывая, наглядно манипулировал картами в руках, — Шельмецы тогда научились изворачивать пальцы, и умело таить святцы, в их сборищах так прозываются игральные карты, в любом положении ладоней... А разномастные мазурики принимали эти козы, скрещивания, тёрки пальцами и прочие трюки за символику уголовного авторитета, потом неумело подражали – эдак называть, кичились...
— Как ловко у вас выходит! — засмотрелся Михей, — А я вот большую неловкость испытал, помню, наткнувшись на такие отмашки пальцами...
— Нужно сдерживать нервы, молодой человек! Помните: глупец не сознаёт себя глупцом – ибо для него сие норма! А человек со здравым рассудком должен понимать: пальцы гнут от пустоты ума. Придают значимость, и не более того!
— Со Скородумовыми-то что? — вернула всех к теме разговора Туся, — Я же тоже всеми силами причастна к сборам и своими руками баулы вязала?
— Отъезд Скородумовых углядел Фикса, — продолжил Коптев, — Шайка же во главе с неким Дрыном ждала наготове. Сопоставить прозвище вожака банды с именем разорившегося цеховика, нонче бандитствующего элемента Авдея Жердёва – помог Михей Сухарев...
Михей как по команде встал, но опомнился и присел:
— Поначалу принимал за сон, а сложилось вона как?
— Выгоняя обоз, Скородумовы успели минуть Кузнечиху и едва оставили позади Грабиловку, когда нагнал их дилижанс якобы государевой почты...
— Ограбили возле Грабиловки? Хоть романы с оных слов садись-пиши! — сыронизировал Гжетский.
— Намерялись лишь ограбить, а получилось, что смертно погубили! — продолжил Коптев.
— Ай ба, гли-кась вона как? — вышла из образа Туся.
— А я примыслил грешным делом, ничего-то от прежней Туськи в тебе и не осталось? — усмехнулся Скородумов, Туся подала на вид, что снова смутилась.
— Откуда же удалось узнать такие точности? — спросил Чадаев, Коптев ответил:
— Фикса! Многое он выдал, когда бражкой подпоили...
— Бражкой? В остроге?
— Не удивляйтесь, Аким Кузьмич..., — сощурился Коптев, — К пользе дела своевременно хороши и кнут, и пряник... Сначала подстрекатель устрашил сидельца смертной казнью, засим свидание с его подругой Маней устроили к большей податливости, а там шальная чарка бражки подоспела, развязывающая язык любому молчуну... И не надо было арестанта ни калечить и ни руки заламывать, и шкурку не трепать...
— Примерно оное нам поведал шофер грузовика Гордей Теребилов, лихо удравший подобру-поздорову..., — подтвердил Нодиш, — Своего шофера в банде не было, а машину до города отогнать было некому – его оставили на это дело! Узнав о том, Иван Матвеевич бросил нас на поиски, которые вскорь увенчались успехом... Гордей подтвердил слова мазурика...
— А вам с Иван Матвеичем откуда было узнать показания Малова? — переспросил комиссар.
— После той нашей встречи, Аким Кузьмич, поразмыслил я немного и первыми ногами отравился в дом Скородумовых... Застал там Иван Матвеича, раскрыл ему причину визита, мы с сообщились и дальнейшие действия решили согласовывать! — объяснил Коптев, после чего обратился к детективам, — Расскажите нам историю от шофера подробнее, пожалуйста...
— Банда со всем награбленным добром лишь к утру добралась до Кстова..., — начал Гжетский.
— Варя, Таня, освежите нам блюдца и дополните, кто чем запросит?! — попросил прислугу хозяин.

***
Ранним утром по заснеженной улице уездного города под двухэтажный зажиточный дом, на втором этаже которого в окнах горел свет, подъехал дилижанс банды Дрына. Дрын вышел, подошёл к дому, дотянулся и набалдашником трости легонько постучал по стеклу одного из светлых окон.
— Кого тут черти несут чуть свет? — через недолгое время пробасили со двора.
— Пойди, Спиридону поведай, Авдей Жердёв самолично пожаловал, разговор к нему имеет! Хай скоро выйдет на зовок, в дом я не ходок...
В окне дома показался бородач Спиридон, Авдей жестами рук дал понять, что будет ждать его в карете. Бородач утвердительно кивнул. Авдей вернулся в карету, в ней сидел настороженный Фикса.
— Выйдет щас...
— Кто он тебе?
— Не твоего ума... А отмахнуться не посмеет...
— Здоровеешь, Авдей? — открыл дверцу Спиридон.
— Здоровею, Спиридон... Полезай сюды до нас, присядь с устатку, баять будем!
Спиридон расселся напротив Авдея с Фиксой:
— Пошто беспокоишь спозаранку?
Поручкавшись с обоими, Спиридон представился Фиксе, а тот чуть замялся и назвался Прохором.
— Дашь место на своём дворке? — сразу о деле заговорил Авдей, — Надоба нам грузовой автомобиль загнать под крышу и схоронить от завидущих глаз да неизживной ревности...
— Грузовой, баешь? — удивился Спиридон, — Видеть видел, знаю, не без того, взачастую военные колею раскатывают, а пошшупать бы своими руками ишшо не шшупал...
— Щупать похотливых девок надобно, а там дерево мёртвое да железо холодное..., — съязвил Прохор.
— Девок, баешь? — косым взглядом осадил Спиридон, — Девок похотливых можно бы помять, да всё к своему часу... Место вам найду, да на кой срок мне ваша тягота?
— Срок не укажу, заберу с оказией... Аренду подыму, чем укажешь. Хошь седьем, хошь чем хошь! Маржой не обижу, как с Нижеграда вернусь...
— Серебром подымай, Авдей... Бумага нонче не в людском почёте! Показывай, где твоя притайка?
— Во втором проулке под присмотром стоит. Автомобиль загоним под крышу, груз сразу сымем и немедля убудем. Досаждать тебе своим присутствием не станем...
— Хозяин – барин! — согласился Спиридон, — Двигайте к складам на Третьем Проездном... Знаешь, поди?

***
Из грузовика, загнанного в складское помещение, бандиты перетаскивают некоторое барахло в скородумовскую карету и дилижанс. Спиридон с Авдеем стоят поодаль, наблюдают за перегрузкой со стороны.
— Седья не будет при расчёте, Авдей, мобиль не отдам...
— Не кипишуй, старый скряга! — соглашается Жердёв, — Не одной неделей, так двумя обернусь!
— Моё слово сказано! — косится Спиридон.
К ним подошёл Сизый и отозвал в сторонку Авдея:
— Шоферок драпанул, падла...
— Изловчилась шкура барабанная? Да и шут с ним, прыть его мне понятна... Не гонятся же...
— А как в сыскную метнётся?
— Не взыщь... Хороняка человек, шкурник и трусоват под спрос, и то нам только на руку... Да и нам срываться пора!
Дилижанс с каретой отъехали, Спиридон, закрывая ворота, заметил прятавшегося в складских товарных завалах шофера, но не подал вида и замкнул замок.

***
Выждав, Гордей осмелел, вышел из укрытия. Походил по дверям – все закрыты, окна наглухо закрыты ставнями – коли захочешь, без шума не выбраться. Услышав фырканье лошадей снаружи, Гордей нашёлся, где снова укрыться.
Ворота распахнулись, на склад вошли Спиридон и два его сына – лба лет под тридцать, вооружённые обрезами ружей.
— Шоферок? Шоферо-ок, выходь-ка к нам на свет...
Гордей не откликнулся. Спиридон пошёл в его направлении, откинул рогожку, и ткнул Гордею наганом в бочину.
— Я же сразу узрел, где таишься?
— Только не палите, встаю! — вскинул руки шофер.
Спиридон усадил Гордея на ящик:
— Мил человек, попусти руки-те! Залома к тебе не имею, а скажи: силён ли твой грузовичок пересечь по накатке Волгу?
— Где колея накатана, пущай на льду – всяко проедем! — успокоился шофер, — Газолину вдосталь в бочке, если не забрали, да и полозки для буксовки имеются...
— Кумекаю, спреступничал Авдей Семёныч? — Спиридон спрятал наган, — И грузовик откинул мне не к сохрану... Понимал же, што просто так не отдам? А што из сего исходит?
— Што?
— Жизнь твоя, парниша, на волоске висела, и волосок тот хлипким был – это понимаешь?! Не укройся надысь – оттаяли бы твои мощи по весне где-нето под кстовским большаком...
— Прочуял страх смертный, оттого и укрылся...
— Сказывай, мил человек, за что чуть жизнь никчёмную свою не отдал, а тамась и порешаем напоследок...

Глава XIII
В апартаментах Коптева Гжетский продолжал рассказ:
— Спиридон тоже не сестра милосердия, как описал его бывший кстовский пристав, а заподозрен в смертоубийствах не был... Спекулянт, скупщик, не более. Грузовик отогнали за Волгу его люди – цель сего манёвра докуда не ясна, Гордея вернули в Кстово и выписали вольную без побоев...
— Отчаялись поначалу, думу думали, где его искать, с чего начать..., — продолжил Нодиш, — Но Теребилов благополучно добрался до Лысковского имения...
— Гордей прибыл в усадьбу, посчитай, к Рождеству, когда все надежды на поиски родителей моих пропали! — подтвердил Скородумов, — И нет бы, сразу в Нижеград сообщить, меня отыскать – так нет! Сестрица, глупая голова, в имении ждать на кой-то ляд оставила...
— До сих пор вроде всё явственно! — вступил Коптев, — Обобщаю промежуточный итог! Отца твоего, Михей Яковлевич, подловили мазурики, чтобы выведать секрет последнего подряда... Но переусердствовали... Фикса врёт, наверняка, что душу отца твоего отнял дружок его Сизый, но истина прочно сокрыта за смертью последнего...
— Просила его маменька, сиди дома, мол..., — посетовал Михей, — Ан нет... на десятинку глотку грех бы не ошпарить...
— Идём дальше! — продолжил Коптев, — Скородумовых настигли бандиты и умертвили... Представить немыслимо, что за человек главенствовал сим уголовным сборищем, и я пошёл в архив тайной жандармерии... Благо, земские власти проявили благоразумие и не разогнали опытный персонал...
— Вера Геровна рекомендует вас весьма и весьма почтительно, Олег Владимирович! — слюбезничала Туся.
— Передайте ей мой нижайший поклон!
— Удалось ли что узнать про главаря? — спросил Чадаев.
— О личности Жердёва Авдея Семёновича могу сообщить следующее: чрезвычайно умён и изворотлив в показаниях. Пренебрежен к соузникам, на тюрьме выделялся дерзостью и своенравием... Подсадные в своих донесениях отметили так: лют, волею стоек да кулаком боек – на том и держал камерный приступ... Арестован за убийство лица, причастного к разорению отца, отпущен за недоказанностью... После отречения государя полицейское ведомство значительно проредили, а наказания многим преступникам безосновательно кассировали...
— Напав на след душегубца, мы немедля выехали проверить..., — продолжил рассказ Нодиш.

***
На ночной зимний проулок с основной улицы сворачивает скородумовский экипаж. На облучке восседают Гжетский и ямщик, в самой карете Иван Матвеевич с Нодишем. Невдалеке под фонарём перед открытыми вратами на складскую территорию стоит запряжённая карета Жердёва. Ямщик останавливает экипаж, Гжетский оборачивается к своим:
— Иван Матвеич, впереди стоит карета, по всей видимости, нами искомая...
— Видим, Антоний... Не все, хоть кто-то из банды должны быть здесь? — предположил Нодиш.
— Спешиваемся, господа детективы, и прошу быть осторожными! Жердёв мне нужен живым, остальные как Бог даст..., — скомандовал Скородумов, его придержал Нодиш:
— Проверьте оружие... Мы с Антонием наперёд, вы, Иван Матвеич, раз уж вызвались – саженей пять вслед за нами...
Детективы ушли вперёд, за ними Скородумов.

***
В жердёвской карете сидели Хлыст и Сизый, смотревший через окно за околицей. Заметив приближающихся вооружённых людей, Сизый вдруг встрепенулся:
— Хлыст, смотри, люди с наганами?! Никак по наши души сии субчики нарисовались? Вижу двоих на подходе, третий поодаль, а сколь их всех – не разузаешь?
— Што делать будем? — запаниковал Хлыст, — До Дрына метнуться бы, он голова – быстро смортует?
— Тикать надо... Выскочим, палим, и сваливаем в разные стороны... А Дрын услышит выстрелы и сам сметнётся...
Бандиты выскочили из кареты, выстрелили в направлении детективов, те были готовы, среагировали вовремя. Началась короткая пистолетная перестрелка, бандиты были убиты. От шума снаружи мастерских, в момент выбежал Жердёв, увидел троих незнакомцев, тоже его заметивших, пальнул, не целясь, Гжетский зажался. Жердёв задал стрекача через заборы. Скородумов бросился в погоню за главарём, но не смог перемахнуть первый же забор и вернулся к детективам.
— В Антония попал, сволочь! — Нодиш руками поддерживал помощника, — Врачу бы показаться, не абы чего?
Скородумов подал знак своему извозчику, тот быстро подогнал карету. Погрузили раненого.
— Гони в лазарет на Монастырке...
— Как будет велено, Иван Матвеич!

***
В апартаментах Коптева слово взял Чадаев:
— На место стычки с бандитами мы прибыли вскоре после вас, так случается... Нашли в сугробе мерзляков, и думаю, не подоспей мы вовремя, Михей наш тоже перемёрз бы до смерти. Так перепугались за него, что гнали коней не в лазарет, а сразу в госпиталь на Варварке...
— Да и самый я очухался бы? — оправдался Михей.
— Сам да не сам, да только сом с усам! — укорил Чадаев.
— Распутываем дальше..., — постучал ложкой по графину Коптев, — Жердёв мыслил глубже мазуриков, догадываюсь, от жадности своей уверился, что в обозе сокрыт немалый куш, и вероятнее прочего – золото... Иначе незачем родителям вашим, Иван Матвеич, самим сопровождать житейское барахло, которое потом достаточно подробно описал и перечислил Фикса...
— Не было, знать, золота при родичах-то моих? — как-то безысходно вымолвил Иван.
— Не терзайте же, Иван Матвеич, откройтесь! — воспрял духом Коптев, — Подтвердите догадки старого жандармского подлипалы! Чего уж скрывать?
— Подлипалы? — удивился Чадаев.
— В уголовной среде так величают и следователей и сыщиков... Вы же бывали под стражей – вам ли не знать?
— Политический я узник... уголовников сторонился...
— Так тому быть, обскажу, извольте слушать, господа! — выдержав паузу, решился Иван, — Во времена давно забытые, дед мой, купец от первой москательной гильдии Скородумов Иван Кириллыч выдал своим повзрослевшим детям по десять червонцев подъёмными и наказал: кто первым их преумножит и предъявит вёдерный бочонок золотых монет, тому передаст управление делами!
— Оное же сочти пуд чистого веса? — изумился Чадаев.
— Дедов наказ исполнил за десять лет мой отец, перенял дела, а бочонок золотых червонцев решил хранить до всякого... Когда я вернулся в дом, проверил потайной сейф и оставался в уверенности, что родители вывезли золото с собой...
— Золото, ко всему прочему, уголовники зовут желтухой, серебро седьем. Жердёв видимо тоже уверился, что золотишко должно быть... Не найдя нужного в обозе, направил преступные помыслы на ваш дом, погубив невинные души, а потом использовал возможность разговорить Михея Сухарева...
— Меня-то к чему пытать? — посетовал Михей, — Знать-те не знал Скородумовых до подряда того злосчастного?
— До поимки Жердёва можно лишь гадать, — продолжил Коптев, — Как человек пытливый, вижу так: нанимая древоделов со стороны, Матвей Иваныч мог заказать смастерить некий тайничок, непостижимый вскрытию по злому умыслу...
— Отец ни словом не обмолвился..., — отнекался Михей.
— Тогда следует предположить и то, что Якова Сухарева могли убрать как ненужного свидетеля и по указке, далеко не ходи, того же Скородумова? — предположил Чадаев.
— Что вы, что вы, Аким Кузьмич! — воскликнула Туся, — Матвей Иваныч величайшей доброты человек! И думать о нём такое даже непозволительно!
— Благодарю тебя, Туся, за доброе слово об убиенном моём отце! — кивнул Иван.
— Рассматривал сию версию в первую очередь... И до тех пор, покуда Фикса не излил душу! — ответил Коптев, подмигнул Тусе и обратился ко всем: — Друзья мои, вам не наскучило слушать умозаключения старика немощного?
— Продолжайте, Олег Владимирыч! Бесценный ваш опыт, усиленный ясным мышлением, делают из вас интереснейшего докладчика! — попросила девушка.
— Оборот, однако же! В доме и в обозе золота не нашлось, стало быть – тогда где оно есть? — задался вопросом Чадаев.
— Мне о том совершенно неведомо..., — ответил Иван.
— В приватной беседе с домовой прислугой ничего-таки полезного выудить тоже не удалось..., — подтвердил Коптев, — А выносил ли Матвей Иваныч золотые червонцы из дома, в бочонке или суме; какой – узнать теперь не у кого, и не представляется возможным...
— Так узнайте у той же Таисии Акифиевны! Она же тоже глаза и уши, чай, имеет? — выпалила девушка.
— И кто же такая эта ваша Таисия Акифиевна, позвольте спросить? — не догадавшись, удивился Коптев.
— Приятная во всех отношениях барышня, которая сейчас перед вами! Которая «просто прелесть!» с ваших слов...
— Вы не перестаёте радовать, милая барышня..., — прослезился Коптев под дружественную усмешку присутствующих за столом гостей, и попросил прислугу: — Варя, Таня, пожалуйста, не забывайте освежать блюдца...
Прислуга забегала с тарелками, Коптев продолжил:
— Итак, дорогая Таисия Акифиевна, кто ясно мыслит, тот ясно излагает – что вы желаете нам поведать?
— Интересно все рассказывают, как в книжках не пишут... А мне добавить бы нечего? Да только вот что вспомнила! Я изначально участвовала при сборах, баулы вязала, подсвешники укладывала, а раз подслушала нечаянно...

***
Будучи служанкой, Туся протирает пыль в гостиной дома Скородумова. В рабочем кабинете с приоткрытой дверью сидит на стуле жена Фаина Михайловна, сам Матвей Иванович копошится возле открытого сейфа.
— Ой, не знаю, Матвеюшка, стоит ли овчинка выделки?
— Решено, Фаина! — Матвей Иванович достал ларь с бочонком золотых монет, — Дело зачато, осталось добраться без происшествий до имения...
— А на кой же собирать всё во единку и закладывать под спинку? Баулы вон и те порознь вяжут?
— Не беспокойся... Мы с Кирилой так хитро; мыслили, што лихому прищуру ни в коем разе не распознать...
— Дай бы Бог, а на душе не спокойно! — скулит Фаина.
— Фая, милая моя, не тереби душу, — терпеливо отвечает Матвей, — Капиталец сей не последние же подштанники? У нас сотня оных бочонков в акциях, прочих паях, а золоты червонцы оттель дороги, што стали изначальными моими достижениями, предъявленными покойному отцу...
— Оные-те при руках? — не унимается жена, — В ладонях держишь, утешаешься, а акции твои и под штанами не греют?..
— Баешь так, словно на выброс готовлю?
— Матвей Иваныч, тамась... тамась онава..., — в дверь кабинета просунулась лохматая голова Гараньки, — Тамась Кирила Матвеич карету пригнал...
— Пойди-ка, голубчик, передай: выхожу... Что же ты, Фая, дверцу-то не замкнула?

***
В гостиной Коптева Туся продолжает вспоминать:
— Заглянула после Гарани... А Матвей Иваныч ссыпал золотые монеты в толстую кожаную суму и убрал с моих очей...
— Воспоминания ваши в полной мере доказывают, перед отъездом золотишко было, Таисия Акифиевна, — резюмировал Коптев, — Но изводят нас сомнения дальнейшего его оборота... Что думаете по этому поводу, Иван Матвеич?
— До сих пор не понимаю, что такого хитрого наумишкали отец мой с братом Кирилой... Обхитрили сами себя, получается, на мякине провели?
— Надо отыскать и повторно осмотреть грузомобиль..., — вставил предложение Чадаев.
— Грузовой автомобиль искали мы долго и натужно, а не нашли..., — ответил Нодиш.

***
Сумерки. К дому Спиридона подъехала карета Жердёва. Вышел из неё сам Авдей, привычно подошёл и тростью постучал по окну. Показалась голова Спиридона, Авдей пригласил выйти на волю для недолгого разговора.
Спиридон вышел, стоят, сурово разговаривают.
— Не ждал тебя, три недели уже на исход?
— Потому и грузовик мой со дворка в иное место затаил?
— Вестей от тебя не маял, решил перетаить подальше от сглазу, — косо зыркнул Спиридон, — Седье при тебе?
— Седье будет, как забирать прибуду... А покуда фургончик осмотреть надоба появилась...
— Не будь энова без седья... Либо выкладывай грош, либо топай куды хошь...
Авдей приткнул крюк трости к горлу Спиридона:
— Бодаться со мною вздумал, шкура барабанная, так порешу, не думая...
Спиридон не испугался, перехватил трость одной рукой, другой с силой толкнул так, что Авдей отлетел и сел в сугроб.
— Не знай, на што шкура моя применима будет, да не тебе ея на барабаны натягивать... Сгинь отседа, оборотень, а то и сынов кликну...
— А не боись, что до гроба терь оглядываться придётся?
— Шпану свою пугай, ко мне дорогу забудь... Знал же, что хлебну с тобою лиха, ан нет... поскряжничал...

***
Морозным зимним утром Нодиш и Гжетский в карете, сопровождаемой парой всадников, подъехали к дому Спиридона. Спешившись, детективы направились к входной двери, наказав сопровождавшим людям ждать их возвращения.
Войдя в горницу, встали у порога. Никто к ним не вышел.
— Хозяева, кто в доме есть? — обождав, кликнул Нодиш.
Внезапно из боковой двери выскочил паренёк лет шестнадцати, в исподнем, но с наганом в руках. Взял на мушку.
— Кто таки будетё, люди новы?
— Детективы мы, заведомо из Нижнего Новгорода. Ищем встречи со Спиридоном Зотовым, злого умысла не имеем...
— Мамка, а што дверь не затворена? Заходи, кто хошь? — крикнул в кухню паренёк.
Ответа не последовало. В дверь со спины детективов вошла женщина с поленьями на руках. Посматривая на чужаков, спокойно прошла к печи, свалила поклажу и крикнула на сына:
— Уймись, окая;нный! Опусти наган-те? Прилишны люди пожаловали – не вишь?
— С городу оне... до батьки... не знают ничёво...
Паренёк опустил наган и юркнул, откуда выскочил.
— Проходите, добрые люди! — предложила женщина, — Пиву бруснишную откушайте с дороги...
Мать поставила на стол четвертнуую  крынку с красным напитком, пивные кружки и тарель с пирожками, сама же вернулась к печи и подбросила в подтопок пару полешек.
— Что мы не знаем о Спиридоне Зотове, а непременно бы до;лжны знать? — переспросил Гжетский. Закончив с подтопком, женщина достала из буфета бутыль с мутным содержимым и пару лафитников. Поставив лафитники на стол, наполнила их самогоном, перекрестилась на Красный угол, где под иконами горела лампадка.
— Воздайте славу убиенному и помяните душу грешную!
Детективы осеклись от услышанного, не смогли отказать, лишь молча подняли лафитники и выпили.
— Сказала ужо, али нет? — из комнат вышел уже одетый паренёк, затягивая на косоворотке опоясок, и не дожидаясь от матери ответа, рассказал: — Здоровяк приезжал тожа с городу. Спорили они с батькой у ворот, спорили, а потом дядька отбыл в божьи руки... Очухались, што батька наш долго в дом нейдёт, вышли к воротам, а он лежит под вереёй с ножом под сердцем... Таки дела...

***
В апартаментах Коптева продолжается званый ужин.
— Расспросили подробно, прояснилось, Зотова умертвил Жердёв..., — рассказывает Нодиш, — Мальчонка болтлив оказался, а где грузовик припрятан не ведал. Оставался только Теребилов, но пережитый страх не оставил в его памяти ничего существенно важного. Помнил: за Волгой, – а указать не мог...
— А места в тех весях, не побоюсь оного слова, дикие! — добавил Гжетский, — Летом не доплыть, зимою не дойти! Раздобыли карту, нашли старого уездного пристава, предприняли попытку пройти по приметам, да чуть ноги унесли...
— Вдоль малых речушек многие деревни исстари починали отшельники старообрядческих устоев... А привечают они чужаков-иноземельцев как собака кошку... Без человека ихнего пошиба будешь кнутом выпровожен, а то и дюже бит...
— А названия там – отдельные побасенки для искусного сказания, Олег Владимирович! — усмехнулся Гжетский.
— Ну-ка, ну-ка... Интересно насколько ваши сказания будут искусны? — заинтересовался Коптев.
— Деревеньки сии починали поселенцы самобытные..., — продолжил Гжетский, — Яркость и непостижная рассудком попарность именований поразительна! К примеру: вот Заскочиха и Останкина! Как вам созвучие? Сюда заскочи, здесь останься? Или вот Линёва и Ямная – сие что, рыба без своей ямы?
— Корни мои дальние из тех краёв..., — пробормотал Чадаев, — Прадед из первых заводских тысячников, а отец, пятый его сын, у коего я народился, уже в Нижеграде прижился...
— Вот как? До ваших родовых весей не добрались, а оное лишь затравка... Зато, всю водоносную пойму речушки Ватома проехали, люд местный посмотрели, и тут фантазии искуснее..., — вставил Нодиш, Гжетский воодушевился:
— Россыпь самобытности! Горюшкина и Тоскуйка, Сукина и Вернягова, Глазкова и Рожнова! Театральная драма! И горе и тоска, и верность и скандал, и на роже под глазом финал!
— Так и событуют все эти деревешки по-соседски? — вопросил Коптев под общее умиление гостей.
— Которые в стане, до иных кобыла идти устанет! А ещё: Скородумка и Вздериножка, а ближе к устью реки Торчилова и Блины! Вслух фантазировать под сии названия не осмелюсь ввиду присутствия на нашем застолье молодой дамы...
— Скородумка и Вздериножка, баешь? — залился смехом Иван. Туся тоже еле сдерживала смех:
— Срамота внимать надоумки ваши, аж кровь подливает к лицу от напряжения мысли!
— Приемно, а думается мне, как в названии деревень нет злонамеренной продуманности, так и пропажа золота может скрываться за наиболее обыкновенной версией! — опомнился Коптев, когда все отсмеялись и успокоились, — А что если родители ваши, Иван Матвеевич, указанную суму держали при себе ручной кладью, и в видениях крайней опасности отбросили... ну, скажем, в глубокие снега на обочине?
— А ведь верно может быть! — воспрянул духом Иван, — Мы же выволокли мёртвые тела из оврага, а по склонам вокруг не шарили? Снега сойдут, все о;бочи пролазим...
— Неприятности экие вам выпали..., — сочувственно высказалась девушка.
— И неприятия, и слёзы, спонтанные истерики у сестрицы случались..., — ответил ей Иван, — Отболела уже душа, да и земле предать родичей надо было поштенно, с отпеванием по церковному обычаю...

***
Коптев постучал вилкой по бокалу:
— Подведём итоги встречи, друзья мои! Остались вопросы, нужны дополнительные пояснения – я к вашим услугам...
— Экие жа могут быть вопросы? Всё терь ясно как Божий день! — ответил Иван.
— Вопрос есть, да не вам, Олег Владимирович! — вступилась Туся, — И даже не вопрос, а так... рассуждения...
— Любопытны ваши мысли, продолжайте, барышня...
— Убиенные были в помыслах чисты, и от других того же ожидали... А лиха беда пристала грязной завистью злонравных людей и утянула в могилу...
— Ваша правда, барышня! — поддержал Коптев, — Золото это такой металл, кой многие умы к безумству низводил...
— Вы, понимаю, потратились на сей фуршет? Предлагаю своё участие..., — предложил Чадаев Коптеву.
— Сия трапеза полностью участна мною! — ответил Скородумов, — Отец баял так: во всяком человеке кроется правда, да без добротной беседы ея не познаешь... А добротные беседы случаются только за щедрым столом...
— Мудро, и не скажешь вопреки! — согласился Чадаев.
— Главный злодей раскрыт, осталось изловить... На то не пожалею я ни сил своих, ни времени..., — предупредил Иван, на что Чадаев парировал:
— Очень хочется уберечь вас от коварства самосуда, Иван Матвеич, ибо судить вы будете судом предвзятым...
— Я услышал, Аким Кузьмич, хай Господь рассудит...
— Ну что же, друзья мои, застолью конец, и делу нашему венец?.. Выйдем на волю, да там и распрощаемся на добрых поручениях..., — Коптев встал и указал всем на выход.

***
Коптев с гостями вышли на улицу к парадной его дома.
— Вот не помыслишь, Туська... пардон меня, теперича уже Таисия Акифиевна, но я сердечно рад твоему внешнему и духовному преображению! Экоть-те чудо чудом, из сенной челяди почти светская мамзель выправилась? — похвалил Иван по-отечески. Туся вынула руку из муфточки, Скородумов слегка пожал, не принимая к губам, и кивнул Михею: — Берегите избранницу вашу, Михей Яковлевич!
— Не устаю в оном клясться..., — пообещал парень.
— Ну, вот и всё! Прощайте всем! Даст Бог, и свидимся!
Скородумов с детективами прыгнули в карету и отбыли. Сухаревы двинулись вдоль домов, вслед шли Коптев и Чадаев.
— Как теперь документировать всё услышанное – задача! — задумался комиссар.
— Оное толика из того, что вам предстоит сделать, Аким Кузьмич..., — объяснился Коптев, — Вскинув на плечи бремя ответственности, я пошёл дальше и увязал в единую цепь событий ещё десяток убийств и ограблений, произошедших в последнее время, и по моему скромному разумению связанных с бандой Жердёва... Прибуду к вам в милицию самолично и починно изложим всё на бумагу...
— Завтра же и приходите, буду ждать!
— Шлите справки, собирайте улики, не уставайте бегать ногами... Во-первыя изыщите среди своих милицейских человека, кой треплется непомерно, и передаёт внутреннее производство дел Жердёву... Малов проговорился про существование оного, но ни имени, ни в лицо не видел...
— Предатель в наших рядах – враг, получается?
— Основные усилия примите к поиску Жердёва... Попади он Скородумову раньше вас – судить будет некого, а без показаний сообщника да с маломальски грамотным защитником и Малов от большего откажется...
— Да надо ли таких судить-то, Олег Владимирович?
;
;
Часть II
Глава I
Минули недолгие месяцы, календарь считывал лето 1918 года. Нижний Новгород бурлил, если сбросить недобрые слухи и не вспоминать мелкие распри, в умеренном режиме. Времена были переломные, рутину будничной работы милиции составляли нескончаемые грабежи, убийства, повальное воровство и мародёрство, бунты и необъяснимо жестокие мятежи, поводимые контрреволюционным элементом и всяким неуступчивым духовенством. Но жернова революции упорно перемалывали старые устои, насаждая непонятные большинству населения новые порядки, на-гора выдавая сплочающие народные собрания, спонтанные маёвки и частые шествия из многих сотен сочувствующих свежим веяниям горожан.
Олег Владимирович Коптев поступил с хлопот Чадаева на службу в рабочую милицию на место следователя, занимал его кабинет, в помощниках по делопроизводству держал Высоковскую Зою Аркадьевну и несколько малых групп оперативных розыскников, среди которых обретались те же Сухарев, Лещёв и Крысоеда. Коптев проработал все дела, касаемые преступлений банды Жердёва, но за исчезновением основного фигуранта из всех сводок, судебных разбирательств не предпринималось.
О Жердёве с тех пор не проскользнуло ни новости, ни вести. Ни даже левых слухов. Как в воду канул... Чадаев переехал в кабинет комиссара губЧК, занимался делами политического, чаще губернского значения, связанных воровством провианта с судов волжских пароходств. Из вида Коптева надолго пропал, остальные жили при своих служебных и житейских заботах.

***
По широкой реке, с отдалением от города уменьшающей количество разного рода судёнышек, пароходик-буксир толкал в переднем сцепе среднетоннажную шаланду с различным товаром, включающим провант, прикрытый парусиной.
Капитанскую рубку занимал бывалый волжский капитан Уткин Михаил Андреевич, на палубе боцман Пётр, в машинном отсеке возле мотора дремал молодой моторист Алексей. На носовом баке шаланды трое матросов перекидывались в карты.
В рубке вместе с капитаном притаился, чтобы оставаться незаметным с реки, комиссар Чадаев Аким Кузьмич.
— Печёрский позади, Нижеград, знай, минули, товарищ Ким?! — держит беседу капитан, — Телячья протока прямо по курсу, но мы стрежнем в реку выйдём – Волга-матушка там вширь раскроется...
— Ты, Михал Андреич, речник бывалый... По Нижеграду в уши дуют, што на Телячьей протоке нудисты часто собираются – верно ли? — поддерживая беседу, спросил Чадаев.
— Истинная правда, товарищ Ким... Хотя своими зенками воочию зреть экий срам не пришлось...
— Не зрел, отчего же утверждать берёшься?
— Оне жа срам свой на реку не выказывают, по воложкам всё более да во внутренних затоках Савина Гребня таятся...
Уткин подал штурвал влево, вроде как забеспокоился, тут же склонился к открытому окну, кричит боцману:
— Петро, палундра – на пороги сносит! Пойди, шугни малого, абы к рупору ухом прильнул и команды выслухивал... Да забурщиков на сцепы призови...
— Шо, опять козла бурют? — откликнулся с верхней палубы Пётр. Уткин отольнул от окна:
— С этим молодым мосолыгой на мель не заметишь, как присядешь... Греби потом, не выгребешь...
Молодой моторист сладко посапывал, пребывая в дрёме, лбом заткнув командный рупор. Петро спустился в моторный отсек, торкнул в плечо Алексея:
— Шо, горемыка, усталь кумарит? Моторист едва прилёг, а шаланда на порог?
— Не сплю я, а сновидения созерцаю! — встрепенулся парень. Боцман усмехнулся и подошёл осмотреть двигатель.

***
— Срам ихний не зрел, в том правда, а моторные барочки куды заходют – указать могу..., — продолжает беседу капитан.
Снизу звонко стукнули, Уткин двинул командный рычаг на малый ход и прильнул к межпалубному рупору:
— Лексей, сбавь до малого, и товсь право руля...
Снизу снова звонко стукнули по трубе.
— Нонешней навигацией, к слову будет вспомнено, барочек не видел, а на былые лета замечал, товарищ Ким... Всё господа да дамы с зонтами, франты да барышни нафуфыренные, и ни одного мужика с бабою... А вам никак узреть охота?
Чадаев чуть привстал, вглядываясь вперёд по ходу буксира. Впереди посреди реки виден заросший высоким кустарником песчаный остров:
— Будет охота – найдем доброхота! Сей остров называют Савин Гребень?
— Он самый и есть... Слева на борт от стрежня Телячья, а справа..., — Уткин осёкся, посмотрев вправо, локтем ткнул Чадаева: — А справа на борт – полундра, едри её за ногу! Па;бедка по наши души чалится – товсь!

***
Буксир догоняла моторная барка с шестью вооружёнными наганами бандитами. Приблизившись, один из них выбросил крюк, цепляя борт, подтянул барку к буксиру.
Чадаев засел за боковой ящик, накрылся занавесью. Бандиты ловко заскочили на буксир, трое перебираются на товарную шаланду. Один налётчик забегает на ходовую рубку и, не замечая Чадаева, тычет наганом в бок капитану:
— Не страшись до поры, капитан, держи нос на протоку, тады и шкуру тебе не попорчу...
Чадаев незаметно подкрался сзади, перехватил руку бандита, выбил наган и ловкостью борца прижал того лицом в пол.
Трое бандитов сходу пробрались на бак к матросам. Те будто заигрались, по сторонам не смотрели, но, увидев направленные на себя наганы, безропотно подняли руки.
— Руки вверьх, полосатый народ, а то как жахну свинца в брюшину, да и вздёрну на шкот..., — прикрикнул налётчик.
— Кой шкот, дурень безграмотный, мы на мелководном корыте? — язвительным смешком ответил один из матросов.
— Пошуткуй у меня..., — огрызнулся налётчик.
Под парусиной шаланды прятались в разных местах три подопечных Чадаевым человека. Открывшись в первую минуту захвата шаланды, между ними и бандитами произошла кратковременная перестрелка.
В моторном отсеке один из бандитов направил наган на моториста, но был обезоружен боцманом, подоспевшим навыручку и оглушившим налётчика тяжёлым мопом швабры.
Когда всё стихло, из бандитов в живых остались один на шаланде, скрученный матросами, и второй на капитанском мостике, обезоруженный Чадаевым. Только сейчас из моторного отделения на палубу вышли боцман и моторист с пойманным и связанным по рукам налётчиком.

***
Авдей Жердёв – высокий, статный и мало узнаваемый без бороды франт всё с той же тростью в руке – почистил туфли у юнца, чистильщика обуви, и безбоязненно направился по торговому ряду. Остановился возле укрытого козырьком прилавка с мясными изделиями. Перед прилавком стояла прилично одетая дамочка, которая торопливо выбирала колбаски и с помощью лавошника укладывала товар в корзину.
Авдей заметил, как беспризорник, пользующийся занятостью лавочника, ворует с прилавка колесо копчёной колбаски и суёт за пазуху. Жердёв цепко прихватил пацана за ухо, и под слабый визг отвёл его в сторону:
— Не дёргайся, жулябия...
— Пусти, буржуй, а то двину коленом куды страстно...
— Не дёргайся, баю... Стой мирно, не отыму ничего...
— А чё тады как сыскной цапаешь?
Авдей разжал пальцы, пацан отскочил и зажал ухо.
— Более не трону – знай не боись!.. И гоняться за тобою тоже не буду...
— Топеря ужо пымать надо? — язвит мальчишка, вот-вот готовый сорваться наутёк.
— Зовок на тебя есть кой? — спокойно спросил Авдей.
— Есть, да не про буржуйску честь... Зови Сверчок...
— Свистишь, поди, зычно? — усмехнулся Жердёв.
— По мне зычно и не зычно, отпустил и шагай в сторону...
— Лады... уйми свою прыть...
Дама расплатилась и бездумно сунула кошелёк в корзину. Провернувшись встречно дамочке, когда та отходила от лавки, Авдей ловко вытащил из её корзины кошель и спрятал в карман. Сверчок выпучил глаза, забыв про ухо:
— А я примыслил ты буржуй, али с легавок новых...
Авдей даже глазом не моргнул на слова мелкого жулика, лишь театрально упёрся в трость:
— Жулябию, што удят дурницу на Средном, ведаешь?
— Каво ведаю, таво не цапнуть, как меня!
— Непошто мне шпану без умыслу цапать, мне бы Шпора нужён... Сведёшь с бугром – рубль закуркуешь...
— И што мне с рубля того – всё одно Шныра отымет?
Авдей достал из кармана жилетки бронзовый рубль, протянул мальчишке. Сверчок помешкался, взял монету и снова отошёл.
— Хошь сам, хошь через Шныру намотай Шпоре, завтра в полдень будет ждать его Дрын в кабаке Сомова... Запомнил?
Сверчок покрутил монету, зажал в кулак:
— Передам... А не придёт – с меня мал оборот...
Авдей развернулся и пошёл прочь. Пробираясь сквозь поток людей, идущих на рынок, вышел на площадь перед торжищем, ищет взглядом дамочку, у которой вытащил кошель. Подметил её, догнал и, прихватив за локоток, остановил:
— Насилу догнал вас, барышня! Уж больно торопливо ходите, чуть с виду не упустил...
— Кто жа вы, любезный, и пошто я вам занадобилась? — опасливо отстранилась дамочка.
— Не пугайтесь, прошу вас, случился неприятный пассаж: некий оборванец вытащил из вашей корзиночки кошель...
Дамочка обеспокоилась, полезла проверять пропажу:
— Ой, аки же оныя? Што же мне маять-те терь?
— Теперь вам успокоиться бы надо, перевести дух и принять пропажу из рук в руки...
Авдей демонстративно полез во внутренний карман пиджака, достал сворованный кошелёк и протянул женщине.
— Ой, мой... Да аки жа оный у вас?
Фелисата сунула кошелёк обратно в корзинку к овощам.
— Покуда догнал да имущество ваше отнимал, глядь, вы ужо овощь всякую набрали да на выход подались...
— Благодарствую вам всем сердцем, любезный... Я чем-то терь обязана?
— Не хлопочите пусто, барышня... Мне сия услуга стоила ровным счётом ничего! Назовите лишь ваше имя?
— Фелисата...
— Одна удача идёт, другую за собою ведёт! Позвольте же, милая Фелисата, помочь вам корзиночки поднесть?
Дамочка настороженно передала Авдею корзинку, тот галантно предложил взяться под руку. Фелисада осмелилась, и пара пошла с площади к ближней улочке. Издали за действом наблюдал Сверчок, стоявший у входной арки рынка:
— Во даёт, марвихер! Поди, весь дом терь обнесёт?

***
Зоя Аркадьевна прошла недлинным коридором и вошла в дверь с табличкой «Архивъ». Вера Георгиевна и Туся на своих рабочих местах, в посетительской никого. Архивариус посмотрела поверх пенсне на посетителя:
— Зоя? Зоя Аркадьевна? Вы ли это, душечка?
Зоя подошла к решети:
— Определённо я, Вера Геровна! Здравствуйте!
Вера Георгиевна поднялась, подошла открыть дверцу:
— Здравствуйте! Давно... давно вы нас посещением нас не жаловали... Оно каким же поветрием вас сюда принесло?
— Вот знаю же, зла держать ко мне вам не за милу душу, а слова подобрали едкие... Али не вовремя – так пойду, на скамеечке пережду? — приняла к сердцу Зоя.
— Что вы, что вы, милейшая Зоя Аркадьевна... Видимо грубею в свете последних веяний, не замечаю как... Попустите слова мои, проходите смелее...
Вера Георгиевна открыла дверь, Зоя вошла, пожалась руками с подошедшей Таисией.
— Здоровьица вам, товарищ Высоковская!
— И тут неуместная церемония, товарищ Сухарева?.. — иронично заметила Зоя, — Даром по-женски, по-приятельски беседу начать: милочка... барышня... или душечка, право слово?
— Не серчайте, милая Зоя Аркадьевна, новый этикет требует и новых церемоний – в штанах посетитель, в подола;х, в лохмотьях ли, всё едино – товарищ!
— А как Веру Геровну в заступницы призову?
— Вера Геровна с невдавне тоже товарищ Граер! — вступилась архивариус, — Как бы срамно оное не звучало! Проходите за уголок, милочка, где мы чаи гоняем в неприсутственный час – там-то уж все мы барышни да непорочные душечки...

***
В дальнем углу основного зала архива подвешено вертикальное тряпичное панно с неброским фигурным орнаментом, за ним дверца в отдельное уютное помещение без окон, с картотечной шифоньеркой на несколько десятков выдвижных ящичков, столом с настольной лампой и со всей делопроизводственной атрибутикой, стулом и парой кресел.
Женщины вошли в помещение. Граер и Высоковская расселись в креслах, Туся присела на стул возле шкафчика.
— Какими судьбами к нам, милочка, позвольте спросить?
— По части делопроизводства в крайком была отправлена, да нужный человек отсутствует на месте... Вспомнила о вас, и дай-ка, примыслила, скоротаю часок душевной беседою?
— И вправь будет более пользительнее сие, чем на скамеечке... Сколь уж нам не пристало возможным повидаться?
— Да с полгода и минуло, коли слаживать на лёгком подсчёте... Если помимо меня свидеться не доводилось..., — наперёд Граер ответила Туся.
— Не довелось, сколь могу вспомнить. Быстро время пролетает..., — поддержала помощницу архивариус.
Зоя осмотрела убранство помещения, глазами пробежала по названиям ящичков. На верхних ящичках картотеки были прикреплены шрифтовые бирки с обозначениями полицейских уастков по городу и уездам нижегородской губернии:
КР;МЛЬ I, КР;МЛЬ II, РОЖД;СТВ;НСКЫЯ, МАКАРЬЕВСКЫЯ, АРДАТОВСКIЙ УЕЗДЪ, АРЗАМАССКIЙ УЕЗДЪ, БАЛАХНIНСКIЙ УЕЗДЪ, ВАСИЛЬСУРСКIЙ УЕЗДЪ, ГОРБАТОВСКIЙ УЕЗДЪ, КНЯГИНIНСКIЙ УЕЗДЪ, ЛУКОЯНОВСКIЙ УЕЗДЪ, МАКАРЬЕВСКIЙ УЕЗДЪ, С;М;НОВСКIЙ УЕЗДЪ, С;РГАЧСКIЙ УЕЗДЪ
Под каждым вертикальный ряд ящичков с бирками:
ДВОРЯНСТВО, ПОЧЁТНОЕ ГРАЖДАНСТВО, ДУХОВ;НСТВО, КУП;ЧЕСТВО, М;ЩАНСТВО, Ц;ХОВЫЕ, КР;СТЬЯНСТВО
— Никогда о подобном помещении ранее не ведала, да не гадала, что оные существуют..., — обронила Зоя.
— И сами мы были без письменного поручения не вхожи. В прежние годы сюда проникнуть, необходимо было иметь поручение не менее от столоначальника..., — разъяснила архивариус, Туся тут же не сдержалась:
— Упразднили формуляр Анны Андревны, коя заведовала сим, рассекретили, и нам в распоряжение передали...
Вера Георгиевна одарила Тусю строгим взглядом, дав понять, чтобы та не разбалтывала лишнего. Девушка осеклась.
— Какая-то напросто сокровенная тайность подвисла над вашим тайным архивом?
— И не прещайтесь, милочка... Под попчением жандармерии не всякое производство дел исходило въявь...
— Архив жандармерии изучен Верой Геровной до мелкой буковки, а оная картотека секретных осведомителей доступна была лишь одному должностному чину. А как рассеретили, так новых правил посещения и нет? — снова выпалила Туся.
Вера Георгиевна осуждающе помотала головой:
— Теперь это ярмо перевесили на нашу с Таисией шею...
— Вера Геровна, может нам перекусить чем, и чаёв заварить, покуда беседуете? — осознала девушка, — Вам, поди-ка, найдётся, о чём по-женски посплетничать? Поболе моего, поди, знай-знаетесь?

***
С наружной вывеской «КАБАКЪ СОМОВА А.А.» на первом этаже двухэтажного здания находился ресторан, выносивший на отгороженную веранду лёгкие летние столики. За одним из них устроился Авдей Жердёв. Курил трубку, читал газету «Нижагородскiй в;стнiкъ» и ехидно бормотал под нос:
— Реформу орфографии они затеяли, голодранцы...
Из окна верхнего этажа наблюдал работу официантов ресторатор Сомов. Присмотревшись к гостю, он вдруг признал в нём Жердёва и подослал к нему полового.
— Андрей Андреич нижайше просит вас пройти и отпотчевать в отдельном кабинете-с...
— В отдельном? Привечай тогда на две персоны, человек подойдёт, приглашение примем, там и уединимся... Андрей Андреичу поклон, отпотчуюсь – лично завизирую...
— Как прикажете-с...
Официант скрылся в зале, к столу нерешительно подсел и приветственно приподнял шляпу-котелок опрятно одетый гражданин лет тридцати – местный уголовный делец под прозвищем Шпора. Авдей посмотрел на него поверх газеты:
— Не кипиши, бродяга... Я это!.. С виду не признать – так хоть ухо навостри на знакомый голос...
— Тебя, Дрын, не распознать за отсутствием бороды..., — узнал собеседника Шпора, — Не скажу, што душевно рад, но зуб на тебя николе не точил...
— Вот и буде с акафестом... Пройдём в кабинетик червячка заморить? Дело незрящее обтолковать надоба имеется...
Собеседники перешли в отдельный кабинет, где накрыли им скромненький стол. Расселись, официант наполнил лафитники водкой, отставил графинчик, ждёт указаний.
— Всё, ступай вон, человек! Далее мы и без тебя управимся..., — отправил его Авдей.
— Слушаю-с... Как понадоблюсь – тяните колокольчик-с...
Уходя, официант обратил внимание на шнур вызывного колокола. Собеседники выпили и принялись закусывать.
— Сказывай, Дрын, пошто слепого гнал?
— Намотай Шныру, коли рупь у Сверчка отымет – кадык вырву..., — зашёл с малого Авдей.
— И без твоей опеки, поди-ка, порешаем?
— Я изрёк – ты просёк!
— Решим, не серчай понапрасну...
— А по кодле слепого гнал к оному: люди нужны проворные да духом крепшие! Паче с блатарей... Отсыплю седьем, тебе могу заслать персонально желтухой...
— Мортую, Дрын, ты с сопчинским Тузом надысь веретено крутил, а шпана у него покрепше моих будет?
— Крепше, слабее ли, а прежних стопарей в каземат причалили. Кого-то на шконцы, а Туза на топчан мертвецкий...
Шпора откинулся, случайно задев шнурок колокольчика, цыкнул, налил водки и поднял заупокойную:
— Хай земля ему мягше перинки будет!
— Хай будет! — поддержал Авдей, собеседники выпили.
Неожиданно в кабинет зашёл официант, едва открыл рот, Авдей его грубо прогнал:
— Пшёл вон! Не звали на туй, так и носа не суй!
Официант откланялся и безропотно удалился.
— Сопчино под руку подхватить за Туза знаешь, кто примеряется? — закусив, молвил Шпора.
— Покуда решают да под нового бугра прогнутся, дельце отвалится, а фарт не терпит промедлений... Сам с понятиями...
— Понятия имею, да без наводки впрок не разумею. Дело плёвое али со свечками до мокрухи?
— Награйка... А сухая, мокрая ли – кто же разумеет?
— Так тому быть..., — после недолгого раздумья ответил Шпора, — Найду тебе с полдюжины стопарей...
— На шарапе проверенных, али отмазаться лишь?
— Людей подберу верных, бодаться с тобою потом не хочу... За куши изволь с ними мортовать, маржу малую на общий котёл зашли желтухой... Бумаге нонче веры нет...

***
По останицам давно перегоревшего и заброшенного дома пробирается Сверчок. Крыша и потолок худые, пол провален. В уцелевшем подвале собирался притон малолетних беспризорников от девяти до тринадцати лет на вид.
Горит костерок, в нём печётся картофель, на камнях стоит, греется мятый чайник. Возле огня кружочком привалились пятеро оборванцев, кто-то из беспризорников жуёт хлеб, играют с котёнком, смотрят на огонь.
— Зырю, а франт со своею расфуфырей намеряет в фотосалон... Корзинки без присмотра оставили покамест полотно-те задне выбирали, а Жжёный такого разве упустит? — рассказывает беспризорник по кличке Жжёный.
— Упустил, знать, тетеря... коль без хавчика пришёл..., — ехидничает Плакса, — И табак весь кончился...
— Вот и дуля тебе, Плакса... Цельную корзинку с-под носу ротозея уволок. Там хлеба всякие и колбасы лежали... А Шныра просёк – за шкирку хватил и душу чуть не вытряс... Всю провизию отобрал, сука...
— Мимо Шныры харчеваться себе дороже...
— Коврижку вот только и сунул в руки...
— Не было бы картохи заныкано, опять бы живот крутило..., — влез в разговор беспризорник Обморок.
— Нам картоха хлеб да соль – пузо набил и на бок изволь! — обсмеял Шляпа.
— Можа Сверчок што пожевать принесёт... он у нас жульбан фартовый..., — обнадёжил Плакса.
Вскоре в подвале появлился Сверчок с котомкой на перевязи, беспризорники ожидаемо оживились.
— Налетай, шпана бездомная! Пировать будем! — хвастливо сбросил котомку Сверчок. Набежали оборванцы, Сверчок достао из котомки продукты, табаки и прочее, раздаёт: — Консерву в общий котёл, колбасу да пряники на стол! Есть ишшо весового табачка полфунта да конфет кулёк!
— Аки жа ты впомиму Шныры-те смогнул? — удивился Жжёный.
— Шныру кулак под нос сунули, наказали абы Сверчка не трепал..., — хвастливо ответил Сверчок.
— Я жа баял – фартовый! — умилился Плакса.
— Обморок, ставь-ка котелок на огонь, ячменку варевать будем! Будет нам чем живот набить...
Пацаны быстро соорудили столик из ящика и газетёнки, кто-то уже грызёт пряник, кто-то закуривает самокрутку.
Обморок поставил на огонь котелок с водой:
— Шляпа, разныкай крупчатку... сварим и под консерву в самый прок!
Шляпа распотрошил куль и засыпал перловку в кипящую в котелке воду:
— Товь ложки, робяты... Экой каши вы век не ёдывали...
И вот уже сидят беспризорники кружком, с удовольствием едят кашу из котелка и прочий харч.
— Шныра отобрал, что фармазон поднёс, — рассказывает Сверчок, — Потом сам жа сцапал меня на рынке, мутузить будет, думал, а он прежнее вернул... Да ишшо с возроком...
— С возроком? Ври да не завирайся! — не верит Жжёный, — От Шныры тока шлепка и дождёшься...

Глава II
Элегантно разодетая Туся подходит по улице к зданию с вывеской «НIЖАГОРОДСКIЙ ГУБ;РНСКIЙ ГЛАВПОЧТАМТЪ», несёт пару запечатанных почтовых пакетов. С другой стороны улицы к почтамту подходит Авдей Жердёв – элегантно одетый горожанин с тростью. Засмотревшись, Туся поднялась на приступок. Некий гражданин, выходящий из здания, резко распахнул дверь и отошёл не оборачиваясь. Едва не зашибленную дверью девушку придержал Авдей, после чего подобрал оброненные ею пакеты, подал и учтиво открыл перед ней дверь.
— Осторожнее надо быть, сударыня, и во-перёд глазками зыркать, когда к закрытым дверям подходите...
— Благодарю вас, милейший..., — немного смущённая девушка взяла пакеты и вошла в двери.

***
Внутри главпочтамта достаточно просторный и не людный посетительский зал, вмещавший витрину с полукруглыми окошками к обращениям посетителей заведения. «Справочный столъ», «т;л;графъ», «т;л;фонъ» безлюдные, Таисия остановилась у окошка с надписью «прiямъ корр;спонд;нцiи».
Работница из окна приёма подала девушке марки:
— Вот вам марки нового образца...
— Благодарю, барышня...
— Две марки наклеить к пакету на московский адрес, четыре на бандероль до Санкт-Петербурга...
Туся взяла марки, склянку клея, казённую кисточку, отошла в сторонку и стоит, прилежно приклеивает марки. Вслед за Тусей к окну «выдача корр;спонд;нцiи» подошёл Авдей и обратился к работнице почтампта:
— Барышня, пожалуйста, проверьте ячейку до востребования на имя Жердёв Авдей Семёныч...
— Ожидайте, пожалуйста...
Туся, услышав знакомое имя, оторопела на недолгий миг, потом одёрнулась, испачкав пальцы клеем. Авдей заметил это, достал и протянул девушке свой платок.
— Возьмите, сударыня, и прошу вас отседни быть аккуратнее... Платочек мой можете оставить себе...
Туся смущённо опустила глаза, благодарственно кивнула и взялась оттирать пальцы от клея.
— Корреспонденции на Жердёва не поступало! — доложила работница, — Ждите, товарищ, вам вне сомнения пишут...
Авдей недовольно цыкнул и направился на выход. Туся засуетилась, сунула недоклеенные пакеты в окошко:
— Барышня, будьте добры, присмотрите за отправлением. Мне надлежит срочно отлучиться, внедолге обернусь и всю корреспонденцию отправлю враз...

***
Выйдя наружу, Туся осмотрелась по сторонам, подметила Жердёва и осторожными перебежками двинулась за ним следить. Авдей поманил извозчика на пролётке, стоявшей у обочины, и когда подкатил экипаж, дал команду:
— Вези на Лапшиху, а там укажу куды повернуть...
Туся, подсела в другое ландо, ждущее своего седока:
— Трогай, голубчик, вон за тою повозкой... Да держись-ка поодаль, прошу тебя, любезный...
— Красотка кавалера стережёт? — улыбнулся извозчик
— Двойная монета, коль кавалера не упустишь...

***
Бывший пустоватый кабинет Чадаева теперь представал уже обустроенным, заведовал им следователь Коптев. Сейчас он сидел за столом, читал бумаги, Зоя печатала на машинке. В некий момент Зоя пристально всмотрелась в листок на столе, с которого печатала текст:
— Ну и рукописание у вас, Олег Владимирович...
— Зоя Аркадьевна, не забудьте добавить, дознание по делу завершено седьмого дня июля 1918 года... Отразите также должность и полное моё имя...
— Сие-то не забуду... Да распознать бы, что за слово такое под вашей рукою начертано?
Коптев, расправив плечи, потянул руки в стороны, не поленился подойти. Зоя развернула лист и ткнула пальцем.
— Вот... А лучше озвучьте предложение...
Коптев взял лист в руки, вернулся к своему столу, среди бумаг откопал пенсне, надел на нос и вчитался.
— Сие непонятное выражение я выписал из технического словосборника, а не понятое вами слово – акселератор...
— Что же оное значит, позвольте осведомиться?
— Как бы вам объяснить, не вдаваясь, так сказать во глубины технической мысли? Может ассоциировать?
— Как вам будет удобнее, а мне понятнее...
— Хм... Ну, тогда так: будучи прекрасной наездницей, вы хорошо знаете, что побудит кобылу под вами перейти с сонного аллюра на рысь, а то и убежать в галоп?
— Пришпорю обок да кнутом прижгу, что же боле?
— Во-от..., — откинулся следователь на спинку стула, — А в технически реализованных движителях, знаемыми нами не иначе как автомобиль, так же исполнено устройство, побуждающее ускорение движения... Оно и называется акселератор...
— Работать с вами, поштенный Олег Владимирович, приятно и крайне познавательно..., — удовлетворилась Зоя, — Кто бы мог менее замысловато объяснить, что к ускорению автомобиля необходимо пришпорить акселератор?
— Нет, милейшая Зоя Аркадьевна! Шпора для кобылы это сравнимо, понимаю, как акселератор для автомобиля...

***
К кабинету с крашенной через трафарет табличкой «Дознават;ль Копт;въ О. В.» подходят Михей, Лещёв и Крысоеда. Едва Михей тронул дверную ручку, их троицу окликнул Чадаев, неожиданно возникший с тощим портфелем в руках.
— Сухарев, обожди чуток!
Все трое обернулись и, увидев комиссара, обрадовались.
— Товарищ Ким, вот уж кого не чаяли!
— Месяца два, а то и три к нам не наведывались?
Чадаев подошёл, пожимают руки.
— По делу али иная надоба? — спросил Крысоеда.
— По делу да делу удельному, товарищ Крысоеда... Здравствуйте, друзья мои!
Михей с Лещёвым переглянулись и хихикнули.
— Был Крысоеда, да вышел... Топерича, товарищ Ким, зовусь я Константин Весторев..., — представился товарищ.
— Оборот, однако...
— Пошлинку уплатил, объявление о смене имени пропечатал в «Рабоче-крестьянском листке», волю свою, стало быть, узаконил по чину... Отчество оставил прежнее...
— Всё правильно, отца не поменяешь, но... Так как ты являешься сотрудником вновь созданного органа правопорядка, обязываю тебя зарегистрироваться в ОЗБиР...
— Обязуюсь, товарищ Ким...
— Да уж! Долгих часов сие новоявленное мероприятие не отымет! — саркастично усмехнулся Михей.
— В честь какого-то деятеля или произвольно подобрал?
— Постоянный, знай, ВЕрный СТОронник РЕВолюции! — усиливая выговор на первых слогах имени, встрял Лещёв.
— Пришёл к тому идейно, буду честен, — продолжил Весторев, — Человек я был никто, именовали, как и в деревнях не именуют нонче, в милицию поступил паче случайно, а внимаю топерича, што вполонь пригодился... Да и лекции политпросвета в нашей коммунистической ячейке даром не прошли...
Чадаев повторно пожал руку Вестореву:
— Похвально, Константин... Весторев... Литературу читаешь, политику нашей партии принимаешь?
— Што не внимаю, друзья и товарищи с революционного кружка поясняют...
— Похвально-похвально! — удовлетворился Чадаев, — Вы к Коптеву, друзья мои? Передайте, засвидетельствую визитом, лишь переговорю с вашим новым начальством...

***
Коптев за столом, Зоя за своим, Лещёв и Весторев на скамьях, сделанных Михеем, Михей удобно расположился в единственном кресле. Оперативники поцеживают горячий чай.
— Зоенька, как только господа..., — Коптев замялся на секунду, и слегка насмешливо артикулируя, объяснился больше для себя: — Не господа, а ...товарищи... Слово всуе обыкновенное, а в свете мировых событий язык немеет...
— Привыкните, Олег Владимирович..., — поцеживает чай женщина, — Во-первыя я тоже язык ломала, забывалась не раз, а не заметила, как свыклась уже...
— Соглашусь с вами, милочка. Организация человеческого порою разума столь же таинственна, сколь открыта ко всякой нелепой реальности. На протяжении долгой жизни привык к одному обращению, и трудно от сего отвыкнуть...
— Што ж вы, товарищ Коптев, находите нелепого в обращении товарищ? — подметил Лещёв.
— Вполне лепо, мне и вовсе отрадно зваться товарищем... Сразу как руку дружескую чую?.. — ответил Весторев.
— Во всём нужен опыт, молодые люди, даже в лексике...
— Говорить учиться надо? — переспросил Лещёв.
— Не просто говорить, а прежде думать, что говоришь, да поуместно ли? В ваши молодые годы любое новшество принимается на всяк, но представьте человека, более полувека делившего людей по сословиям, да по типу занятий?
— Как же познать в двадцать лет, какие бесы будут одолевать в пятьдесят?
— Никак – тут вы правы! — снисходительно ответил Коптев, — Не берите во внимание моё, как вы поумствовали, бесовство, друзья мои, ибо не вкладывал я в свои интонации злого умысла...
— Двадцать лет..., — мечтательно пробормотала Зоя.
— Податливы вы на чужое словцо, Олег Владимирович, к своему жа дуро;м лестны..., — заметил Михей, — Звиняйте, коли обидел, я тоже без умыслу сболтнул...
— Ну и ладно, и вы тогда не заостряйте... Так вот, Зоя, как только товарищи из группы оперативного сыска составят реляции в письменном виде, отпечатайте в двух экземплярах под копировальную бумагу и с подписью вложите в дело...
— Сделаю, Олег Владимирович...
— А вы, товарищи, возьмите себе в привычку отписывать результаты сыска сразу на бумагу... Даже не будь на месте Зои Аркадьевны, донесение на моём столе должно лежать своевременно... Прошу не отступать от этих правил...
— Вот и вы можете же выговаривать, покуда не задумываетесь? — иронично подметила женщина. Коптев усмехнулся.
В кабинет вошёл Чадаев:
— Здравствуйте, товарищи! Гостей незваных ждёте?
— Аким Кузьмич, какими судьбами? — в унисон обрадовались Коптев с Зоей, после чего Коптев договорил один:
— Проходите, друг мой, всегда рады...
— Садитесь, товарищ Ким, мягше тут, и уютнее..., — встал с кресла Михей и пересел на одну из лавок.
Чадаев сел в кресло, осмотрел кабинет:
— Не узнать! Откуда разжились, коль не секрет?
— Олег Владимирович содействовал..., — ответила Зоя.
— Секрета тут нет, друг мой. Присмотрелся к народишку, поспрашивал, нашёл бывшего приставного по хозяйственным поручениям и примитивно пригрозил...
Чадаев открыл рот что-то сказать, но Коптев продолжил:
— Не вернёшь-де, говорю, что вывез в сутолоке прошлых событий, представлю воровством и выпишу тебе законную путёвку на долгую зимовку...
— Вы бы видели, с коим рвением тот гонял свой тарантас сюда-обратно! — усмехнулась женщина, — В два дня кабинеты обставил, да привирал слезливо, что, увозил-де на сбережение, абы чужие не потаскали...
— Своим, знай, таскать можно? — сыронизировал Чадаев.
— Ах, оставим его! — ответил Коптев, — Коли засел в нём преступный помысел – проявится... А проявится – изобличим и суду предадим законному...
— Вам решать, а побеседовать следует... Первостепенная наша задача не изобличать по факту содеянного, но упреждать до свершения преступления...
— Упреждать? — в сердцах выпалила Зоя, — Обернитесь же – преступность всюду... Сильный отбирает у слабого, зажиточные обдирают бедных, духовенство и то о приличиях забыло, и что ни сборище, то банда!
Чадаев почти поддался спору, но взял себя в руки. А женщина продолжила обличать:
— Анархисты, монархисты, красноштанники, белопогонники, черносотенцы, если не губили бы друг друга – маскарад притворный, по-иному не сказать? Неожиданные перестрелки, стычки, обыски, облавы, повальные аресты – просто трепет, ей богу! Голова аж кругом идёт!
— Обстановка тяжелейшая, Зоя, а паниковать не время и бессмысленно, — выдержав паузу, спокойно ответил Чадаев, — Каждый человек в свою сторону норовит, но к власти примеряется, и это неизживно. Крестьянство и рабочий класс по большему счёту всё же наши сторонники... Вытянем...
— Не надорваться бы, Аким Кузьмич...
Иронию Зои Чадаев оставил без внимания, развернулся и обратился к оперативникам:
— Товарищи, не могли бы вы оставить нас наедине с Олегом Владимировичем?
— Вот-вот! Самое время донесения оформить..., — нашёлся Коптев, — Возьмите бумагу, и оформите в письменном виде всё, что накопали за день...
— И мне выйти, Аким Кузьмич? — удивилась Зоя.
— Будьте любезны, Зоя...
Чадаев достал денежную купюру, протянул Зое:
— Дойдите до калашного ряда на Средном... Прикупите к чаю чего-нибудь послаще, пожалуйста...
— Так чего же? Накажите, что желаете испотчевать, а то ведь экономка из меня никудышная?
— Можно пряников на всех..., — непонятно ответил Чадаев, — Тут недалече за углом Дементьев держит хлебную лавку, подберёте что-нибудь? А Михея пустим с вами погулять...
— У Дементьева скудновато нонче, — посетовала Зоя, — А оберёшься – так всюду неурядица? Дожили, называется!..
Михей театрально подал Зое руку, подогнутую в локте:
— Найдём, что выбрать... Разрешите-ка сопровождать вас, милая Зоя Аркадьевна, хоть за сластями, хоть за пряниками?
— Если не более, чем под ручку да под зонтиком – я к вашим услугам, любезный Михей Яковлевич! — подыграла ему Высоковская. — Пойдёмте-ка, сходим мы лучше на Средной...

***
В кабине остались Коптев и Чадаев.
— Не досаждают подчинённые? Без мелочей, я был всеми примирительно доволен..., — спросил Чадаев.
— Молодёжь, она во все времена необузданная! А Высоковская хоть и остра на язык, но умна и в трудах прилежна... Да на всём нашем участке бранить особо некого...
— Так уж и некого?
— Кто более прозорлив, тому оперативный сыск, иные к бумагомаранию пригожесть показывают...
— Отрадно слышать... Думка лишь не даёт покоя, что не был распознан предатель, что сведения разбалтывал...
— Распознаем, дайте время... Аким Кузьмич, раз изволили всех разогнать, то не просто же пришли о людях справиться да сластей откушать – так понимаю?
— Верно... Но перейдём к делу: сообщаю, нашему губкому предложено организовать Чрезвычайную Комиссию – губЧК, а я как уполномоенный от комиссии направлен заниматься бандитизмом и всякой контрреволюцией...
— Вот уж не подумать, что создаваемая вами ГубЧК бандитствовать призвана, и строить козни своей же революции?
— Да... Извините... Конечно, борьбой с контрреволюцией и неприкрытым саботажем..., — поправился Чадаев.
— А прикрытый саботаж, стало быть, никакой борьбы не возымеет? Помимо делопроизводства пустим? — насмешливо сощерился Коптев, — Сегодня я уже попал впросак со словесами – ну, да будет к пустому придираться, опустим споры...
Чадаев сделал паузу на словах Коптева и продолжил:
— На данный момент я привлечён к расследованию грабежей на водном транспорте. Последнее время под разграбление стали попадать торговые суда, буксируемые по Волге, а то и попросту уводятся целые баржи с товаром...
— Пираты на Волге, встарь их кличели ушкуями – достаточно необычайное явление в наши дни, не правда ли?
— Правда – ушкуйничают с размахом..., — Чадаев открыл портфель и достал папку уголовного дела, — А привело следующее: недавними днями мы устроили засаду на барже, разгромили одну шайку и задержали пару налётчиков... На допросах было произнесено мимо прочего прозвище Дрын...
— Объявился, значит, душегуб? — несколько даже обрадовался Коптев, — А я со всем следственным оптимизмом полагал, что злодей на дно до поры залёг, или за границу не преминул отбыть... Позволите ознакомиться?
Чадаев передал папку, Коптев начал развязывать тесьму.
— Мимо прочего, имею личные свидетельства и подробно опишу вам место сбора нудистов на Телячьей протоке... Нежданно-негаданно, а побывать пришлось...
— Коим смущение обещали оставить?
— Оным самым...
— Эх, жаль не могу предложить вам кофею с коньячком! Для полноты и плодотворности беседы...

***
Экипаж с Авдеем Жердёвым подъехал к неприметной избе в уличном ряду, где обитали Прохор Малов со своею Маней.
Авдей вышел, прошёл сразу к крыльцу, торкнул входную дверь – закрыто. Обернулся к извозчику:
— Обождёшь... Монетой не обижу...
— За монетку штой-та не постоять? — ослабил удила извозчик, — Правда, Маруся – постоим-пофырчим?
Кобыла фыркнула и утвердительно мотнула головой.
Авдей усмехнулся, перешёл и тростью постучал по оконному стеклу. Раздвинулась занавеска, выглянула Маня.
— Помнишь ли меня?
Женщина открыла окно и наполовину высунулась.
— Помнишь ли меня? — повторил Авдей.
— Чай, не припомню, поштенный...
— Зови в дом, баба – растолкую, вскую жалую...
— Чай, проходьте, коль без злого умысла...
Авдей вошёл в горницу, осмотрелся по углам и подсел без приглашения к столу. Маня, заметно, что беременная, покопошилась в буфете, достала чашки с блюдцами:
— Чаю откушаете, поштенный?
— Можно и чаю... Маня – Мария, али по-иному именуют?
— Марья отроду... Откель жа имецо моё прознали? Чай, не именовалась я докуды?
Маня поставила чашки на стол, сама присела напротив.
— Зимою было, визировал, пока Прохора не сгрудили...
— Ай ба... Тот ли вы бородач, што в шубе лисьей?
— Вспомнила – лады! Доверие будет не излишне...
— Проше-то моему четыре полные годины крепости присудили..., — заскулила Маня.
— Не ной, Марья... Прохор меня самолично прислал...
— Как жа оно? С самой тюрьмы? — удивилась женщина.
— Прохор с тюрьмы бежал как второго дня – счастливый случай подвернулся, и доселе ото всех хоронится...
— Ай ба... Домой-те што жа?
— Дурья голова – домой не жди, або тут же обратно сцапают... А передать тебе велено вот что: с блатарями хороводить Прохор отныне зарёкся... Хочет имя сменить, дом откупить новый, подале отсюда, и тебя к себе хозяйкой забрать...
Из отгороженного занавесью закутка донеслись шорохи.
— И старуху готов приютить, — Авдей кивнул на закуток, — Ей, мол, место в новом доме тоже найдётся...
— Чай, не далее, как вот уже и сорочины минули, померла она от чумы лёгошной – писала жа яму в письме?
— Царствие ей небесное..., — окстился гость, — Не дошла, знать, мулька твоя? Ещё Прохор велел забрать тайный заклад...
— Што у бани прикопан, што ли?
— Верно, хоть и таил его Прохор от лихого глазу, а понимал, что проведаешь...
— Чай, не особо-те он и таился?
— Не суть... но тебе велел ждать весточку с оказией... Как исполнит задумки – сам прибудет...

***
Довольный лицом Авдей Жердёв вышел из избы Прохора Малова, держа в руке большой пыльный саквояж. Сел в экипаж, поклажу бросил на сиденье возле себя.
— Куды изволите, любезный? — обернулся извозчик.
— Пофырчали? — усмехнулся Авдей.
Лошадь протяжно фыркула и кивнула словно бы в ответ.
— Сию минуту поезжай-ка, милая, на Осыпную! — попросил седок кобылу, экипаж тронулся. Авдей тряхнул пыль с саквояжа и помрачнел: — Саквояжик-то, что Ольге Дмитревне моей передан, похож? Фикса сфармазонил? Кончу падлу...

***
Чадаев продолжал рассказ, Коптев посматривал дело:
— Не взыщите за мою навязчивость, Аким Кузьмич, как же вы на пляжик-то нудистский попасть изволили?
— Так дело дурное не хитрое! — ухмыльнулся Чадаев.
— А вот не скажите! Дурные дела иногда так хитро свиты – без полного погружения ума бывает не распутать их?..
— Так вот... Стащили мёртвых на барочку, связали живых, едва толкнулись от буксира, а один из налётчиков вскакивает, бодает меня лбом, и мы оба кунаемся за борт...

***
Моторная барка налётчиков, перенятая группой захвата, отчаливает от буксира. На барке три мертвеца, возле сидят три связанных налётчика – следят за ними Чадаев и два чекиста, ещё один чекист на рубке с капитаном. В какой-то момент один из связанных вскакивает и лбом выталкивает Чадаева за борт. Притом вываливается за ним и сам. Кинули спасательный круг, Чадаев подплыл, держится за круг, крутит в стороны головой, но на поверхности воды налётчика не видит.
Чекист, что на рубке повыше, замечает беглеца:
— Товарищ Ким, вона же он... к острову выгребает...
— Я за ним...
Бандит добрался до берега и вскачь как испуганная лань скрылся в высоком кустарнике. Доплыв, Чадаев вышел на берег, достал наган из кобуры и пустился в погоню. Пробирается сквозь непроходимые заросли, стоит, вслушивается и продолжает погоню, направляясь на гомон услышанных им человеческих голосов. Пробежав пару десятков метров, Чадаев внезапно выскакивает на песчаный пляж вокруг заводи.

***
В заводи покачиваются на волнах моторные барки, пляж обустроен грибками, навесами и лежаками. На них и просто на подстилках загорают нудисты разного возраста. На появление сначала вооружённого налётчика, а за ним Чадаева, по пляжу разнеслось негодование встревоженных загорающих. Одна из возрастных нудисток, пребывавшая в окружении двух моложавых мужчин, достаточно громко фыркнула на чекиста:
— Никак и с новыми властями продолжатся облавы?
Нудист, стоявший рядом, театрально развёл руками:
— А с нас и взять-то нонче нечего, окромя загара?
От этой шутки многие, кто был поблизости, сменили гнев на милость и громко захохотали.
— Хоть прикрылись бы чем, соромники? — не находя ответа на шутку, укорил Чадаев.
Некая нудистка лет сорока наоборот скинула с себя полупрозрачную накидку и смутила самого чекиста:
— Для нашего вполне пристойного общества соромником являетесь именно вы, любезный...

***
Чадаев в азарте рассказа, Коптев по-старчески хихикает:
— И правда, знать, не ведомо соромникам смущение?
— Кое смущение, коли бранились на чём свет стоит, а не уйди я вовремя, так закидали бы обутками...
— Ну, а бандита-то вам выдали? Или раздели под своего?
— Налётчика я быстро взял на мушку, когда тот пытался запустить мотор на одной из барок... На ней, собственно, я тогда и своих догнал...

Глава  III
Веселье в кабинете Коптева погасила вбежавшая Туся:
— Олег Владимирович, я Жердёва по случаю выследила...
— Оборот, однако! — отбросил смех Чадаев.
Туся перевела дух и только сейчас заметила Чадаева:
— Аким Кузьмич, и вы тут – как же вы вовремя!
— Здравствуй, Таисия Акифиевна! Узнаю-узнаю неугасаемый ваш пыл... Жердёва выследила, толкуешь? Перед участком стоит автомобиль, выходи на улицу и ожидай возле него, — распорядился Чадаев и обернулся к Коптеву:
— Такого шанса упускать никак нельзя, Олег Владимирович! Забираю Лещёва с Крысоедой и немедленно выезжаем...
— Весторевым! — поправил Коптев, — Во пользу дела не посмею перечить – удачи вам, друг мой!

***
На площади перед участком милиции стоит легковой автомобиль с открытым верхом. Рядом беспокойно переминается Туся. Из участка вышел проводить Коптев, за ним следом почти сразу же появились Чадаев с оперативниками.
— Ну, что, товарищи, по коням! — командует Чадаев, — Таисия, присаживайся вперёд, а наши места будут сзади...
Туся удобно расположилась на переднем сиденье, шофер Федот завёл мотор:
— Куды едем, товарищ Ким?
— Поезжай мимо Дома Труда, голубчик, возле него поворачивай на Лапшиху... А там укажу, куды дале..., — наперёд Чадаева объяснила Туся.
Сию минуту из-за угла выходят Зоя под ручку с Михеем, весело что-то обсуждают, Михей несёт котомку.
— Вот ведь како получается? — сыронизировала Туся. — Мы бандитов ловим, а оне под ручку притираются, эко ли?..
— Сухарев, пряники отменяются – прыгай к нам, обидчика твоего едем брать! — скомандовал комиссар. Михей увидел в машине жену и подошёл сразу к ней, оставив Зою.
— Туся? А ты тут как?
— Бандита вот ловить собираюсь, пока приставленные к тому люди променадом заняты! — нарочно громче, чтобы уколоть и Зою, высказалась Туся. Зоя укололась и съехидничала:
— А что же нам, молодым да вдовствующим кавалера бы не прикадрить?
— Не вздорьте, барышни! — среагировал Коптев, — Не хватало нам ещё кулачных боёв? А вам, Аким Кузьмич, напомню: сколь верно прослеживается в материалах дела, в Лапшихе проживал, пока не был обезврежен, не иной как Прохор Малов. Михей проводил в его доме обыск, помните ли?
— Михей, адрес Малова помнишь? — переспросил Чадаев.
— Как на духу, товарищ Ким!
— Изучив личность Жердёва, думаю днесь, наведаться он решил по тому же адресу, а вот на;што – дознаваться придётся вам, — добавил Коптев, открыл дверцу и подал руку Тусе: — Негоже милой барышне в неженском действе участие принимать... Товарищи управятся, а вы, надеюсь, обскажете нам с Зоей перипетии вашего столь пользительного сыскного опыта...
— Заодно и чаю откушаем... Не зря же ходили? — дружелюбно поддержала Зоя.
Туся вышла из машины, Михей сел на переднее сиденье и подал Зое котомку:
— Заберите котомку, Зоя Аркадьевна, а то лишу вас объяснительной беседы под баранки с пряниками...
Автомобиль тронулся и свернул уже за угол, Коптев прихватил женщин под ручки и все направились в участок.

***
Полным ходом идёт осмотр избы Малова. В горнице Михей, Чадаев и Марья. Женщина сидит за столом, вся в слезах, вытирает глаза платком. Входят Лещёв и Весторев:
— Вчисть всё подобрал, товарищ Ким...
— Поганой тряпки не оставил...
— Того следовало ожидать... Прав был Коптев..., — Чадаев выдержал паузу, пребывая в раздумьях, и обратился к Марье: — Другие тайники или закладки, кои можешь показать, у Прохора твоего имеются?
— И на сей не мыслила, што там кожана сума прикопана... Проша мой скрытничал ото всех, дружков своих опасался...
— Ждите в машине, мы здесь уже заканчиваем..., — скомандовал комиссар оперативникам, Лещёв и Весторев вышли из избы. Чадаев продолжил разговор с Марьей:
— О побеге Прохора Малова гость ваш сознательно врал, ибо пришёл с преступным умыслом, Марья Ильинишна...
— А вы поддались на ухищрения этого проходимца и указали по доверию..., — вступился Михей. Марья всхлипнула:
— Как жа без доверия, коли Проша привечал, стол делил с ним и худого не молвил?
— Вы, Марья Ильинишна, женщина, как понимаю, порядочная, о Прохоре многого не ведаете..., — утешил комиссар.
— Душегубец он! — не сдержался Сухарев, — Отца моего без сожаления ножичком кольнул, до смерти порезал...
Маня снова всхлипнула и заныла.
— Забудьте его! — упредил Чадаев, — Малова осудили за доказанные кражи и хулиганства, а изловим сегодняшнего вашего визитёра – много нового откроется...
— Чай, как сему верить-те, коли жульства не замечала? И дажа руку на меня Проша ни враз не поднял?
— Скрывал, значит, архиумело... Живите честно, но если ничего не держит, уезжайте-ка отсюда подальше...
— Так люблю же я Прошу... Дитё его под сердцем ношу...
— Тем более съезжайте! — отрезал комиссар, — Примера плохого чтобы дитю вашему не было...

***
Вечереет. От угла здания милицейского участка вырулил автомобиль с Чадаевым и милиционерами. Оперативники спешились, ждут Чадаева, дающего последние указания шоферу:
— Меня не жди... Машину отгонишь в гараж, и на сегодня будь свободен... С утра подашь как обычно...
— Уразумел... Нам не привыкать...
Чадаев попрощался, вышел, машина отъехала.
— Лещёв и Крысоеда... Стоп, отбой – Весторев... Если нету у вас присутственных дел, можете тоже быть свободными...
— Коптев обязывает любые сведения сразу в бумагу записывать..., — напомнил Лещёв.
— Идите по домом, замолвлю о вас... Завтра отпишитесь...
— Ну, тады пойдём? — переспросил Весторев и, распрощавшись, оперативники ушли. Чадаев приостановил Михея:
— А ты, Михей, задержись на пару слов...
— Донесение надобно составить, так тоже с утра составлю? Туся, поди, истревожилась вся?
— Олег Владимирович объяснил ей всё, надеюсь... С тобою и с Коптевым кое-что иное надо уладить...

***
Чадаев и Михей заходят в кабинет, Коптев над бумагами.
— Проходите, друзья мои! — оживился Коптев, — Как обстоят дела с поимкой Жердёва? Умствую, опоздали?
— Обманул на доверии хозяйку, прибрал, что Малов притаил, да и отбыл, довольствуясь..., — с порога сообщил Чадаев.
— А нам и не на разум было при прошлом обыске огород за баней копать..., — оправдался Сухарев.
— Досадно, что улики упущены, хотя так случается чаще желаемого... Барышни разошлись... А я по вашей просьбе, Аким Кузьмич, изволил задержаться и вникнуть в записи...
Чадаев сел в кресло, Михей на лавку.
— Дела о краже провианта, Олег Владимирович, сами понимаете – важность имеют особую! В губисполкоме озабочены грабежами судов Судоходного общества Волга, и прочих судоходных компаний, потому требуют подключить к выявлению преступников лучшие умы и направить все ресурсы...
— Приятно сознавать, что мой умственный труд почитается наравне с лучшими..., — умилился Коптев.
— А я тады с коего бока припёка? — не понял Михей.
— Ты, Михей Яковлевич, будешь введён под особый мандат вновь создаваемой губЧК...
— Что такое губЧК? И за што мне оное доверие выпало?
— Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем! Поступишь под моё поручение. Правда, нас всего-то пока два бойца в три ряда... Твоё нонешнее начальство оповещено, завтра прибудешь ко мне в кремль... Здание бывшего военного госпиталя – знаешь?
— Знаю...
— Всё, будь здоров... А нам с Олегом Владимировичем ещё предстоит поработать...
Михей распрощался и вышел из кабинета.
— Лишний раз напоминать о вашем служебном табеле не ко времени и будет непростительно глупо... Поэтому участие в оном деле, дорогой Олег Владимирович, должно остаться тайным... ГубЧК раскрыло заговорщиков, ударной силой коих являлись бывшие чины, студенты, кадеты... и даже духовенство!

***
В гостиной дома Сухаревых под вечер за круглым столом гоняют чаи Михей, Туся и Анна. На комоде фотокарточка Евдокии Филипповны, перед ней горит поминальная лампадка.
— Как же так, Миша? — укоряет Туся, — Сорочины завтра Евдокии Филипповне, а ты и отпроситься не смог?
— Обязательно отпрошусь, но указанию Чадаева явиться к нему с утра не посмел перечить...
— Отпустют подобру, коли сердобольны люди там... Мать всё жа? — Анна как всегда пребывала в спокойствии.
— Вот и я мыслил... Поминальну будем ставить в улицу?
— Аки жа иныче? Да и печева куплены, деньги уплачены?
— Неприсутственный день на службе выхлопотала, управимся..., — сообщает Туся, — На стол наварю с утра пораньше, а всякой пивы в нашем погребке в избытке... Квас-те настоян?
— На ржанке..., — подтвердил Михей, — В утро вёдерный жбанчик подыму, а ко сбитню ввечеру припасу..., — Ещё пробовал на толокняном овсе ботварить, да не закисло доселе...
— Тётушки помогут, — прихлёбывает Анна, — Да немногие нонче на поминки-те сходются... чумы лёгошной опасаются – она, бают, дыханием напускается...
— Так что же тады людям-те – на волю вовсе не ходить?
— Не знай, а в госпитале велят тряпишны повязки на нос вешать и грязноты с-под ногтей чаще вымыливать...
На недолгие секунды в воздухе повисла тишина.
— Что скажу тебе, Миша. Маюсь, что не сообщила об этом Олегу Владимирычу, — повинно сообщает Туся, — Карета, на коей душегуба следила, знакома мне въявь лисою приметной. Облучок скородумовский, а кибитка иная прилажена...
— Вот оно как... Извозчика опознать сможешь?
— Опознаю... И облучок, да и спицы неповадно опаянные. Их Гаранька сломал по неуклюжести...
— Помянуем завтра маменьку, а взаполдень если управимся – к Олегу Владимирычу вместе наведаемся...

***
Коптев прошёл под аркой «СР;ДНОЙ РЫНОКЪ». Заметил ватагу беспризорников. Мальчишки разошлись, в людском потоке навстречу Коптеву движется Сверчок, высматривая ротозеев. Коптев остановился, дождался Сверчка:
— Молодой человек, будьте добры, уделите-ка мне минуту вашего бесполезного времени?
Сверчок опешил на мгновение, осмотрелся, и отпрянул:
— Чего ты, дядя? Обознался никак?
— Обознаться никак не могу, ибо вижу вас во-первыя...
— Тады накой окликнул... окликнули?
— Замечательно! Всего два вопроса, и разговариваем уже уважительно! Значит, есть в вас толика воспитания?
— Нет у меня никоей толики...
— Есть-есть! Уж мне ли оного не замечать?
— Так надо-те вам чего? — сощурился мальчишка.
— Желаю с вами плодотворно побеседовать, молодой человек, не имея притязаний на волю вашу и личность! А в иной обстановке хорошим харчем даже пожалую...
— Как так?
— Хочу предложить вам приварок на заслуженную монету, другими словами небольшой доход, к преступному деянию, заверяю, не подталкивающий...
— Чудно баете, дядя...
— Буду платить вам достойной монетой за наблюдательность – так препонятнее будет?
— Монеты нравятся, а дале непонятно ничего...
— Где проживать имеете место, и есть ли у вас родители?
— Без призрения я, а живу с дружками, где придётся...
— Как и полагал – беспризорники... Скрывать не стану, я служу дознавателем в рабочей милиции...
Сверчок было дёрнулся на утёк, Коптев придержал.
— Бояться меня не надо, молодой человек, покушений на свободу вашей персоны я тоже не имею... Зовут меня Олег Владимирович, фамилия Коптев... А к вам как обращаться?
— Зовите Сверчок!
— Замечательно! Предлагаю отойти в менее людное место и обговорить наше дальнейшее сотрудничество...
Коптев отошёл от скопления покупателей, паренёк неохотно доверился и проследовал за Коптевым. Нашли малолюдное местечко возле каких-то ящиков и пустых бочек.
— Предложение моё следующее: силами милиции разыскивается душегубец и беспринципный тип..., — Коптев достал фотокарточку бородача, — Вот ознакомься... Беда наша в том, что нет его карточки без бороды...
— С бородою все на одну харю..., — всмотрелся Сверчок.

Глава IV
Чадаев восседает за столом в кабинете, видно, принадлежавшем в прошлом высокопоставленному чиновнику. Высокие потолки с лепниной, дорогое конторское убранство, шкаф резной с книгами, два мягких кресла с высокими спинками, чайный столик, бархатные шторы.
Постучав, вошёл Михей. Снял кепку в дверях, озирается.
— Сухарев, проходи не бойся!
— Никогда в такие высокие кабинеты не хаживал...
— Смотри да внимай, как буржуи обставлялись богато...
— Апартаменты и богаче видал, а здеся церемониал кой-то судорожный... Аж ноги подкашиваются...
— Вот выдавишь из себя мещанство, тогда стоять будешь твёрдо..., — Чадаев пригласил рукой садиться, куда пожелает: — Садись, сейчас товарищи подойдут, представлю тебя...
Михей подсел в одно из кресел, примерился к удобному сиденью и вальяжно отвалился к спинке. Чадаев усмехнулся:
— Из головы надо мещанство выдавить, повадки менять, а ты барские замашки демонстрировать начинаешь?
— Мягко; и черёслам прильготно, товарищ Ким...
В кабинет вошли два человека в гражданских одеждах – Глебов Михаил и Дрёмов Малай. С виду это были обычные, ничем не примечательные люди пролетарской стати.
— Знакомьтесь, товарищи – это Сухарев Михей Яковлевич, за коего я поручаюсь лично!
Чекисты подошли, пожали руки, представились.
— Человек правильных позиций, а подкуём политически и воспитаем применительно в нашей основной работе – будет нам верный товарищ и брат, — продолжил Чадаев, и обратился к Михею: — Доверие тебе оказано, Михей, а уважение придётся завоёвывать своим отношением к нашему общему делу!

***
В подвале, где обычно собираются беспризорники, возле костра сидят Сверчок и Жжёный, на лежаке сопит Обморок.
— Дядька с новых милитонов, оказался, а с виду буржуй? Бает уважно, на вы меня кличел... Монету посулил законную, да и за ухо не драл, как легавки дерут?.. — рассказывает Сверчок.
— По нраву пришёлся?
— Как иныче, коли другие лишь тычут да щиплют всинь?
— А то и палкой погоняют..., — добавил открывший глаза Обморок, — А не баись, што он тебя в коммунию запрёт?
— С комунии удрать можно... Вы, робяты, Шныру смарите не сболтните... Не его ушей мой подмаз...
— Хочет-те чего буржуин-то твой?
— Зря свистеть не стану... Сначала понюхаю, а засим и вас к сговору подмажу..., — помедлил с ответом Сверчок.
— Ты фартовый, кличь – мы за тобою... Правда, Обморок?
— Правде впрок, зубы на замок! — пообещал Обморок.
— С жулябии тоже верное слово взыму. Дельце не липкое обещано, а глаз да ухо попущать не должны...
— Сказано – замётано! — поддержал Жжёный, — Нюхай, да от нас не таи... Тады и попятной от жульбанов не будет...

***
В кабаке Сомова немноголюдно. Официант Гунька обслуживает клиентов на веранде, из окна второго этажа Сомов показывает понятными жестами подняться к нему в кабинет. Официант утвердительно кивает, бормоча под нос:
— Сию минуту, буржуй ненасытный...
Гунька проходит через большой зал кабака, обставленного десятком столиков. Гостевой народец кушает, гульбанит, пьёт, на сцене музицирует квартет, солирует певичка. За одним столиком расположились Михей и Весторев.
— Противное заведение, — озирается Сухарев, — Знай про тутошную публику, не пошёл бы с тобою...
— Сюда явлюсь, был такой уговор... Здесь мне передадут весточку... Ждём, потчуемся, иныче Коптев осерчает...
— Если надо, значит, кушаем...

***
Канцелярское помещение ресторатора Сомова обставлено уютно: кресло, стол, сейф, буфет и шкафы для бумаг. Сомов изучает бумаги за столом. Постучав в дверь, входит официант.
— Звали, Андрей Андреич?
— Гунька, изволь отвечать, в коем кабинете подаёшь Авлону де Жерадье?
— Вашему протеже-с?
— Да-да... именно – сегодня он с гостями пиршествует?
— Обышна в третьем-с накрываю, Андрей Андреич... Там и сейчас оне большой компанией отобедывают-с...
— Хорошо, пойди в применение. Заваришь мне чаю через полчаса, да подашь с порфишкиными печеньями...
— Сию минуту, Андрей Андреич..., — кивнул официант.
— Не сию минуту, а через полчаса! Ступай в залу!
Официант вышел. Сомов поднялся, закрыл ключом дверь, подошёл к окну, надвинул занавесь. В углу его комнаты была скрыта горизонтальная планка с десятью медными трубками-звуководами для прослушивания кабинетов.
Сомов протёр платком и воткнул в третий звуковод что-то вроде трубочного наушника в виде рупора, прильнул к нему ухом, присев на тут же стоявший стул.

***
Авдей и четверо непримечательных субчиков с повадками уголовной шпаны обедали в отдельном кабинете ресторана Сомова. Понятно было, что разговор вели деловой...
— Дельце выгорает не зряшное, вполонь прибыльное, — раскладывает Дрын, — Надо вам, урканы залётные, шарабан с товаром под пашню загнать...
— Шарабан с припаркой али без? — уточняет Шрам.
— Охрана со свечками, один или два матросика на подмазе... Жахнут в вашу сторону для острастки и штыки в палубу...
— Без мокрухи гнать, выводишь? — переспросил Валет.
— Свяжете охрану и суньте под мешок... вместе с капитаном..., — продолжает Дрын, — Авось и впрок сгодятся?
— Шпора бухтел на сходке, награйку седьем подымаешь? — вновь уточняет Шрам, он среди субчиков за главного.
— Размаржуюсь по рукам, с приварком в обиде не оставлю... Шарабан отгоните на Великовражье... там и люльку вам до городу добраться подгоню...
— Бешеной собаке семь вёрст не крюк! — кивнул Крюк.
— Замануха липкая, маржу сулишь седьем – награйка эта гожая, — удовлетворённо откинулся на стуле Шрам, — Ну, что, стопари – блатуем али на попятную?
Первым ответил яркий татарин по прозвищу Скиф:
— Фраера хай пятются... А жоховать не в нашу масть...
— Блатуем..., — поддержал Кряха.
— В масть..., — поддержал и Валет, — И што жа ты, Дрын, на кажное дельце будешь нас на шалмане харчевать?
— А на хазе лучше подают? — встал на выход Дрын.
— На хазе лишне ухо на стене не висит, тута жа как в исподнем на заклании..., — подметил Кряха. В этот момент Сомов в своём кабинете отпрянул от звуковода, задвинул занавесь, и спрятал наушник в ящик стола.
— Не кипишите, блатная музыка не ко всякому уху льётся..., — отмёл Дрын, — Гульбаньте дале, меня иные дела ждут... Выйдет награйка с пользой – не раз ещё фартово сгоношим...

***
Авдей вышел из кабинета, пошёл по общему залу кабака. В одну секунду, проходя мимо крайнего стола, Авдей зыркнул на Михея, узнал, замешкался, но прошёл мимо. Михей проводил Жердёва взглядом, не признав того без бороды.
Едва Авдей вышел из дверей кабака, к столику Михея подошёл официант, положил салфетку и обратился к Вестореву:
— Передать вам велено-с...
Весторев взял из-под салфетки записку, убрал в карман, официант отошёл от столика, но сразу был окликнут Михеем:
— Человек, подь обратно!
Гунька вернулся и почтительно приклонился.
— Чего-то ещё изволите-с?
— Скажь-ка, голубчик, знаешь ли того щёголя с тростью, што только што вышел?
— Авлона де Жерадье? Имею указание от ресторатора обслуживать его в отдельном кабинете, не боле оного...
— А часто ли он жалует посещением ваше преуютнейшее заведение? — польстил Михей.
— Не ровен случай, нет-нет да завизирует... Разу три ужо и гостей созывал...
— Спасибо, мил человек... Ступай...
Официант удалился, Михей проговорил Вестореву:
— Странное мне наитие, Константин: француз почудился знакомцем, наипаче ли с кем-то схожим на лицо человеком...

***
Чадаев заказал телефонистке соединение с кабинетом Коптева, на той стороне незамедлительно ответили.
— Олег Владимирыч, добрый день! Чадаев на проводе...
— Приветствую, Аким Кузьмич! Экая нужда заставила вас телефонировать, а не лично прибыть?
— Служебная! Сухарев у вас?
— Михея Сухарева не видел уже недели как три... А что –он возымел намерения засвидетельствовать визитом?
— Да... Имел поручение по нашему общему, можно и так сказать, уголовному делу...
— Некоторые заключения могу предложить, а предпочёл бы объясниться вне оных стен...
— Появился кто на подозрении?
— Давайте не забегать вперёд, друг мой...
— Добро... Жду вас завтра утром перед чайной на Чёрном пруду, скажем, в половине седьмого?
Чадаев положил трубку, в кабинет вошла опрятная барышня Ирина и тревожно докладывает:
— Товарищ Ким, поступили сведения, очередная баржа продснаба не дошла до Василя!
— Оборот, однако! Одних взяли – другие объявились, что ли? — в сердцах проговорил Чадаев.

***
На скамье не особо людного сквера с водоёмом и лодочками сидят и разговаривают Чадаев с Коптевым.
— Глянем с житейской стороны: опрятен, бороду сбрил, по городу ходит, не опасаясь быть узнанным... Сюртук, со слов Таисии, ладно скроен – а стало быть, имеет убежище и обиход... Скажу как матёрый уркан: лёжку по себе устроил злодей!
— С гостиниц и жилых коммун давно оповестили бы, коли Жердёв объявился..., — сообщил Чадаев.
— Заурядные жилища не в его темпераменте подбирать, остаётся – что? — рассуждает Коптев.
— Старые проверенные связи? А население Нижеграда в основе своей мещанское и до сих пор мелкобуржуазное – опросом искать заурядного горожанина почти бесполезно?
— Так оно верно будет..., — согласился Олег Владимирович, — Думаю, сменил имя и сожительствует с женщиной из зажиточных... и наиболее всего вдовствующей...
— Вдов нонче много...
— Пора воссоздавать систему нелегальных агентов, как практиковала жандармерия... Без сведений с низового уровня, Аким Кузьмич, дознание с полным проникновением к предмету исследования не представляется возможным...
— Могу порадовать, Олег Владимирович... Исполком ВЧК постановил возобновить практику вербовки тайных осведомителей... Так что былое повертать придётся нам вместе...
— Боюсь признаться, некоторыми доброхотами, знаемыми мною с былых времён, не переставал пользоваться...
— Здесь я не указ... К явлению доносительства отношусь крайне нелестно, но искоренить оное никто не в силах... Видно придётся перешагивать через себя, возглавлять сие новое старое дело и под вашим призрением учиться вербовке...
— Во исполнение справедливости надо сотрудничать и с уголовным элементом, но не суть... Предлагаю следующее...

***
Возле открытой речной пристани, переделанной из старой баржи, стоит товарная шаланда. С неё идёт торопливая разгрузка по множествам подвод. Шум, гам, толкучка на сходнях – грузчики катают бочки, таскают тюки, носят ящики. Под щёлканье хлыстов и крики возниц разъезжаются загруженные подводы. На взгорке стоят, за всем этим наблюдают стопари, нанятые Дрыном: Шрам, Кряха, Валет и Скиф.
— Барыги падки на халяву, как мухи на назём! — цыкнул Шрам — Откель только слетаются и куды отсель деваются...
— Награйка вышла гожая, бугор наш на слово верен, горла зря не драл..., — лыбится Скиф, Шрам парирует:
— Размаржуется, будет гожая... а доселе взырь не видно...
— Што как отбрехается? — супится Валет, Скиф отрезает:
— От пули нету увороту, коли в пузо полетит...

***
К налётчикам подъехала пролётка, спрыгивает Авдей. За пролёткой остановилось четырёхместное ландо. Жердёв подходит к налётчикам, довольный происходящим.
— Случилось дельце, да и музыка складно играет?
— Музыка сыграла, блатари сплясали – остальное мимо...
— А я дрейфил до дрожки в коленях..., — ответил Валет.
— Ты, Валет, как будто во-первыя награйку исполнял? — прикрыл сообщника Шрам, а Кряха съязвил:
— Волна поднялась, шаланду заколыхало, а он плавает как кованый костыль... Оттого и сдрейфил...
— Идёмте..., — деловито позвал Дрын, — Лишнего тереть нонче не буду, и маржу раскину для душевного покоя, как меж нами было оговорено...
Авдей подвёл налётчиков в своей пролётке, из саквояжа достал четыре мешочка и отдал Шраму. Не мешкая, Шрам раскинул мешочки подельникам, развязал свой и высыпал на ладонь горсть серебряных царских рублей:
— Топеря награйка гожая... Блатари гулбанить будут...
— Люлька наша? Под уговор? — кивнул на ландо Скиф.
— Люлька отвезёт вас до Кстова...
— Как до Кстова? Да в ночь? — недоволен Шрам.
— По случаю удачного совершения дела, мною выкуплен бордель, а наутро сами порешаете куды шкериться...
Налётчики радостно закивали.
— Подмаз-то гожий! Мортуй ишшо, Дрын – подпишемся... Знаешь, где обышно шкеримся – за нами не станется..., — удовлетворился Шрам, налётчики мигом шмыгнули в ландо, и под их радостный свист извозчик погнал коней.

***
Коптев с Чадаевым на скамеечке продолжали беседу.
— Озадачился и обошёл рынки из тех, что поприлюднее...
— Средной, балчуг на Почаинке, на Острожке? — Чадаев перечислил ближайшие к участку рынки.
— Верно, что в ведении... Ещё на Мытный да старые кулишные ряды думаю пойти, до остальных пока ног не хватает...
— Оперативный сыск приобщите, ноги там уж помоложе ваших будут?
— Разберёмся, дайте час, Аким Кузьмич. Мне привлекательнее иная мысль... В архиве жандармерии имелась особая картотека лиц, коих вы недолюбливаете...
— Тайных осведомителей?
— К ней и раньше допуск с разрешения столоначальника был, а сейчас она в полном ведении губкома... Посетить бы не забавы ради, да мозги потрудить?
— Похлопочу – отказа вам в допуске не будет...
— Замечательно! Супружескими узами я доселе не обременён, третьи лета вдовствую, потому распишу вам... нам ли... некий перечень действий по поимке Жердёва... Коли в городе – никуда душегуб не денется!

***
Сверчок с компанией беспризорников идут и останавливаются возле арки Средного рынка, встают кружком.
— Слухай, жулябия, зрим в оба..., — напутствует Сверчок.
— Того, кой тебе рупь отписал?
— Самый оный: высокий фармазон с тростью, сюртучок и котелок, каки теперь носят...
— Мало ль таких... А почём разумешь, што узреем?
— Видел его оба раза во субботний день... Авось и сегодня намеряется появиться? — сообщает Сверчок.
— Объявится – узреем! — поддержал Жжёный.
— Взырить бы надо, куды он с рынка уходит... А поднесём на блюдце – нам замаслится..., — продолжает заводила.
— А в коммунии эвойной взаправду жирно кормют и не колотют попусту? — не верит Плакса, Сверчок отвечает:
— А ишшо обитель в барском доме, и кажному отведена своя койка... Учить будут азбукам и артельным ремёслам...
— Тебе вера есть, а не по шкурке ободок – и сорваться будет впрок..., — соглашается Обморок.
— Не отступлю... Фармазон хоть и вступил за меня перед Шнырой, а душегуб он – зло оное... Надоело нужду маять... и нет уж сил по подвалам ныкаться..., — закончил Сверчок, и беспризорники разбежались по рынку в разные стороны.

***
Утро в архиве начиналось беспокойно. Граер уже присутствовала на рабочем месте, когда в посетительскую ворвалась небольшая группа мужчин и женщин. Возрастные, в неброских мещанских одеяниях, всего человек пять. Гомонили-гомонили, работницы подумали, что те попросту ошиблись помещением, а самый бойкий сумел рассказать начальнице причину их посещения. Граер что-то записала на листочке и отправила девушку к стремянке возле дальних архивных стоек.
Через малое время девушка вернулась, перешепнулась с начальницей и подошла к решётке сообщить посетителям:
— Указанное дело в архиве сохранено и наличествует...
— Так подайте же его скорей! — прикрикнул самый бойкий, — Ознакомиться желаем!
— Никак нельзя! Одного желания будет мало, необходимо разрешение..., — с некоторой робостью ответила Туся.
— Кое разрешение, коли вот он я самолично? — нервозно вскрикнул посетитель, — Инженер при службе, дело убиенного сына своего истребую, потому как имею право?!
— Просмотры архивных дел происходят согласно порядку..., — девушка была спокойна.
В помещение архива вошёл Коптев и встал в дверях, не вмешиваясь. Посетитель распалился и выговорил в сердцах:
— Што за буржуйские порядки до сих пор? Мы непременно будем жаловаться!
— Жалуйтесь хоть Господу Богу, а порядок нарушать даже ему не позволено! — подошла на помощь Граер, желая завершить спор, но напоследок съязвила: — А регалии, товарищ инженерный работник, применительны только к вашей службе – нас прельщаться ими уж увольте...
— И уволю, вот посмотрите!
Коптев решил всё-таки вмешаться и подошёл ближе:
— Негодование ваше понятно, граждане, а в сей ситуации неуместно, смею вас заверить... Поумерьте пыл и архивариусы спокойно вам разъяснят, где получается такое разрешение... И как только одобрят допуск...
Коптев демонстративно достал мандат и протянул Вере Георгиевне. Она просмотрела написанное и открыла Коптеву дверцу для прохода. Входя, Коптев договорил посетителю:
— Вам откроются любые двери...
— Таисия, проводи Олега Владимирыча куда покажет! — распорядилась архивариус.
Как погасила конфликт Вера Георгиевна – неизвестно, а девушка отвела дознавателя в дальнюю тайную комнату. Сама же выбрала ему ящичек «ДВОРЯНСТВО» из вертикального ряда под ящиком «КР;МЛЬ II», поставила на стол:
— Проходите, Олег Владимирович, присядьте за стол... За столом-те, поди-ка, вам удобно будет?
— Не стоило себя утруждать, милочка, мне не один ящик придётся просмотреть... И если любезно позволите, далее распоряжаться карточками я предпочту в одиночестве?
— Картотека в вашем полном распоряжении. Я буду в зале, замкните за мною дверь, пожалуйста...
— Хорошо-хорошо, благодарю за доверие...
— Что вы, что вы, откель взяться... недоверию-те? — Туся вышла, Коптев защёлкнул за нею дверь и сел работать.

***
Прошёл час, другой, может и больше. Всё это время из отдельной каморки не доносилось ни звука.
— Усердие Олега Владимировича вызывает уважение, — Граер развернулась и поверх пенсне посмотрела на часы, которые отсчитывали второй час дня, — Уж кой час на исход, слова на слышно, и чаю даже не попросит?
— А давайте сами ему и предложим? Я-то и схожу – Олег Владимирыч и часу, поди-ка, неймёт?
— А предложите! — потянулась архивариус, — Заодно и нашу компанию навяжите... Пора бы уж тоже отвлечься...

***
Стол в рабочем беспорядке, на углу ящички с названиями «ДВОРЯНСТВО», небольшая стопа архивных карточек и папок. Закрыв очередную, Коптев отложил её в общую стопу, потянул руки в стороны, вверх-вниз, сделал несколько круговых движений плечами... После чего присел за стол, раскурил трубку и продолжил записи на отдельном листе. Слышит стук в дверь.
— Олег Владимирыч, если не откушаете с нами чаю, мы на вас осерчаем и в следующий раз поприветим только добрым словом? — послышался голос девушки. Коптев поднялся, присел, встал, снова потянулся, подошёл и открыл дверь:
— Добрая беседа да чтобы без духсяного чая привечается ровно как табачная трубка да без табака и огнива...
— Образно как говорите..., — впечатлилась девушка.
— Зовите Веру Геровну, барышня. Чаепитие да в женской вашей компании должно быть преприятнейшим занятием...

Глава V
По бойкому ряду с провиантом на Средном рынке шли Авдей и Фелисата. Где останавливались посмотреть товар, где-то торговались, а где-то сразу брали и складывали в корзинку. Авдея приметил шнырявший между рядов Жжёный, последил за ним малое время и подбежал к Шляпе:
— Шляпа, глянь, можа за оного фармазона Сверчок баял?
— Можа за оного... Сюртучок, трость и котелок – прикид в схожий в приглядку... А можа и не тот сей фармазон?
— Ща проверим... Откликни, коли што, и догоняй потом...
Жжёный пошёл за Авдеем, в некий момент приблизился и достаточно громко окликнул:
— Дрын?
Авдей остановился, после некоторого промедления обернулся единственный из всех людей, кто оказался поблизости.
— Дрында, дрында, где ты? — громче крикнул Жжёный и прошмыгнул мимо Авдея, словно по своим делам. Шляпа сообразил и откликнулся с другого ряда:
— Здеся я... подь в зарядье к пустым бочкам, покуда снова не затерялись...
Жжёный убежал вперёд, Авдей невольно цыкнул, осмотрелся пристально, мотнул головой и догнал Фелисату. Такого случая беспризорники упустить не могли, пошли вслед за парочкой. Весело что-то обсуждая, Авдей с Фелисатой зашли в рядый дом в паре кварталов от рынка. Мальчишки приметили адрес, куда вошла парочка, и побежали обратно.

***
Во внутреннем дворике тюрьмы, поделённом каменной стеной на две части, кружком друг за дружкой прогуливаются заключённые женщины, отдельно за стеной выгуливают свой час мужчины. От дверей за ними наблюдают надзиратели. Одним из заключённых мужчин был Прохор Малов.
Эта картина открывалась из окна кабинета начальника тюрьмы, возле которого стоял и курил трубку Коптев. Рядом с дознавателем набблюдал за двориком опрятный человек в тужурке без знаков различия – Зефиров Михаил Юрьевич:
— Табачок ваш дюже ароматен, Олег Владимирович – не сталось мне доселе опробовать такого...
— Следующий раз, Михал Юрьич, прихвачу вам пару фунтов на распробу...
— Что вы, что вы – к слову я, молчание прервать... А курение табаков отверг годков аки осемь... Жандармы грудь намяли, да так, что одышка преследовать стала...
— Попали, стало быть, в машину державных репрессий?
— С Кимом нас тогда изловили и предали жесточайшему избиению... Не телефонируй, не попроси он за вас – в двери бы без мандату не пустил...
— Что же во мне отталкивающего, позвольте выведать?
— С дворян вы, чувствую, в чину ходили – стать выдаёт... Тадышний пристав тоже статен, ласков был, свободой соблазнял, папиросы бы всё предлагал... А потом сам же и наказал бока намять, что раздышаться до сих пор не в силах...
— Как же вы в начальники при тюрьме попали, товарищ Зефиров? — заинтересовался Коптев.
— А так, что вояка из меня никудышный. Одышкою страдаю грудной, будто гнётом давит, и окромя штаны в кабинетах протирать, ни на что дельное не гожусь... И вот уже третий месяц в должности начальника мужского отделения служу...
— Книжицу вам принесу познавательную: устроение дознания в исправительной системе! — затянувшись очередной раз, пообещал Коптев, — Ознакомитесь, а почерпнёте суть исследований – многие пользы поимеете...
— Как людей наружу выворачивать? Пристав, и тот, поди, те же книжки изучал? — отмежевался начальник отделения.
— Чтение книжки создаёт образы в голове, остальное зависит от личности, Михал Юрьич... Злой человек без книги бока намнёт, порядочный – узнает иные методы воздействия…
Коптев указал трубкой на Малова:
— Мне будет интересен сей субъект. Отведите-ка нам отдельную камору для бесед, пожалуйста! Одним посещением не ограничусь, подумываю, а случись, кто иной запросит свидания – отваживайте до соглашения со мною, прошу вас...
— Отвадим. Надзиратели теперешние своё дело всячески знают – подобраны из старых кадров...

***
Перед дверными портьерами тёмной прихожая не особо богатых, зато ухоженных аппартаментов, стоял Коптев. В элегантном костюме, в шляпе, с портфельчиком. Перед Коптевым возник моложавый толстячок по имени Александр, отроду лет тридцати пяти, рядом с ним домработница Анфиса лет сорока.
— Кто вы, милейший, и с какой целью с визитом пожаловали, извольте вторить? — осмотрев гостя, спросил Александр.
— Коптев Олег Владимирович, состоящий следователем при рабочей милиции, пожаловал к Кузьмичёвой Анне Андреевне, имею мотив для недолгой беседы...
— Милиции? А что ж заранее не телефонировали? — удивился хозяин и велел служанке, — Анфиса, справься у маменьки, примет ли она гостя сиюминутно? Доложи, кто прибыл...
Анфиса ушла в апартаменты.
— Прошу извинить несогласованность моего визита, ибо дело поспешное и не терпит отлагательства...
— Маменька моя ужасно негодует по случаю отлучения её от трудовой деятельности, а до сих пор пребывая в душевных волнениях, может и вовсе отказать...
— Тем не менее, я буду настаивать...
— Понимаю – служба!
— Анна Андреевна примет вас в гостиной, следуйте вперёд, поштенный..., — доложила вернувшаяся Анфиса.
Коптев пошёл в апартаменты, куда указала домработница, Анфиса задержалась шепнуть хозяину:
— Маменька ваша пребывает в ясном глазе и бодром духе, как ни зачудно...
Коптев услышал сказанное, но лишь улыбнулся.

***
Олег Владимирович вошёл в гостиную, наличествующую четырьмя строгими креслами, расставленными вокруг тяжёлого ломберного стола. В одном из кресел сидела Анна Андреевна. Сидела так, свет с окон притемнял её лицо, зато Коптев был освещён прекрасно, и ему пришлось поначалу даже щуриться.
После недолгой паузы осмотра гостя, дама заговорила:
— До;лжно мною полагать, милостивый государь, человек вы светской стати и от кровей дворянского сословия?
— Уместно ли, нет – осмелюсь напомнить, что сословия и чины изничтожены более полугода?
— Что не стерпела бы писчая бумага, а дворянскую стать указом не отнять!
— Премного польщён... Намере;ний скрыть али подать на вид не имел, а посещение моё от служебной необходимости...
— Догадаться о целях визита не составляет труда... Кому может понадобиться отлучённая хранитель подковёрных дел тайной канцелярии жандармерии, кроме новоявленных усмирительных структур? — дама интонировала с той иронией, которая подаётся как упрёк.
Коптев стоял недвижим, ощущая себя в неловком положении ответчика. Анна Андреевна это заметила:
— Кузьмичёва Анна Андреевна перед вами, сударь! Присаживайтесь же, Олег Владимирович! К чертям светский этикет – ручку можно не лобызать, колено не преклонять...
Кресло, стоявшее напротив женщины, было призывающе выдвинуто из-под стола её ногой или какой-то невидимой тростью. Коптев прошёл, сел на предоженное место. Глаза уже обвыклись, Коптев лучше рассмотрел Кузьмичёву: бодрая, моложавая, элегантно одетая, в модной шляпке с вуалью вполовину лица женщина, с виду ему ровесница.
— Признаться честно, Анна Андревна, антураж и подача сей неуведомительной встречи представлялись мне иными...
— Вас должна бы встретить сварливая барыня-дворянка в затасканных одёжках и с разбитым корытом – не иначе?
— Иначе, а первые впечатления от свидания разбудили во мне величайший интерес к вашей заманчивой персоне, что озадачивает, но чему я несказанно рад...
— Замечательно, сударь, продолжим ваше визирование в тех же настроениях! — Анна Андреевна тряхнула колокольчик и крикнула: — Анфиса!
Через мгновение служанка Анфиса стояла уже в дверях:
— Чего изволите, матушка?
— Анфиса, подавай к столу как в Кузьмичёвых принято!
— Да наготове уж – несу! — удаляясь, ответила Анфиса.
— Неудобствую вам, сударыня, вижу, потчеваться собрались? — следствуя приличиям, переспросил Коптев.
— Неудобств не выношу – оное верно, и с дверей выпроваживаю вон без особых раздумий... А коли предложено кресло, милейший Олег Владимирович – придётся вам меня терпеть...
— А с удовольствием! — одобрительно кивнул Коптев.
Вошла Анфиса с серебряным подносом, оставила на столе и вышла. На подносе стояла средних размеров турка с ароматным кофе, к нему две мелких чашки с блюдцами, ваза с посыпными сластями, штоф коньяка, лафитники, папиросы и инкрустированная золочёной нитью курительная трубка-мундштук, две жестяных банки разного табака и коробка спичек.
— Как тут у вас всё безупречно привлекательно, сударыня?! — удивился Коптев.
— Привычка, моим безвременно почившим мужем привитая... Друзей ли и чаще прочего незваных гостей он привечал всегда полным набором соблазна! — Анна Андреевна достала папиросу, воткнула в мундштук, всем видом подалась Коптеву поднести огоньку и добавила: — Чтобы прислуга не слушала лишнего и вовне не носила...
Коптев засуетился, выискивая, чем поджечь. Анна Андреевна взяла со стола коробок спичек и положила перед гостем:
— Возьмите же спички и не суетитесь по мелочам... В нонешние времена посетители большая редкость, отдуваться за оные обстоятельства придётся вам...
— Ей Богу, Анна Андревна..., — оправдываясь, выговорил Коптев, — Сам давно не молод, повидал всякого, и пресекать разные провокационные выпады умею с большим полемическим искусством, поверьте мне, но пред вашим обаянием теряю всяческое присутствие разума...
Коптев с некой оторопью рук зажёг спичку, хозяйка прикурила, глубоко затянулась и выпустила в сторону собеседника тоненькую струйку дыма. Тутже открыла банки с табаком и отпрянула на спинку стула:
— Не пыжтесь попусту, дорогой Олег Владимирович, дышите глубже и вот испробуйте к успокоению нервов заморские табаки! Продажи коих в последнее время заметно оскудели...
Кузьмичёва поочерёдно указала на банки мундштуком:
— Душистый лист от торгового дома Демпке и вот мелко рубленный петербуржский Оттоман, кой кажется мне ядрёнее! Опробуйте также кофею с типсами да сахарком пилёным, а я... а я коньячку откушаю для началу, пожалуй!
— Пожалуй, и мне захотелось сие эффектное представление добрым коньячком осознать! — Коптев осмелился, ловко прихватил бутылку коньяка и наполнил оба лафитника.

***
На площадь перед участком милиции вышла ватага беспризорников, остановились поодаль, окружили Сверчка.
— Решайся, жулябия, кто со мной?
— Ступай один... С тобою баяли, тебе и мазаться...
Из дверей участка вышли Лещёв с Весторевым, жмут руки и расходятся. В направлении беспризорников идёт Лещёв.
— Стоп, робяты, вона нужный легавка идёт! — заметил Сверчок, — Ждите тут, а када присвистну – Жжёный со Шляпой подойдёте...
Лещёв идёт вдоль домов, перед ним возникает Сверчок.
— Ба, Сверчок в коем разе? Мимо топал, меня ли поджидал? — остановился сыскник.
— Ждал! Прознали, што велено, с тебя маржа по уговору...
— Выследили? Молодцы, бродяжки... С маржою станется, брат, как обещал Олег Владимирыч, но во-первыя провериться надо, того ли человека вы нашли...
— Копчёному верю... Коли треба доказательства, где притёрся ваш фармазон – можа указать хоть щас...
— Какому Копчёному – кто такой?
— Копчёным кличу начальника тваво, або в тайне имена его до поры держать...
— Сказать Олегу Владимировичу – смеяться же будет? — усмехнулся Лещёв, — Негоже достойному человеку прозвище клеить, но будет даже лучше... Может и мне кличка имеется?
— Пастух...
— За што жа меня так? Али применительно?
— Копчёным приставлен меня пасти, вот и Пастух...
— Верно склеил... Вся жулябия ваша причинно, понимаю, кликается? Нехай так и будет... Фармазона сам выследил?
— Робяты мои...
— Приводи тогда с собою робят, хай кажут, — предложил Лещёв. Сверчок громко присвистнул, тут же явились Жжёный со Шляпой.

***
В гостиной дома Кузьмичёвой новые знакомые продолжали застольную беседу. Вели себя более вальяжно, оба подшофе, стол в беспорядке, в пепельнице окурки папирос, остатки табака из трубки, штоф распит наполовину.
— А первостатейным соглядатаем жандармерии был... и кто бы вы думали, милейший сударь? Дворянин по праву чиновозведения – коллежский асессор Цицер Аркадий Львович!
— Замечательно, сударыня, но вот казус – нет таких сведений в картотеке осведомителей?
— Как нет?.. Так, стоп! — сосредоточилась Анна Андреевна и позвонила в колокольчик: — Анфиса!
Через пару секунд Анфиса стояла в дверях:
— Чего изволите, Анна Андревна?
Анна Андреевна указала ей на стол:
— Анфиса, освежи пратикабель да приложи угощений!
— Сию минуту, матушка...
Пока Анфиса протирала стол, собирала, уносила лишнее и приносила свежее, господа продолжали беседу.
— Я был допущен к картотеке мандатом от новой власти и берусь абсолютно точно утверждать – карточка с оным именем отсутствует!
— Оное саботаж! — воскрикнула Кузимичёва, — Своею ж рукою записи вела! Духовенство, бесчинца ли могла запамятовать, а дворянство и почётное гражданство помню наверняка...
— Саботажем вы называете пропажу учётных данных?
— Именно! Но утраченные карточки, коли до того дошло, смогу восполнить по памяти!
— По службе, так понимаю, скучаете? Замолвлю словцо за вас, если изъявите желание вернуться... А что вы сможете сказать о Цицере прямо сейчас?
— Человек, не побоюсь того сказать, дланью Божьей тронутый, — Кузьмичёва снова откинулась на спинку и предалась воспоминаниям, — В учении был прилежен и умён, отчего был завербован тайной жандармерией и применителен с молодых лет... К тридцати годам выслужил чин майора по части департамента внутренних водных путей!
Коптев заново наполнил лафитники и взялся за трубку:
— Осведомитель, значит, отделения тайной канцелярии жандармерии?!
— По его сведениям изобличены были маститые проходимцы... За поворотными событиями февраля минувшего года многие высшие чины были отлучены от государевых дел, а упомянутый Цицер безвестно пропал прошлым летом...
— За границу мог выехать – неизвестно?
— Сего случиться никак не могло, почтенный мой сударь! Минувшей осенью перед самым октябрьским переворотом жена его Софья Николавна и старшая дочь Зоя подымали тревогу на исчезновение мужа и отца – Цицера Аркадия Львовича...
— Вот оно как?!
— О том случайно прознала, пока состоя ещё на службе, а своевременно внести запись в карточку указать было некому... Согласно положению сделать это своею волею я не имела прав!
— Коли было обращение, где-то оно да должно остаться! Найду и обязательно ознакомлюсь...
— Ах, да... вы-то... вы-то как, милейший человек, в эту… в новую карательную структуру под чудесным названием «рабочая милиция» поступили? — отвлеклась от предложенной темы Анна Андреевна, — В ветхие мехи нового вина не льют, или насколько чую, чего-то я не разумею?
Лещёв привлёк беспризорников показать ему улицу и дом, в который вошёл предполагаемый преступник. Идут в направлении, указанном мальчишками.
— Имена-то у вас имеются или кличками обойдёмся?
— То Жжёный, оне Шляпа, Плакса, Обморок..., — перечислил жулябию Сверчок.
— Интересная компания. Не желаете называться по именам, нехай и я буду для вас Пастух?
— Пастух так Пастух..., — согласился Сверчок и высказал беспризорникам: — Копчёному есть моя вера...
— Вы, ребята, нужное дело сделали, — подбодрил Лещёв.
— Нам чё... Нам смотаться на раз..., — умилился Жжёный.
— Покажете, где искомый человек обретается, после чего идите в участок и ждите... вашего Копчёного... Я останусь, присмотрюсь... И штобы не спугнуть – сюды вам боле ни ногой...
— Нам маржа была обещана? — напомнил Жжёный.
— И коммуния в барском доме... и харч на вдоволь кадному..., — поддержал Шляпа.
— Маржу Копчёный выпишет, будьте в том уверены..., — подтвердил слова оперативника Сверчок, — И с коммунией не сплутует...
Дойдо до нужного дома, ребята ушли, Лещёв остался.

***
Коптев и Кузьмичёва продолжали неожиданно собранное застолье. На столе снова беспорядок, коньяка в штофе осталось на донышке, собеседники изрядно пьяные, беседуют, иногда заплетая языки. Анна Андреевна в азарте спора:
— Вот за что ж меня от службы отлучили, вышвырнули с должности? Не потому, что летами вышла и в трудовом применении неприлежна была, а в лицо новому начальству без страха указывала на творимые мерзости!..
С определённым трудом Кузьмичёва воткнула папиросу в мундштук, с той же неловкостью Коптев зажёг спичку:
— Познавая остроты вашего языка, Анна Андревна, предчувствую, в каких манерах сие подносилось...
— Вы правы, дорогой Олег Владимирович, острасть была непростительно колкой, подчас даже несносной, и дорвавшимися до власти босяками истолкована ужасающе превратно, — успокоилась хозяйка, тихо икнула и вскрикнула: — Анфиса!
— Анфиса-а! — спопугайничал Коптев.
Анна Андреевна тронула колокольчик, Анфиса в дверях:
— Чего изволите, неразлучники?
Неразлучники хохотнули в унисон.
— Анфиса, пратикабель! — Кузьмичёва развела руками на стол, — Ещё коньяку полуштоф и чаю погорячее!
— Дурно вам наутро будет? Можа, одного чаю подать?
— Анфиса, не перечь! Иначе погоню камнем с плеч! — непроизвольно громко икнула хозяйка.
— Как изволите-с! — Анфиса прибралась на столе и, унося поднос, процедила сквозь зубы: — Напьётся матушка – лезет драться, а проспится – миловаться да мириться...
Кузьмичёва прильнула на стол и шепнула Коптеву:
— Контру, как именуют сейчас белоподвижников и иные конкурирующие политические образования, раскрыли и двоих расстреляли безо всяческого разбирательства. Без суда и следствия. И кто потом окажется на очереди – понимаете, сударь? Кого решат обложить контрибуцией, того и к стенке поставят... А где же закон, как бы попран он ни был?
Анфиса принесла поднос с коньяком и расписным фарфоровым чайником. Хозяйка откинулась к спинке стула, повторно икнула и громко договорила:
— Служить беззаконию я отреклась своею волею!
— Ох уж, Анна Андревна, вашим бы задором да девиц молоденьких подпитывать..., — закивала Анфиса.
— А не старика, как одна молодая особа метко ловко обо мне подметила, немощного! — хихикнул Коптев.— А какой же задор движет вами, господин... гражданин... или нет, товарищ следователь? — сощурилась хозяйка.
— Как же лихо вы переходите от сударя к товарищу?.. Но скрывать мне нечего..., — икнул теперь Коптев и вальяжно откинулся на спинку кресла, — Дворянин я так же по праву чиновозведения, и выслужился с крестьян... Ужель не ведаю, как заметили мою прилежность к наукам, к осьми летам оказался на призрении князей Урусовых и под их волею был причислен к духовной семинарии Благовещенского монастыря...
— И розгами бывал бит, значит, и регалиями жалован?
— Всё было, и дланью Божьей тоже вроде тронут остался. А к делу приставленному на всю свою жизнь неугасаемую охоту имею, потому и напросился в милицию...

***
В кабинете Коптева сбор. Зоя посиживает за столом, уныло подпирая щёку рукой, по лавкам сидя-лёжа спят беспризорники. Сверчок подсвистывает.
— И правда Сверчок... Где же вы ходите-то посейчас, Олег Владимирович?

***
Наступил глубокий вечер. Анфиса, подбоченясь, стоит в дверях комнаты с неразлучниками в ожидании молодого хозяина, входит Александр:
— Звали, маменька?
Анна Андреевна, икая, обращает внимание на Коптева, без чувств от полного опьянения посапывающего на столе.
— Слабоватый аппетитом оказался наш Олег Владимирович! Надо бы его на кушетку в кабинете переместить...

Глава VI
В кабинете Чадаева проходит утренняя летучка, присутствуют человек десять, среди них две барышни – Елена и Алевтина. Чадаев по форме, остальные в гражданских одеждах.
— Тянуть нельзя, товарищи! Разбои на речных судах возобновились с невиданным доселе размахом, наша задача – прекратить грабежи в кратчайший срок... Алевтина и Елена, вы на судоходное общество! — доводит Чадаев по отдельности женщинам и мужчинам, — Вы в Сопчино, вы на Великий Враг... Ройте бумаги, трясите эсэров, анархистов, всех бывшых околотошных и прочих уездных чиновников... Местные укомы оповещены, обещали помогать... Всё, товарищи, к делу...
Указанные встали и подались на выход. В кабинете остались Чадаев, Михей, Глебов и Дрёмов.
— Глебов и Дрёмов, на вас остаётся ярманка, с вас опрос на пристанях и лабазах... Прикиньтесь коммерсантами, что ли, или по обстоятельствам?.. — продолжил комиссар.
— Я похож на коммерсанта? — рисуется Глебов Дрёмову.
— Ты более схож на фармазона... А я тогда сыграю твоего помощника, вроде как прихвостня на побегушках... Мы пошли, товарищ Ким?
— Идите, фармазоны... Действуйте под умолком, мандаты губчека предъявлять лишь в крайнем случае...
Глебов и Дрёмов встали и вышли из кабинета. Чадаев достал из папки лист и протянул Михею.
— Сухарев, во-вторых, кабак Сомова, и подробно расспросить про француза, которого ты приметил, а во-первых – занеси оную бумагу Граер Вере Георгиевне... Она знает... Таисии передавай мой нижайший поклон...
— Передам, товарищ Ким...
Михей поднялся, зазвонил телефон, Чадаев ответил:
— Олег Владимирович?

***
Зоя заваривает чай, оперативники ждут тут же по лавкам, Коптев в ужасном похмелье, говорит с Чадаевым по телефону.
— Аким Кузьмич, мои скромные сыскные потуги привели к промежуточному результату. С большой долей уверенности оперативники распознали самого Жердёва, и заметили, где он теперь имеет место проживать. На сегодняшний вечер готовим задержание – не желаете присоединиться?
 (после паузы)
— Мыслим, утром и днём на дому он не бывает, а ввечеру появится...
 (после паузы)
— В восемь? Хорошо, ждём!
(после паузы)
— Лещёв, Весторев, и двоих солдат пришлют из патруля...
(после паузы)
— До вечера...
Коптев повесил трубку, платком вытер со лба испарину:
— Дожить бы... до вечера-то?..
Зоя поднесла дознавателю чашку чая:
— Чаю откушайте, Олег Владимирович, с имбирём да мёдом... Где угораздило вас так расхристаться-то?
— Вот и нам интересно знать? — усмехнулся Весторев.
— Не поверите, друзья мои... С очаровательной особой уж так наговорились, так набрались коньячком, что я как последний кабацкий пьяница уснул за столом, и в бесчувственном состоянии был перенесён на кушетку, где и встретил утро болью в умственных началах...
— Представить оного не могу, чтобы вы, человек достойных принципов и норм поведения да уснули без чувств, да на свидании с женщиной? — сыронизировала Зоя.
— Скажи кто другой – и я ни в жизнь бы не поверил..., — усмехнулся Лещёв.
— Да и сам себе не верю, друзья мои. Сие, однако, неумолимая правда... Ничто человеческое нам не чуждо, как говорится... Но, вернёмся к нашим делам...
— Ждали вас вчера ватага беспризорников, так и выпроводила на закате уж... Вшей, поди, наоставляли? — сетует Зоя.
— Ничего страшного... Коли уж решили они отпрянуть от участи бродяжной – возвернуться...
Попивая чай, Коптев с удивлением обратил внимание:
— Действенный какой... ваш напиток-то?

***
Вечер, по улице к дому Фелисаты подъезжает автомобиль с Чадаевым, милиционерами и двумя солдатами с винтовками.
— Угол Полевая-Ошарская, дом с ажурным козырьком на входе..., — направляет всех Лещёв, Чадаев командует шоферу:
— Остановись поодаль, не доезжая...
Автомобиль остановился в стороне с другой стороны улицы. Чадаев развернулся и раздаёт последние указания:
— Действуем, как оговорено, шуметь лишь в надобность... Жердёв тип дерзкий, прыткий и беспринципный – будьте особо осторожны, под пули не лезть, от кулака уворачиваться...
Все спешились и направились к дому. Михей, Лещёв и Весторев перепрыгнули боковые заборы, чтобы побег предполагаемого преступника отсечь со двора, Чадаев с солдатами пошли к парадной двери. Комиссар постучался входной ручкой, за дверью скоро послышались шаги, раздался мужской голос:
— Кто там к нам пожаловал?
— ГубЧК, извольте открыть дверь! — отозвался Чадаев.
Послышались звуки возни с затвором, голос проворчал:
— Какой-такой губчака?

***
В небогатой, но и не бедной гостиной дома Фелисаты, за столом сидела сама Фелисата, напротив её Чадаев. Солдат присматривает за неказистым мужичком лет сорока. Открывается дверь, в гостиную входит испуганная женщина лет пятидесяти – мать Фелисаты – Таисия Прокофьевна. Следом проходят Михей, Лещёв и Весторев.
— В доме больше никого, товарищ Ким...
— Представьтесь, пожалуйста, барышня, и назовите имена остальных? — обратился Чадаев к Фелисате.
— Фелисата я, Арефьевых... То маменька моя Таисия Прокофьевна, а сие соседец наш Фомка, иждивенец...
— Заверяете? — переспросил комиссар.
— Заверяем, чай, аки жа иныче? — подтвердила мать.
— Фома Еремеев – правду хозяйка баяла! — согласился и кивнул мужичок.
— А где сожитель ваш Авдей Жердёв? Высокий, крепкий щёголь с тростью?
— Так неведом мне никой такой Жердёв? — забеспокоилась Фелисата, — А сожитель мой и не сожитель вовсе, а так – кавалер покамест без притязаний...
— Имя ему есть, и какому он применён занятию?
— Авлон де Жерадье назвался. Человек небедствующий... а в городе нашем находится по коммерческой полезности...
— Товарищ Ким, сталось мне штой-та вам сказать... Выйдем на пару слов? — неожиданно позвал Михей.
Чадаев с Сухаревым вышли за дверь в коридор.
— Товарищ Ким, — сообщил Михей, — Некоего Авлона де Жерадье, того самого француза я повстречал в кабаке Сомова. Официант молвил, вхожий сей товарищ к ним часто, и случается, даже гостей приводит... Платит всегда с лихвой и наперёд...
— Во как... Со слов Лещёва, беспризорник поклялся, щёголь тот на прозвище Дрына вздрогнул?
— Не факт... Мог и просто на окрик среагировать?
— Мог... а пальчики на его вещах проверить надо...
— Сейчас вспомнил, Жерадье тот на лицо знакомцем показался... Может и правда сие был сам Жердёв? Скажи он слово, на голос признал бы, а без бороды только гадай...

***
В гостиной в это время шёл непринуждённый разговор.
— За што же нам сие наказание? — вопрошала Фелисата.
— Поступили сведения, нам треба провести проверку...
— Што топерь с нами будет-те? — причитает мать.
— Беспокоиться доселе не о чем. Проверим ейного щёголя да и отпустим подобру, коли ошибка выйдет...
В дверь заглянул Чадаев и спросил у Фелисаты:
— Кавалер обещал на сегодня визировать?
— Так должён бы ужо быть...
— Вещи какие-нибудь хранит при вас или в доме?
— Несессер разве што, а боле не приносил ничего?
Чадаев указал Вестореву:
— Сходи с хозяйкой, принеси... Да руками меньше хватайте, дактилограмму надо будет снять и сверить...
Чадаев закрыл дверь, не входя в гостиную.
— Пройдёмте, дамочка, осмотрим оставленную вещь..., — предложил Весторев, но тут встрепенулся Фомка:
— Чамодан яво смотреть, штой-то ли? Так забрал он свой чамодан... Как на духу баю, самый я видел: ушли оне с молодой хозяйкой, а к полудню, кукушка на часах как раз выпрыгнула, прибыл второпях, хватил, не открывая, и убёг ни словом...
В гостиную вернулись Чадаев с Михеем.
— Уплыла дактилограмма... вместе с чамоданом, товарищ Ким..., — доложил Чадаееву Весторев, — Фома указал, что щёголь схватил чемодан и поминай, как звали...
Фелисата всхлипнула, Чадаев тоже приуныл:
— Оборот, однако, неприятный... Весторев, Лещёв, поприсутствуйте в доме до темени, авось объявится... Хотя... впустую время выйдет, судя по всему...
Фелисата снова всхлипнула и тихо заскулила.
— А вы, гражданка Арефьева, — продолжил комиссар, — Проверьте накопления и что дорогого в доме было...

***
Тем же вечером по останкам погоревшего и заброшенного дома, в подвале которого ночуют беспризорники, пробрался Шныра – приблатнённый субчик годков восемнадцати.
Беспризорники в сборе. Горит костерок, на камнях греется мятый чайник, мальчишки играют в карты, жуют, балуются с котёнком, безучастно смотрят на огонь, подвывают «Бывали дни весёлые...» В подвал пролез Шныра, ребята затихли.
— Моё поштеньице, бродяги! Ну, што, жульбаны, слепого гонют в блатарях – вы надысь к легавым подлипли?
Шныра обошёл, зловеще осмотрел всех присутствующих.
— Так кто тут из вас заводила?
Шныра достал раскладной нож и выкинул лезвие. Поднёс лезвие к шее Жжёного:
— Ты?
Затем перешёл к Шляпе:
— Или ты?
Повернулся к Плаксе:
— А можа быть ты? Нет...
После чего резко подоткнул ножом к горлу Сверчка:
— Вот кто у нас заводила! Вот кто жулябию отмазывает...
— Кой слепой тебе нагнал, што бухтишь тут непонятное? Не боюсь я тебя..., — осмелился Сверчок.
— А кто уважаемого человека лягачам сдал, уж не вы ли?
— Какого же уважаемого, коли душегуба? — опрометчиво подтвердил Сверчок.
— Вы свечку держали али на понты повелись?
— А ты што ль поболе знаешь? — осмелился и Жжёный.
Шныра дал ему подзатыльник:
— Я не я, а уважаемый человек держит мазу... И в лягачах верные люди тоже имеются...
Пригрозив, Шныра закусил пряник с общего стола, сложил нож и убрал его в карман, а уходя, обернулся на выходе:
— Слухай сюда, жулябия, прознаю, кто к легавым подлип и вас на то подводит – найду и ножичком почикаю... И даже в коммуниях от меня не схоронитесь... Завтра все на рынок...
Шныра ушёл. Беспризорники немного расслабились.
— Откель за коммунию-то прознал? О том мы меж собою только баяли?.. — удивился Обморок.

***
Тёплым летним вечером вне стен участка проходила очередная встреча Чадаева с Коптевым. Мужчины прогуливались по скверу, обговаривали дела.
— Предупредил его кто-то, Олег Владимирович...
— И сей таинственный некто не изобличён до сих пор...
— Кто мог знать, кто был извещён о наших действиях от получения сведений до выезда группы?
— Сведения поступили от мальчишки-беспризорника по кличке Сверчок. Головастый паренёк, кстати, и скорый на мысли. Получил сведения Лещёв, он и улицу, и место осматривал... Потом Весторев знал об операции или я, к вашим услугам... А больше и не привлекали никого до телефонирования вам...
— Из моих – знали я и Сухарев, а Михей, как известно, к поимке Жердёва особо пристрастен... Лещёв, насколько помню, в недавней бытности состоял на службе в жандармерии... Может, оттель за язык потягивают?
— Исключать нельзя, — задумался Коптев, — А беспочвенно хулить человека не в моих следственных принципах...
— Надо бы к нему присмотреться...
— Приказной смотр создаёт лишь профанацию уверенности – проверить бы следует... А коим образом изобличить предателя – подумаю...
— А беспризорники доверие вызывают? Что если и наши, и чужие пряники надкусывают?
— Беспризорники пропали из виду, — посетовал Коптев.
— Как пропали?
— Наобещал им коммуну для оставшихся без попечения, загорелись ребята, искомого человека выследили – на их язык это перекладывается как подмаза или подлипка, Лещёва для связи направил, да вот пропали...
— Может, перечаялись?
— А может и угрозами отмежевали... Я вынашиваю идею отлучения ребят от улицы, к тому полагаю привлечь человека ремесленного. Михея, например, как мастера-древодела – просите его ко мне наведаться?
— Пришлю... Со школой для ребят улажено, к слову, как объявятся – всех пристроим вместе... Теперь доведу вам дополнительные сведения по моей последней просьбе...

***
Выходной, как называли в то время – неприсутственный день. Сухаревы все дома, Михей возится с самоваром, заполняя его углями и вставляя трубу дымоотвода в голландку. Туся с Анной собирают на стол: чашки, блюдца, вазетки с салфетками, прочие предметы и нехитрая снедь для чаепития с гостями.
— Мишка, сколько мальчишек-то твоих прибудет, штобы знать-те? — боченится Анна.
— Лещёв предупреждал, держатся дружно человек пять, но могут и других привести...
— Свят-свят-свят... За пятью-те не уследишь, если больше придут – всяко глаз не отведёшь?
— За стол усадим, делом займём – все на виду будут, — не унывает Туся.
— Не нравится мне сия затея, неуютность чую...
— Да неужто не найдём занятие? — удивляется Михей, — Покормим, побеседуем, покажу столярку, инструмент, заготовки... Идею оную Коптев предложил, абы показать мальчишкам, как иначе жить можно... Абы задумались, от улицы отгорели и осознали – их жизнь в их же руках...
— Всё одно под холодны мурашки остерегаюсь...
Беспрестанно галдя, посвистывая уличнызх кошек и поддразнивая дворовых собак, приводя в опасения встреченных прохожих, шествует улицей ватага беспризорников.
Сверчок останавливается, беспризорники его окружают.
— Робяты, как хотите... И можете отмазаться хоть сейчас, но коли со мной решили пойти – никому до поры ни словом...
— А верно, что накормют? — беспокоится Обморок.
Плакса засмеялся и поднёс ему под нос кулак:
— Накормют! А догонют и добавки вполонь поднесут...
Шляпа увидел в подворотне грязного игривого котёнка, охочего на воробья, подманил, поднял и упрятал за пазуху.
— Накой он тебе? — заметил Жжёный, — Сам без призора по улицам таскаешься, и животинку малую хошь без хозяйской обители оставить?
— Он жа беспризорный, как мы... А вместе веселее будет...
— Мало нам своих, ещё чужих стаскивать будем...
Мальчишки подхошли к воротам дома Сухаревых. На фасаде дома Сухаревых просматривалась резная деревянная табличка «УЛИЦА СТУДЁНАЯ №25»
— Вот, робяты, кажись, сюда нас звали? — встал Сверчок.
— Стучи, Сверчок, пока жульбаны не одумались! — поддержал Жжёный.

***
Анна с Тусей в гостиной стояли в ожидании. Открывается дверь, вваливаются беспризорники и, облизываясь на накрытый стол, останавливаются у порога. На столе печева, пряники, конфеты, в графинах напитки разных цветов.
— Господи... чумазые-те какие! — всхлипнула Анна.
— Зато решительные... Здравствуйте, ребята! — поздоровалась Туся. Беспризорники загалдели:
— Здрасьте!
— Здравствуйте-здравствуйте, молоды люди! — с заметной острасткой поздоровалась Анна.
— Ждали, ждали, а как пришли – так быстро убежали?! — попытался схохмить кто-то из ребят, остальные были проще:
— И вам не хворать!
— Здарова, дамочки!
— Привет дяди-тёти! Здравы будем не помрём...
— Прям пешую, с чего и начинать..., — робеет Туся.
Наконец, занося длинную лавку, вошёл Михей:
— А ну, ребята, помогай, ставь изделие к столу!
Жжёный со Сверчком перехватили лавку, поднесли к столу, готовы были уже рассесться.
— Стоп! — вскрикнула Анна, — За стол не пушшу, покуда руки с лицом не мыты! А ну, брысь все к рукомойнику!
Не отрывая взгляд от стола, ребята попятились в закуток с рукомойником. Анна следом, прихватив из комода полотенца.

***
Взрослые попивают чай. Стол изрядно опустошён, ребята ведут себя развязно, видно, что насытились, но инстинктивно двигают к себе снедь, доливают напитки. Шляпа нажевал хлеба, слепил из мякиша небольшую фигурку, похожую на мышь, и кормит ею котёнка, так и сидевшего за пазухой.
— Кушай кошка хлебну мышку, и не цапай воробьишку...
— Смотри, Тусенька, рукастый кой? — заметила Анна.
— И заботливый... не забывает прикормыша своего...
— Мне и опалишки закруглить не получается, а он раз да два и фигурка? — удивляется Анна и замечает, как Обморок прячет за пазуху пряники и конфеты: — Не усердствуй. Што на столе останется, соберу в кульки и с собою взымите...
Обморок послушал и выложил кучу сладостей.
— Насытились, ребята, теперь давайте-ка и знакомиться будем, штой-то ли? —  предложил Михей, — Нас вы уже знаете по именам, а мы вас только по кличкам, да с перепутаницей...
(Сверчку)
— Вот тебя как зовут?
— Сверч-чок..., — икнул мальчишка.
— Сверчок запечный жучок... А имя от родителя имеешь?
— Тебе зачем?
— Уважно хочу... Ты ж человек, а не стрекощая букашка?
Беспризорники засмеялись. Сверчок подумал и назвался:
— Мишка я... из Моховых...
— Михаил Мохов – звучит-то как! Поуважнее Сверчка-те? — обрадовался Михей и продолжил: — Ну, ребятки, называйте имена... и покажу вам настоящую ремесленную мастерскую...
Обморок снова принялся закладывать пряники за пазуху, воровато озираясь на взрослых. Анна заметила тайное усердие и снова взяла мальчишку за руку:
— Что же ты куркуль-те какой? Да не уйдёшь ты без пряников – отдельный куль тебе соберу...
— Мишка... из Климовых..., — назвался и Жжёный.
— Одни мишки... как в алфавитной книжке…, — иронично улыбнулась Туся.

***
Утром в кабинете Чадаева собралась летучка, на которой присутствовали четверо. Комиссар по форме, остальные в гражданских одеждах. Дрёмов отложил газету:
— Вот ведь перевирают как?
— Не во всех газетёнках чистая правда вписана, в агитках анархистов и подавно подают фальшь! Но вернёмся к грабежам речных судов... Что у нас с ними?
— Анархисты темнят, сволочи. На вопрос отбрехиваются, а дружок мой эко давний – Акимка Безбедный, коего при штабе ихнем давеча встретил, поведал кое-что... Применимо к датам помнит оживление и померное поступление харча, сам не понимает-де с каких бы это лабазов...
— Бандиты, они и есть бандиты... На харч падкие...
— Как-то мудрёно он слова передаёт, что в отрядах бают: когда шаробан пригоняют под пашню, там не только ловухи на халявке харчуются...
Чадаев записал слова Дрёмова, засим спросил Глебова:
— Добро... У тебя что?
— С эсерами дело ровное, на первый взгляд. Но ни в штабе, ни пониже – толком сообщить ничего не могут... Либо крутят ловко, либо действительно не призирали...
— Эсэрам покамест есть доверие, вертикаль власти у них не хуже нашей выстроена, и десциплина соответствующая...
— По самым низам, по бойцам их ещё похожу-покручусь, глядишь, небось и сболтнётся, коли было, что приметить?
— Сегодня же всё положи донесенем на бумагу... и до мелочей дословно... Сухарев, у тебя что?
— За кабаком присматриваем... Привлёк к этому заданию Лещёва и Весторева, но ни Жердёва, ни Жерадье, если разные то люди, до сего часу не замечено...
— Затаился, гад? — Чадаев достал из дела несколько расписанных листов, — Ознакомьтесь с донесениями укомов и барышень наших... Сведения общие, обратите внимание на клички и фамилии... Зачастую, как учит один опытный дознаватель, совпадения таят больше, чем прямые указания...
Чекисты разобрали листы, читают, попутно отвечают.
— Глебов, Дрёмов, какими ремёслами владели до поступления на службу?
— Давненько сие было. На кожевенной мануфактуре свои труды применял, а Малай у нас мастак под кажный пятак..., — ответил Глебов.
— Как так?
Малай Дрёмов подтвердил:
— К коему толь ремеслу я не был приучен, товарищ Ким... И швец, и жнец, и плотник, и на мышей охотник...
— Ребятишек с улиц надо бы к новой жизни привадить... Подумайте как? — предложил комиссар.
— Уличных поймать сто ног собьёшь, а к труду приваживать – учение бы педагогическое впору..., — задумался Глебов.
— Михей вам будет в помощь. Не педагог он, конечно, но в ремесле искусен! — дополнил Чадаев и наказал Сухареву: — Передавай опыт, пущай приобщаются. А ребятам передай, чтобы детских домов или приютов не опасались – привязывать их и караулить покуда нету у нас возможностей...
Комиссар помедлил в раздумьях и договорил:
— Пристраивать будем сразу в трудовые товарищества...
— И ребята обретут ремесло, и поменьшая головная боль на потом? — додумал Дрёмов, — Работы и без того не хватает...
— Анне, сестрице моей, глянулся один умелец, коли даст согласие – почитай, пристроен! — высказался Михей.
— Почин есть! Оборот, однако? — повеселел Чадаев.

Глава VII
На тихой улочке, на скамейке сидит Весторев, наблюдает за безлюдным проулком. Невдалеке высокий забор с воротами придомового двора. Подошёл Лещёв, пожали руки, сел рядом:
— Скучаешь?
— Не по нраву бы мне сидеть без интересу и невесть коих оказий выжидать...
— По нраву или нет, а поручено – исполняй... Провиант в кабачок поступает кажный воскресник – сегодня оный...
— Это ты абы толь изъявился, а я спозаранку стерегу, ноги отсидел, онемели – совсем не чую...
— К тому я, Константин, что пришёл черёд размять ноги... Вышел бы в улицу да погулял по улице, по околотку да на соседний проулок заглянул...
Весторев встал, потянулся, стряхнул ноги:
— Гулял ужо... Иных выездов со двора Сомова нет, а энтот с ночи замкнут и никого возле не было...
Едва Весторев договорил, створы ворот развелись и, грохоча колёсами, со двора выехали две подводы, гружённые пустыми корзинами и прочей деревянной тарой. Один из извозчиков прикрикул, створы свелись, а ленивые кобылы потянули подводы вдоль по улице.
— Вишь, а ты баял, интересу нет? — заметил Лещёв, — Не сбрехал Гунька, стало быть – за провиантом обоз?
Лещёв присвистнул, непонятно откуда возник Жжёный:
— Эвойных што ль шпионить?
— Слушай сюды, Жжёный Мишка... из Климовых...
— Будешь насмехаться, сам тады носись как собачонка...
— Ишь, как обидчив? Ладно, буду уважно: сработай так, або не привлечно, а к вечеру встретимся на площади...
— Замётано..., — ответил Жжёный, побежал за подводами вдогонку и ловко запрыгнул на задок последней. Вознице его было не увидать за ящиками.
— А я уж маялся – самому сапоги топтать? — обрадовался Весторев, Лещёв встал и похлопал его по плечу:
— Нам с тобою, товарищ оперативный легавка, сегодня же велено обойти три адреса... Пошли, поясню, што к чему...
Оперативники направились вдоль по улице.
— Копчёного осведомили, что на тюрьме прямо в камере чикнули ножиком душегубца, коего он допрашивал и дело его вёл, — продолжил Лещёв.
— А мы к тому привлечны были?
— Имени преступника не ведаю...
— До смерти што ль чикнули-то?
— Не отудобел... хоть и вскользь вроде как финкой почикали... Да не соузники почикали, а не иной, как некто под видом адвоката... Пришёл человек видной стати, бумагу заверенную начальнику тюрьмы подал... Уходил неторопливо, надзиратель замешкался где-то, дескать, а очухался – глянь, арестантик-те из души вон и кровоток струит с-под сердца...
— Вот ведь оно как бывает...

***
Авдей и Шпора обедали в отдельном кабинете ресторана Сомова. Шпора кушал, Авдей только попивал шампанское.
— Сам-то – говеешь, что ли? — заметил Шпора, — Рябчик на редкость удачен нонче, давно в ткемали не елусил...
— Не смотри на меня – сыт я! Скажи лучше, что за байда у тебя с беспризорными жульбанами?
— Жульбаны приручены, да на лиху монету податливы...
— Слепого гонют, будто шпана эта поднесла меня легавкам как на блюдечке? Сверчка помнишь, жулябку, что призрел – так нет боле к нему моего участия...
— Шныра ужо пугал финяком, да не уследишь за всеми...
— Пугливы они до поры, а без клюквенного квасу вопреки музыке пляшут...
Дрын дал понять, что с беспризорниками надо обращаться строже, даже до пускания крови, в среде уголовников называемой «клюквенным квасом». К тому моменту Шпора расправился с блюдом, вытер губы салфеткой, налил себе половину бокала вина и выпил полностью.
— Слова твои услышал, Дрын... Порешаем на первухе..., — глянул на часы Шпора, — А покамест откланяюсь...
Шпора встал на выход, Жердёв дернул за верёвку, вызывая официанта, тот появился в дверях. Сунув официанту чаевые, Шпора вышел. Авдей тоже достал из кармашка часы, сверил время и спросил у официанта:
— У себя ли хозяин, голубчик?
— Андрей Андреич в кабинете-с...
— Скатёрку поменяй да изнова подай на пятерых... Гощевать народец буду – успеешь ли в четверть часа?

***
Сомов занимался бумагами за рабочим столом, постучав в дверь, вошёл официант Гунька:
— Звали, Андрей Андреич?
— Гунька, что у нас с месье де Жерадье?
— Потчевали в третьем-с... Гость его ушёл, но клиент повелел подать ещё на пятерых...
— Ступай тады в применение!
Официант вышел. Сомов поднялся, закрыл ключом дверь, подошёл к окну, привычно надвинул занавесь. Из второго звуковода вынул наушник и, подготавливая прослушку, воткнул в третий. В дверь кабинета постучали, Сомов, не занавешивая тайный угол, поспешно подошёл и открыл дверь.
В дверях стоял Авдей Жердёв, который бесцеремонно вошёл и сел на посетительский стул. Сомов опешил, но быстро взял себя в руки и присел за стол на рабочее место:
— Чего изволите-с, месье де Жерадье?
— Зашёл списать должок и ссудить вспоможение..., — посетитель небрежно бросил на стол увесистое портмоне: — Соизволь посчитать сколь с меня...
— Не извольте беспокоиться, расписано до циферки..., — обрадовался Сомов, поднялся и отошел к сейфу для бумаг.
Жердёв осмотрел комнату, краем глаза приметил тайный угол ресторатора с планкой звуководов и воткнутым наушником, сразу всё осознал, был готов уже вспылить и предъявить, но смекнул и сдержался. Сомов достал из сейфа потрёпанную записную книжицу, закрыл сейф, вернулся за стол, открыл её и, покосившись на клиента, начал скрупулёзно листать:
— Перерасход с последних ваших ссуд не особо завышен, месье де Жерадье...
— Всё покрываю и наперёд ссуживаю, сколь запросишь...
Авдей, не выдавая злости напоказ, достал из барсетки несколько пятирублёвых купюр, положил на стол перед ресторатором, и резко поднялся на выход.
— Благодарствую, месье де Жерадье! — ответил в спину Авдею Сомов, — Вы самый честолюбивый клиент и наилучший наш посредник в обеспечении провиантом...
Последнюю фразу Жердёв навряд ли услышал, ибо, уходя, кипел и еле сдерживал злость.

***
Дрын вернулся в гостевой кабинет с уже накрытым столом. Закурил трубку и, погружённый в глубокие раздумья, сел. Открылась дверь, вошёл официант Гунька. За ним в дверях показались стопари с последнего дела – Шрам с сообщниками.
— Прошу к столу, за вами угощение заказано-с..., — приглашает вошедших официант.
— Пшёл вон! — выгнал его Авдей.
Гунька быстро вышел, Авдей сидит в безмолвии и задумчивости. Налётчики с потиранием ладоней и показной радостью расселись по местам. Шрам обратил внимание к Авдею:
— Чёму маешься, Дрын?
— Гульбаньте, бродяги, сия гужовка оплачена... А мне бы подчас отлучиться по надобности... Назад не ждите...
Авдей поднялся и без лишних церемоний вышел.
— В сердцах пребывает корешок... Вскочил так, аж ветром одуло..., — заметил Кряха.
— Байда не нашего участия..., — ответил главарь, — Зато гужовка замазана – гульбаним, бродяги!

***
Анна шла не особо людной улочкой к тем развалинам, где обычно собираются беспризорники. Навстречу ей спешно выскочила троица парней, один из которых был Шныра. Едва минув и слегка толкнув Анну, они скрылись в проулок.
— Вот ведь как носются... черти! — обругала шпану Анна и заметила руины, — Тута, не тута и спросить-те некого?
Поравнявшись развалинам, Анна остановилась, взглядом обвела верхние головешки. Внимние её привлёк дым, окутавщий останцы некогда жилого дома, и тут распахнулся горелый притвор, из подвала вдруг пыхнуло пламя. Анна аж вскрикнула от неожиданности. После того она ясно увидела, как Сверчок выволок наружу и тащит по земле Жжёного.
Оттащив Жжёного от горящих развалин дома на расстояние, Сверчок начал кричать, звать помощь. Оба чумазые до неузнаваемости, в дымящихся лохмотьях.
— Люди... Люди, помогите..., — звал беспризорник.
На зов Сверчка невесть откуда появились зеваки. Заохали бабы, ничего не предпринимая. Анна подбежала к ребятам:
— Мишки, вы ли это? Как же так, как так?
— Всех порезали, сволочи..., — проскулил Сверчок.
— Как порезали? Кого порезали? Там ишшо ребяты есть?
— Все там... в огне остались... Жжёного лишь и вытянул..., — ныл Сверчок.
Руины дымились, кое-где вырывались всполохи пламени, воздух раскалялся, да так, что не подступить.
— Люди, люди добрые, дети там! Погорят же ребятки-те? Помогите! — заблажила Анна. Кто-то решился и бросился сбивать пламя с притвора, кто-то сунулся внутрь, и тут же выскочил, откашливаясь. Анна влепила пощёчину ноющему Сверчку, приводя мальчишку в чувства:
— Держись подле меня и не ной, огонь позади!
Анна подхватила на руки Жжёного, тот был вне разуума, но с явными признаками жизни, и побежала к пролётке, стоявшей невдалеке. Сверчок трусил следом. Заскочив на сиденье и втащив за собою Сверчка, Анна ткнула извозчика:
— Гони, милай, в госпиталь! Спасай ребяток-те...
Извозчик стегнул кобылу, и повозка погнала по улице.

***
Притемнённый каземат при тюрьме, в нём человек двадцать заключённых: играют в карты, дым непроглядный, штопают, ноют песню, иные просто лежат и спят на деревянных нарах. Слышен лязг открытия двери, в лучах коридорной лампочки появляются два надзирателя:
— Прохор Малов, изъявился посетитель по грешную душу твою, выходь на свиданку!
Каземат притих, Малов не отозвался.
— Фикса, околел штой-те ль? — сосед по нарам толкнул в плечо спящего под накидкой заключённого и отпрянул.
— Малов, сколь раз вторить – подавай на выход? — повторился надзиратель.
В каземате тишина, все поднялись посмотреть. Надзиратель свистнул в свисток и с напарником вошёл в каземат:
— Малов, в штрафную клеть метишь?
— В мертвецкий паче..., — сосед-сиделец указал на лежаще под одеялом тело. Надзиратель сдёрнул накидку, Фикса опрокинулся на спину – из его рта пустился ручеёк крови. В груди Малова торчал корявый конец заточки.

***
Зоя за своим рабочим столом, молча печатает. Открылась дверь, заскакивают оперативники Лещёв и Весторев.
— Зоя Аркадьевна, а где же наш Копчёный? Ой, извините, где наш Олег Владимирыч?
— Вышел по надобности, обещался скоро быть... А вы его между собою Копчёным прозываете?
— Не сообщайте ему эту новость, просим вас... Прозвание такое мальчишки ему приклеили, а мы повторили не подумав... Обернётся, хай прибудет в кабак Сомова... Телефонировали оттель – хозяина убили...
— Направлю, будьте уверены...
— Мы убудем сейчас же, — сообщает Лещёв, — Константин, оповести доктора и... жду вас на месте...
Оперативники вышли так же поспешно, как вошли.
— Коптев – Копчёный? — иронично пробормотала Зоя, — Забавный реверанс... Сложат же в прозвище, оборванцы...

***
Чадаев с Коптевым ехали в открытом автомобиле.
— Останови-ка, любезный, подле лотошника, что выпечкой торгует..., — попросил шофера Коптев, — Прикуплю хоть пряников медовых к чаю, что ли?!
Автомобиль подрулил к обочине. Коптев вышел, распрощался с шофером Федотом и Чадаевым.
— Олег Владимирович, примите к сведению, делопроизводитель и первый помощник Цицера трудится не иначе как в судоходном обществе Волга... Или имеет к нему иное тесное отношение, — напомнил комиссар.
— Всенепременно, Аким Кузьмич, и на сей счёт я поимею некоторые суждения.
Федот заглушил мотор автомобиля:
— Пойду тоже баранок прикуплю, от наших поездок ужо и живот навыворот?
— Возьми и на меня связочку..., — попросил Чадаев.
Коптев подошёл к уличному продавцу, торгующему конфетами, баранками, пряниками с нагрудного лотка:
— Закули-ка мне фунт пряников, мил человек...
— Пряничек с душистым чаем откушать, словно с девкою соловушку послушать! — крутя кулёк, рифмует лоточник.
Коптев с подошедшим Федотом усмехнулись в унисон.
— Никогда о сём не думал..., — ответил Коптев.
— Соловей – невелика птаха, а заголосит – кажна девица дрожит! — поддержал Федот.
— Поинтересуюсь оказийно, полюбует ли Анна Андревна соловушек? — задумчиво произнёс Коптев, — Прощай, Федот!
Коптев взял кулёк, сунул лоточнику пару монет и только отошёл, как был скошен пистолетной пулей, выпущенной кем-то из проскочившей мимо пролётки. Чадаев сразу среагировал на звук выстрела, выскочил из автомобиля, доставая из кобуры громозкий Маузер, но прицельно выстрелить не успел – пролётка со стрелявшим свернула в ближний проулок.
— Заводи колымагу, Федот! — крикнул Чадаев.
Шофер бегом вернулся за руль, завёл мотор, машина резко дёрнулась, но лишь громыхнула хлопко;м. Мотор заглох, выпустив из выхлопной трубы густое облако отработанных газов. От безысходности Чадаев нервно махнул пистолетом и подбежал к бездыханному Коптеву.

***
В коридор участка милиции набилось на спонтанное собрание человек двадцать работников. Чадаев возвысился на входной приступок, произносит речь.
— Товарищи! Вы знаете, ваш участок и всех нас постигла невосполнимая утрата!
Некая женщина всхлипнула, Чадаев продолжил.
— Коптев Олег Владимирович был смертельно ранен коварной рукой преступника прямо на моих глазах!
Народ в коридоре оживился и загудел.
— Как хоть случилось-те горе эдакое, товарищ Ким?
— Выстрел был произведён из пролётки, гнавшей в опор.
— А что не догнали-то? Мотор жа всегда подле вас?
— Находясь в крайней степени волнения, шофер пережал рычаги и машина заглохла...
— На экипаже догнать – мало ль их?
— На беду, возле не оказалось ни одного экипажа... Завели мотор, Олег Владимирович ещё дышал, а везли до лазарета – испустил дух на моих руках...
Народ снова загудел, кто-то посетовал:
— Вот ведь где бяда-те поджидала?..
Зоя промакнула слёзы платком:
— А где можно проститься с усопшим?
— Исполняя волю покойного, тело его передано родному брату, который увёз к погребению по православному обряду на родине. Желающие присутствовать, отпевание и захоронение состоится завтра в городе Семёнове...
— Что же поспешно-то так?
— Перечить воле покойного я не имел морального права. Олег Владимирович просил об этом самолично, пребывая ещё в сознании...

***
В госпитальной палате на боковой койке лежал Жжёный. Весь перевязанный бинтами, рядом на стульчике сидела Анна с книжицей. Заходит доктор:
— Анна Яковлевна, день на вечер... вам отдохнуть пора?
— Что вы... аки же отойти-то от страдальца экого?
— Прикипела, вижу? Как ваше самочувствие, болезный?
— Было и получше, дядька! — ответил доктору мальчиш и сощерился, — Ушёл бы, коли не палило, а с мазюками вашими лежу как на перинке...
— Не дядька, следи за словом, молвила же тебе? — поучает Жжёного Анна, — Доктор это, Франц Иосифович Иоффе...
— Ёфе не ёфе, а дядька, вижу, добрый... В шею не погнал, с харчем не отказал и бает со мною уважно...
Анна засмущалась, доктор только умилился:
— Бодрость духа налицо, молодой человек, а это умиляет  меня как доктора и несказанно радует...
Доктор подмигнул парнишке и кивнул Анне:
— Жар у больного наблюдается? Гнилости, опрелости на теле имеются или сукровица проистекает?
— Слежу, Франц Иосифович... Кроме опрелостей лишнего не приметила – раны обрабатываю...
— Дядька Ёфе, што она мазюки мажет, где непристойно?
— Вам, молодой человек..., — усмехнулся доктор, — С такой опекой лежать бы да исцелению предаваться... Разве виновата Анна Яковлевна, что пристойности ваши тоже обгорели?
— Не виновата... а всё одно срамно да щикотно...
— Явите покладистость, пока раны зарастают, — доктор подошёл и на плечи сидящей Анны возложил руки: — Под заботой такой прилежной сестры милосердия никакие гангрены не страшны, а срамиться в вашем положении, молодой человек, более чем неуместно... А теперь позвольте распрощаться с вами до завтра, друзья мои?..
Доктор распрощался и подался на выход, но столкнулся в дверях с достаточно прилично одетым Сверчком, в руках которого был туесок с яблоками.
— А вы к кому же поспешаете, молодой да прыткий?
— К Жжёному я... Вот яблошек ему принёс – не погоните?
— Проходите... Не успел ваш дружок получить обширный ожог, уже жжёным прозвали? Прытко податлив он к смущениям излишним...
— Он и ране Жжёный был, а топерь законно...
Доктор лишь ухмыльнулся и вышел.

***
Туся вошла в помещение архива, Вера Георгиевна, пребвавшая уже на рабочем месте, укоризненно посмотрела поверх пенсне на вошедшую.
— Опаздываешь, Таисия? Прослеживать время применительно к расписанию – есть первая обязанность служащей государственного института...
— Ой, Вера Геровна, сие моя оплошность... Новости у меня сказательны и вопросительны – с коих начать оправдываться?
Вера Георгиевна подошла к решети и открыла дверцу.
— Интрижное подно;сите начало, дорогая... А особо представленный порядок оправданий...
— По порядку и обскажу..., — вошла Туся, женщины расселись возле стола архивариуса.
— Починай, как задумала...
— Анна, сестрица Михея моего – помните такую?
— Смутно... помню – пышненькая такая да остроумная?
— Она, родимая, Аннушка наша... Сердцем прикипела она к беспризорнику одному и решилась прижить, когда его с госпиталя повыпустят...
— Вот как? Ещё и душа у неё отверстая?
— Этого у неё не отымешь... Добра она в прихоти, хоть и бывает излишне остра на язык...
— А беспризорник тот, что из погорельцев, видимо?
— Вам всё известно? Он же самый... Погорел на её глазах, она же в госпиталь жжёныша доставила, и койко-место выхлопотала на условии своего призрения..., — тараторит девушка.
— Понимаю... народец у нас всегда был сердобольный...
— Двое их спаслось с подвалов, и дружок его не сбежал по трусости, не пропал безвестно, а ходит и навещает... Прибился к кому-то удачно, молвит, приоделся, яблоки всё приносит, да не с усадов ворованные – покупные с виду-те?..
— Что это значит – прибился? Как телёнок к чужому стаду, что ли? — ревниво замечает архивариус.
Ревности Веры Георгиевны Туся не придала значения.
— Нашёл его какой-то человек от Олега Владимировича, как спаситель поведывал, и привёл жить в свои покои...
— Повезло дружку... Что ж... Буду умиляться за обоих...
— В доме нашем все грамотные, та же Анна письмом владеет, а вы женщина с образованием не вровень нашему, институты заканчивали, поди?
— Ох, лиса – нашла подход к моему невольному тщеславию... Да выводишь-то ты к чему? — умилилась женщина.
— Так... велела же Аннушка разузнать, как прижильца её к наукам пристрастить? Он мыслею скорый, но безграмотный, только и усекает как копеешки слаживать?
— Ах вон оно что..., — задумавшись, Вера Георгиевна выдержала паузу, — Помогу, что ж... Благо имею к тому применительную сноровку...

Глава VIII
Утром в кабинете Чадаева проходило разбирательство по делу грабежей на Волге, присутствовали с дюжину человек военных, рабочих и матросов. Комиссар держит речь:
— По всему складывается один из главарей банды налётчиков, которого, мы полагаем, зовут Жердёв-Жерадье, лютует... Обрывает связи, губит людей, почём зря, не щадит даже детей! Согласно предоставленным фактам, Воробьёвым выдан мандат на обезвреживание банды, но если не всей, то костяка... Уткин? Как обстоят дела с грузом, Михал Андреич?
Поднялся капитан буксира, в летней матросской тужурке:
— Баржа-товарка ждёт у причала, слух о товаре пущен на чалках, чему постарались сочувствующие барышни. Накладные прошли через кого указано и до адресата, скорее всего, дошли... Да только ляжет ли второй снаряд в одну воронку?
— Ляжет, если бомбардир сноровистый! Фельцер?
— Слушаю внимательно, товарищ Ким..., — отозвался человек в форменной рубахе с кобурой на ремне.
— Твоя группа, Дмитрий Иваныч, грузится на шаланду к Уткину, готовность – завтра, утро!
— Понимаю! — сел Дмитрий Иванович.
— Габриелян, Брагин, Файзуллин, Каморный?
Поднялись двое военных, казак, рабочий. Все вооружены, у троих, кроме рабочего, кобуры, на портупеях сабли и шашки.
— Молви, товарищ Ким, мы тебя слушаем..., — предложил казак Брагин.
— Габриелян и Брагин, ваши отряды выдвигаются на Великий Враг, быть на месте, край – завтра день!
Габриелян и Брагин сели на места.
— Файзуллин, отряд выводишь на Безводное. Каморный, твой отряд на Сопчино! Дальше, полагаю, груз гнать не с руки... Уткин, Дрёмов, Глебов и Сухарев задержитесь, остальные свободны, товарищи... Ждите гонцов...
Названные остались, остальные распрощались и вышли.
— По нашим с вами действиям подробности следующие...

***
Широкая река жила размеренной транспортной жизнью. Возле пристаней, на рейде близ ярмарки всегда было огромное количество судов, и весь грузооборот до поры существовал без крупных и явственных преступлений. От мелкого воровства не отмежуешься, но тут справлялись городовые с околотошниками. А про участившиеся пропажи целых барж ярмарка слышала только из уст обворованных промысловиков. Верила, но опасений далее своего круга общения не распространяла.
Перед Савиным Гребнем на Волге в несколько вёрст ниже Нижнего Новгорода пароход-буксир толкает в переднем сцепе шаланду среднего тоннажа с товаром, прикрытым парусиной. Уткин в рубке за штурвалом привычно следит за стрежнем, матросы загорают на баке, винтовки рядом сложены пирамидой. Петро копошится на палубе.
Буксир догоняет моторная барка.
— Петро, полундра справа по борту, товсь! В воронку летит повторный снаряд..., — предупреждает боцмана капитан.
— Чё бухтишь, не расслышал?
— Предупреждён, баю, значится, вооружён... Товсь! — повторился капитан и удовлетворённо пробормотал под нос: — Пользительно со сноровистым бомбардиром дела-те иметь?
Петро глянул на правый борт, увидел догонявшую барку, мимикой и жестом показал капитану, что всё понял. Барка подошла к буксиру, крюком как ранее была подтянута вплотную. Из барки выскочили человек шесть наёмников Авдея Жердёва, среди которых были Шрам, Скиф, Кряха и Валет.
Шрам влетел в рубку, и нацелился наганом на Уткина:
— Слышь, тяни-толкай? Штурвал держи крепко, пусто не бузи, тады не поцарапаю, и поживёшь ишшо...
Уткин сделал вид, что испугался. Скиф уложил Петро носом в палубу. Валет шмыгнул в моторное отделение, Кряха и остальные пробрались на бак и взяли на мушку матросов.
— Шрам, замешано ровно! — отчитался Скиф, когда баржа перешла под полный контроль налётчиков.
— Ровно-то ровнёхонько, да как бы и не соскользнуть? — бормоча под нос, Шрам осмотрелся и ткнул капитана наганом в бок: — На твоей посудине есть ишшо кто-нибудь?
— Откель чужим-те, окромя вас?
— Курс держи на Великий Враг, там и причалишь...
— Вымпел надо бы жёлтый поднять? — предупредил Уткин. Шрам не понял:
— Зачем?
— Как зачем? — якобы удивился Уткин, и указал вперёд рукой: — На самый стрежень выходим, по правилам речного судоходства оное треба отметить жёлтым вымпелом...
— Вот ведь чего не знай... Ну, раз треба – отмечай!
Уткин открыл боковой загашник, в котором были сложены треугольных форм флажки из разных, броских глазу цветов. Достал ярко жёлтый и водрузил его снаружи капитанской рубки буксира рядом с вымпелом судоходной компании.

***
На высоком правом берегу Волги, с которого река открывается как на ладони, сидят Демин с чекистами – следят за судами и обстановкой на фарватере. Невдалеке в машине Чадаева, распластавшись на заднем сиденье, прикрыв глаза фуражкой, дремлет шофер Федот. Где-то тут же щиплют травку пара запряжённых коней.
— Широта-то за Волгою какая открывается? — восхищается Чадаев левым берегом Волги, — Леса и леса... До самых до северных морей раменья стелются...
— И полны те раменья гриба да ягоды, да прочего кладового сбора..., — поддерживает Дрёмов.
— А мёд-те там кой качают? — подключается Глебов, — Бортники тамошние учень уж на ярманке расхвалены?..
— А я горожанин... с Подновсвкой слободки..., — отогнал дрёму Федот, — Боле рыбалить интерес имею...
— Вот установим мирную жизнь, будет нам рыбалка..., — мечтает комиссар, — Грибы и ягодки будут, да и мёда накачаем всласть... Волость там за Волгой, Краснораменская... отчая моя... Местность называется Красная Рамень – слышали?
— Как не слышать?! — удивился Михей, — Прародитель мой – бортник Степан Яковлев, коего заклика;ли в былые поры Сухарём – с починка Нечаева в Нижеград подался...
— С Нечаева? Мои с Останкина род ведут, знаю... Земляки мы с тобою, соседи, почитай, вышло, а может и сродственники дальние даже! — спокойно отнёсся Чадаев. Михей осматривал в бинокль реку. Вверх по течению виднелся остров Савин Гребень, из-за него появляется буксир Уткина.
— Товарищ Ким, вижу, по правую руку от Савина Гребня Уткина корыто на полном ходу идёт?
— Высмотри, коего цвета флаг возле вымпела вывешен?..
— Чудится аки жёлтый?
— Так чудится тебе или жёлтый? — Чадаев перехватил у Михея бинокль и всмотрелся сам: — Точно – жёлтый! Означает сей условный знак: «идём на Великий Враг!» По ко;ням, ребята! Федот, заводи мотор!
Чекисты прыгнули на коней, Чадаев с Михеем в машину.
— Глебов, Дрёмов, двигаться пролесками, або не светиться на виду! — даёт последние наставления комиссар.
— Понято, таимся до рокового часу, товарищ Ким...
— Файзуллину передайте особо осторожаться на марше... Пристани на Великом Враге под анархистами, к ним пущай не лезет, а прикроет от Зимёнок...
Дрёмов с Глебовым пересекли дорогу и поскакали полем, машина вырулила и направилась по большаку.

***
Достаточно проехав, Чадаев сверился с картой:
— Федот, перелесок на пригорке – ищи подъездную...
— Маю оные места: с полверсты за починком Лукерьина просёлка имеется..., — ответил шофер, Чадаев свернул карту и убрал в планшет:
— Что ж... Сосновку тоже маешь?
— Маю, товарищ Ким, не промахнёмся...

***
Машина подъехала к перелеску, дорогу ей перекрыли на въезде двое дозорных солдат с винтовками:
— Стой! Кто такие будете?
— Не кто такие, а пароль истребуй! — поправляет второй дозорный первого, что помоложе. Чадаев опережает:
— Вы с отряда Габриеляна или Брагина?
— С отряду, али не с отряду, разговор задний – сказывай пароль, иначе нету вам дороги? — непреклонен боец.
— Пароль – ложбина!
— Верно... Отзыв – ручеёк!
Дозорные опустили винтовки и расслабились.
— Так чьих вы будете?
— Первый комотряд Брагина, проезжайте..., — доложил дозорный. Машина въехала в перелесок, где дорогу преградил командир Брагин в сопровождении двух красноармейцев.
— Какая может быть секретность, какие тут пароли, товарищ Ким, коли тарахтелку вашу за версту распознаешь? Проезжайте в лагерь, кашей буду угощать...
В перелеске расположился и ждал начала операции отряд Брагина, человек двадцать красноармейцев. Пара подвод с фуражом, кони привязаны к ломаным деревьям, винтовки сложены пирамидами. Горят костерки, томятся котелки, дремлют бойцы, кто кашу уплетает, а тройка бойцов байки завирают:
— А што яму до нас? Их Благородия с наших котелков не харчуются, солдата не слухают... Рот разявишь подсказать, так нагайкой отожгут...
— Смекалка всё одно должна быть, и вовремя применительна... Без неё кажное дело плошит...
— Правда твоя... Случай у нас был на передовой... Немец коварство удумал – газами ядовитыми травить... А Благородия наши такой науки не изучали, как от дурману ядовитого хорониться... Что делать?
— Что?
— Трубочист среди нас был... с Петербургу... он и подсказал дельную мысль...
— Не томи, коли начал ужо?
— Укрытие поглубже выкопать, говорит, да ветоши погуще набросать... Как пустит немец завесу, мочи обмотку, обматывай голову и прынь под ветошь... Газы верьхами продуются, а чуть ясень – подымайся в контратаку...
— Вот ведь не дознайся...
— Вонькие... обмотки-те?
— Своё говно, чай, слаще прочего носопырку щекочет... А трубочисту оному Георгия дали за смекалку его солдатскую... Начальник штаба пехотного полка лично руку жал...

***
Чадаев, Михей и Брагин с помощником прошли дальше, расселись кружком, уплетают с солдатских котелков парящую кашу, комиссар держит слово:
— Бывалые у тебя солдаты подобрались, через газовые атаки на войне с германцами прошли? Но времени нам, Сергей Аркадьич, мало отведено, перехарчеваться еле впору...
— Не ранее как с полчаса Уткин прошёл Ржавку..., — подключается Сухарев, — Под жёлтым флагом... Вчасе, стало быть, встанет под разгруз...
— Успеваем тогда и чаи погонять! — не торопится Брагин, к нему с докладом подходит солдат:
— Товарищ командир, с берега верстовой прибыл, наказную шаланду на реке зреют...
— Снимай дозоры и собирай сюда... Готовность полчаса!
— Зашли вестового, чтобы рано не раскрылись..., — велит Чадаев, — Пойдёт стрельба – пущай отжимают на Зимёнки, там и Файзуллин должен подоспеть...
— Слышал? — переспросил Брагин у бойца, — На коня и дуй к Габриеляну... А вы, товарищ Ким, наперёд со своей тарахтелкой тоже не лезьте... Иначе распугаете затейников раньше времени. Встаньте за буграми, где подальше, где не видно вас и не слышно, а выходите на чуй в самый нужный момент...
— Примысливаешь, что мы в кустах отсиживаться будем? — несколько резко отреагировал Сухарев.
— По нашим догадкам, там должен объявиться душегуб... отца его родного – разве остановишь? Парень рвётся в бой..., — разъяснил командиру красного отряда комиссар.

***
Не доезжая прибрежного посёлка Великий Враг, в одном из небольших затонов стояла причаленной к берегу старая товарная шаланда. О ней забыть было пора, но вот же оказия – нашлось применение. Видимо уже не первый раз её использовали как перевалочную пристань для краденных товаров. Подходила угнанная шаланда-товарка, чалилась, а на берегу ждало разграбления столпотворение из разномастных барыг.
Вот и сейчас наперёд баржи показалась сопровождающая моторная барка, за ней буксир Уткина тащил к берегу шаланду. А на берегу скопился лихой народец на подводах – извозчики, грузчики, сортировщики и вездесущие барыги и перекупщики. Царит оживление, гам, ругань за очередь, толкучка на сходнях – все в ожидании причаливания шаланды. В охранении дюжина вооруженных людей, держаться они кучками на отдалении, особой тревоги не выказывают, не ожидая внешней опасности.

***
За взгорком, с которого прекрасно просматривается пристань, пешим и конным порядком рассредоточен отряд Брагина – ждёт команды. Из перелеска на береговом полобе наблюдают за пристанью Чадаев, Михей, Брагин и два его бойца.
— Размах-то какой, едрить бадью на коромысло... но безо всякой опаски сие ведь происходит?
— Дело ставлено на скорый оборот... Час-другой, от этой преступной ярманки не останется следа..., — определил комиссар, — Ох и хитрющая башка такую аферу выводит?!
Спешившись с коня, к Брагину быстрым шагом подходит посыльный, ранее отосланный в отряд Габриеляна.
— Товарищ Брагин, Габриелян в овраге на заданных позициях, ждёт сигнала... Я прямо от него...
— Успел-таки обернуться – молодец! Передавать по цепи – полная готовность, наш выход по вспышечному пыжу!
Бойцы, что были рядом с Брагиным, прыгнули на коней и поскакали оповещать отряд.
— Товарищ Ким, пожалуй, я тоже пойду к своим! — засобирался Брагин, — Сигнальте к началу, а мы настороже...
— Добро, Сергей Аркадьич...
Брагин передал пистолет-ракетницу посыльному:
— Сечёшь, как пользоваться?
— Чай, не сложнее мосинки... Стре;льну...
Брагин прыгнул на коня и тоже поскакал к отряду.

***
Товарная шаланда причалила к пристани, к шаланде подошла моторная барка сопровождения. Заканчивается торопливая разгрузка и разнос товара по множествам подвод: грузчики катают бочки, таскают тюки, переносят ящики. Снова гам, толкучка на сходнях. Гружёные подводы разъезжаются под щёлканье хлыстов и крики возниц.
Налётчики, подтянутые на разбой Жердёвым, собрались возле рубки, на берег сходить не спешат.
— Плёвое дело-то? Награйка гожая! — поигрывает наганом Скиф, глядя, как пустеет шаланда. Рядом Шрам:
— Дрына не видно... Шхерится, сука?
— Нам чего: тырни харча возок, толкнёшь за золотишко-камушки, оттого маржа... А Дрын шарабаны расталкивает в перечасье – размах, не загадать, медовый...
— Зависть обуяла? Сидишь на своей мазе – сиди, потворствуй, а на чужой медок не разевай роток...
— Может, мы и самого Дрына впредь щипнём? — неожиданно предложил Скиф. Шрам обернулся:
— Гожий расклад – мортовать будем...
В подгорке показался ландолет с Жердёвым, следом догонял ещё один. Валет заметил и указал:
— Ландолета его... Точен сволочь, как котлы забугорные...
Жердёв сошёл на землю, размял тело, расправив плечи и тряхнув ноги. Бандиты встали на ноги, Валет торопится:
— Двигаем? С матроснёй-то што делать будем?
— Не кипиши, бродяги, пригодятся матросики..., — ответил Шрам, — Дрын размаржуется с нами, и отчалим на барке... Неспокойно мне...
Налётчики подались на сход, но вдруг встали как заворожённые – из-за пригорка взвился в небо вспышечный пыж.
— Зырь, бродяги, диво экое! — открыл рот Кряха.
На диво экое подняли голову и встали, как заворожённые все, кто был на пристани.

***
По вспышечному сигналу, с раскатистым залпом выстрелов под ноги вооружённых охранников на взгорок вышла цепь всадников отряда Брагина. Охранники преступнго разграбления баржи как по команде побросали свои винтовки, даже не пытаясь сопротивляться. На берегу поднялась суматоха.
Жердёв дёрнулся вскочить в ландо, под ноги ему прилетела упреждающая пуля от Чадаева. Жердёв отскочил и в попытках затеряться бросился в толпу. Увидев на пристани панику, один из налётчиков выстрелил со страху в сторону всадников Брагина, чем только усилил сутолоку на берегу.
— Отходим на барку и отчаливаемся, покуда не взяли! — скомандовал главарь. В момент из моторного отсека возникли Фельцер с чекистом, до сих минут скрывавшиеся в ожидании своего выхода. Взяли налётчиков на мушку:
— Стоять, контра! Вы будете задержаны, складай оружие!
Налётчики попятились, бросились врассыпную, началась перестрелка. Кряха с Валетом перебрались на шаланду, оттходя к сходням, но дорогу им преградили ещё двое чекистов из группы Фельцера, прятавшихся на шаланде под парусиной.
От перестрелки остались ранеными двое чекистов, трое из налётчиков погибли, в живых остался только Скиф, с перепугу прыгнувший за борт. К борту подошёл Уткин:
— Плавать-то хоть могёшь, клять разбойная?
Скиф уходил под воду, выныривая, кричал – тону!.. Уткин кинул привязной спасательный круг. Скиф схватился в него и долго не отпускал, даже поднятый на борт шаланды.

***
Конники отряда Брагина спустились на берег, собрали винтовки, окружили охранников и прочий суматошный люд. К Брагину, сидевшему на коне, подошли Чадаев с Михеем.
— Как-то не особо бойко получилось, товарищ Ким?
— Барыги же одни! Шкуры свои берегут, пули боятся...
На дороге, уводящей с пристани, стали появляться гружёные подводы, остановленные и развёрнутые отрядом Габриеляна. Народ сбился в месте возле сходней пристани, окружённой объединёнными отрядами красных командиров.
Чадаев, следом и Михей выскочили на высокое место на пристани, открывшее прекрасные виды на гомонящую толпу:
— Внимание, барыги и прочи расхитители народного добра! Кто пожелает отбыть восвояси, возвращаете товары на баржу, будете переписаны и отпущены на все четыре стороны...
Народ довольно загудел. Кто-то из охранников крикнул:
— А с нами как жа? Тоже отпустите?
— К анархистам оное тоже относится! — сообщил Чадаев. — Помогайте барыгам с отгрузом, чем быстрее управитесь, тем быстрее отбудете...
— Жердёва штой-то не видно? — заметил Сухарев.
— Жердёв Авдей Семёныч, знаем, что ты здесь! — крикнул комиссар, — Выходи с поднятыми руками! Пристань окружена, деваться всё одно тебе некуда...

Глава IX
В гостиной дома Сухаревых собирался воскресный завтрак. Стол сервирован на троих человек: тарелки и вазетка с комьями колотого сахара, блюдца и чашки. Анна поставила на доску в центре стола большую глиняную плошку с парящей, только с огня кашей, окликнула в комнаты:
— Миша, подь к столу размазню елусить... с жару...
— Нюша, самовар на пару? — из комнат спросила Туся.
— Фырчит как стара кляча... Подь, помоги донесть...
Туся вышла в гостиную, прошла в кухоньку за самоваром. Анна задержалась за дверью подсмотреть: Жжёный в повязках на руке и шее, одетый в чистую косоворотку, шмыгнул за стол, осмотрелся, схватил ком сахара и сунул в рот. Анна и Туся приволокли самовар, водрузили его на стол. Расселись, Анна положила пареньку каши, подала ломоть хлеба:
— Коврижку можа маслицем тебе подмазать?
— С чечевицы бздишь – нельзя шелохнуться, — паренёк с сахаром во рту пытался говорить внятнее, — А намаслишь – и вовсе не сдержишься...
— Не сказывай так, Мишка, аппетит отобьёшь и один за столом останешься..., — улыбнулась Туся.
— А коли одному вся плошка, в неделю не пробздишься...
Барышни дружно рассмеялись, Анна взяла себя в руки:
— Не куксись, а шелохаться вон за дверь выходь...
В секунду отрылась дверь, вошёл Михей. Скинул тужурку, портупею с кобурой, с планшетом и фуражкой, повесил на треногу. Таетрально приложил руку к груди и приклонил голову:
— А вот и я! Не ждали?
Туся порхнула к мужу, они обнялись и поцеловались.
— Мишка... обещался в два-три денёчка, а пропал... третья неделя на исход?
— Служба не отпущала, душа моя! Обскажу, что можно, а пока... потчевать пропавшего будете?
— Проходи, братец... Аккурат к столу подоспел...
— Наш пострел везде поспел? Только руки ополосну...

***
Михей помыл лицо, шею, руки, Туся поднесла полотенце. Присев за стол, Михей по-мужски подал руку Жжёному:
— Михаил из Климовых топерь будет с нами поживать?
Жжёный ответил левой, не забинтованной рукой:
— Дашь наганом поиграться?
— И стрельнуть разрешу, коли обещаешь осторожаться... Да только залечи поначалу руку, тогда и выйдем в свой час...
Размазню съели быстро, Михей с дороги так вообще умял большую плошку в прикусь с караваем, принялись чаёвничать. Анна собрала тарелки, унесла на кухню. Михей цедит воду с самовара по чашкам, Туся доливает заварку из заварника.
— Домашний харч не полевой раздач! — хвалит кушанья Михей, — И там бы не хило, а дома и сытно и мило...
— А ишшо..., — хитро сощурился Жжёный, но его опередила Туся, быстро смекнув:
— А твоё ишшо вон... твори за дверью...
Из кухоньки крикнула Анна:
— Миша, услышь, в калитку стучали, пойди, выдь, глянь, кого там принесло?
— Ноги ломит, бегать-те вам..., — отозвался Жжёный.
— Чай, это не к столу же бежать? — съехидничала Туся.
Из кухни вышла Анна, рук в боки, зыркнула на Жжёного:
— Так, мужики служивые да мальчишки строптивые! Ты, Михаил, откликайся впредь на Мишку, а Михей, кой Сухарев... хай так и останется Михей...
— Понятливо, што по мне звала – иду! — ответил Михей и вышел открывать калитку. Анна решила поучить Мишку:
— Ты, Мишка, инаково не мысли... В семье нашей все вровень, а коли просят, принимай не в указ, а за прошение... Мне жа не было указу тебя выхаживать?
— Так и просить я не просил?
— Остёр умом, Мишка-то наш... Весь в тебя, Нюша... Скучать с вами, примысливаю, и далее заскучать не придётся..., — остановила споры Туся.
Михей вернулся с багажной поклажей, оставив дверь открытой. Довольный, даже радостный:
— И не поверите, родные мои, кто к нам пожаловал?
— Гости к нам? Михей, чай, не томи загадками...
В гостиную вошла прилично одетая чета – отпустивший небольшую густую бородёнку Егор Насонов и жена его Алёна.
— Лёнка... ты ли то? — Анна аж вскрикнула от неожиданности, бросилась к сестре, Алёна её приобняла, осторожая:
— Побережнее с объятиями, сестрица, и паще не жмись...
Анна непонимающе отпрянула, осмотрела сестру:
— Да ты у нас на сносях?
Алёна обняла сестру, и девушки расплакались.

***
Старообрядческий погост, на могилах камни, некоторые с именами усопших, или столбы, но большей частью перекрестья под домовинами. Заплаканная Алёна стоит перед двумя соприкасаемыми могильными насыпями, на которых установлены деревянные искусно резные голбецы. Под одним пропалывает траву Михей, возле меньшего намогильника суетится Анна.
— Отец наш, Яков Степаныч, словно чуял беду скорую? — рассказывает Михей, — И гробы, и кресты для себя да маменьки гожие вырезал – года не минуло, как применимы стали...
— Не удалось нам боле свидеться с тобою, милая моя маменька, — лопочет пред могилой матери Алёна, — Всю оставшуюся жизнь корить себя буду...
— Не корись, сестрица, маменька жутких болей прима;ла, да чума проклятущая многих выкосила...
— А что же доктор? Неужто и Франц Иосифович бессилен оказался? Да и ты не из наивных сиделок, Нюша?
— Нюша с рук не спущала, да маменька наша в недельку скорую угасла..., — ответил за сестру Михей, — И половины микстур допить не осилила...
— Франц Иосифович участие принял померное, а сил телесных, что от хвор исцеляют, не нашлось..., — дополнила Анна, — Последние дни маменька на опии только и держалась...
— Да... Видимо Господу нашему она нужнее стала..., — заплакала Алёна.
— Што ты, Лёнка? С Господом-те незримым история вышла несусветная! — загорелась Анна, — Маменька-те не во-раз преставлялась! Михей-те с Тусей на службах безвылазно, и самоё я тады в госпитале до ночи пропадала, а как выдался часок в неприсутственный день, она мне и сказывает...
Анна перевела дух и продолжила:
— Маменька истосковалась по тебе, болесть приняла постельную, полную ночь напускалась жаром... К утру развеялась, да вместе с чуйствами... Никою ядомь во рту не чуяла... Что ни пожуёт, баяла – как суху солому перетирает! Голодала так с неделю, иссохла вся, и ноги аж держать перестали...
— Туся замечала, маменька-те щабуниться начала, да та успокаивает, приговаривает: ты, доченька, не беспокойся, ужо найду, дескать, чем оскоромиться? Чай, не сгину же, лопотала, в нуждах бесчуйственных? — дополнил Михей.
— Вопшем, неделя на исход! — продолжила Анна, — Маменька и попа уж созывала исповедаться, а покуда ждала, слегла в постель, скрестила на груди, глаза-те под чело закатила и навещала себе: мать сыра-земля, прими меня!
Под оханье сестры, Анна снова перевела дух:
— И вдруг, тут же пролепетала, очутилась в узком коридоре, по обе стороны люди парами сидят, все молчат, во-перёд смотрят! А проходик узок-узок... Я бы, бает, тоже присесть хочу, подхожу к пустому стулу, а только сесть – раз, и занят он? Шла она по коридору, а на пусты места так и не успевала садиться...
— Ай ба... ай ба, страшенности..., — причитает Алёна.
— Вышла на тако место, где кружком восседали несколько старцев. Бороды седые, одеяния чёрные, и восседали они на чёрных стульях как на тронах... Уразумела маменька, что и там ей места не будет, развернулась, и напустилась ей морока: небо голубое, травушка зелёная, бабочки с цветка на цветок порхают, пичушки ласково щебечут – всё, мол, ладно по душе ейной... Сделала шаг, а старцы те говорят ей безо рта прямо в голову: рано ты прибыла, возвращайся-де до урочного часа!..
— Ай ба..., — всхлипнула Алёна.
— Всё одно, сделала она свой шаг и возвернулась. Открыла глаза и внимает: кушать-то какая охота? — заканчивала Анна, — Вопшем, встала на ноги, как и не лёживала неделю, наварила себе размазни гороховой и цельну плошку съелусила за минуту! Пришёл поп, рассказала ему, а тот: ничего не значит! ничего не значит! – и убёг не исповедавши...
— Ожила маменька, жизни возрадовалась, чисть навела, весь дом намыла! — вступил Михей, — Коли не внезапно налетевшая чума лёгошная, смертным мором по городу скоро прошедшая – жила бы да жила!

***
Чадаев с оперативниками в кабинете – сидят за столом.
— Всё одно в толки не взыму, товарищ Ким, где Жерадье-Жердёв просочился? — сетует Глебов.
— Фельцер выудил у барыги с Александровской слободы, видели, как тот пробирался водой вдоль берега, не жалея костюма..., — сообщает Дрёмов.
— Наука нам впредь... Докладывайте по порядку...
— Анархистов из сопровождения разоружили, и выявили двух командиров – привезли и поместили под охрану в каземат бывшей гауптвахты..., — доложил Глебов.
— Остальные? — переспрашивает Чадаев.
— Задержаны десять разномастных уголовников... Барыг и прочих спекулянтов опросили и до поры отпустили...
Дрёмов подал комиссару листок:
— Вот здесь данные выявленных основных барыг, раздававших товар и получавших оплату... Клянутся, сортамент им и количество сообщал некий Саша Флюгер с земского отделения организации судоходства... Жерадье при том присутствовал...
После чего протянул всю папку:
— Здесь опросные листы... Жердёв, искомый ли Жерадье то мог быть, подтвердить не могут, клянутся, что знаются внедавне... Но один заметил, Флюгер оный в хороших знакомствах с организатором, дела крутят на доверительном уговоре...
— Сухарев, бери людей...
Чадаев хотел что-то добавить ещё, открылась дверь, в кабинет вошёл человек возрастом чуть за тридцать лет, заметно лысоватый еврей в строгом костюме на жилетку – начальник Яков Зиновьевич. Оперативники привстали. Начальник подошёл к столу, облокотился обеими руками:
— Сидите-сидите... Аким, все твои?
— Мои... сказывай смело, Яков Зиновьич...
— Отряды Габриеяляна, Файзуллина и Каморного выходят в помощь на подавление Чехословацкого корпуса и армии Комуча. Обходиться придётся малыми силами. В подкрепление всецело привлекайте милицию и рабочие дружины...
— И матросов..., — задумчиво дополнил Чадаев, — Только с оным к нам заходил, Яков?
— Ноги разминаю... засиделся... Аким, завтра экстренный созыв губвоенсовета... Нам с тобою прибыть обязательно...
— Надо – прибудем!
— Вот и ладно, пойду далее разминать... Занимайтесь делом, товарищи, с повышенным усердием! — начальник направился к выходу, в дверях уже обернулся и добавил: — Вот ещё что: готовьтесь, до осени мы переместимся на Малую Ямскую... Под нашу комиссию там отвели пустующий ноне особняк...

***
На зелёной аллее, раскинутой недалеко от здания крайкома, возле которого стоит тройка открытых автомобилей, сидел на скамеечке Насонов. Из дверей вышли Чадаев с шофером, и Фельцер, подошли к своей машине.
— Заводи колымагу, Федот! — командует комиссар, — На сегодня поступаешь в распоряжение Фельцера. (далее Фельцеру) Один, смотри, не суйся... Заскочишь на первый участок, там тебя ждут оперативники угрозыска Лещёв и Весторев...
— Дождичек вот-вот собирается – козырёк бы следует на машину натянуть? Иначе промокнет салон, как потом сушить – не досушишься? — замечает Федот.
— Натягивай, коли беспокойно! (Фельцеру) Помоги ему...
— А вы не с нами, товарищ Ким?
— Мне тут рядом совсем забежать надо... Ногами пройду, прогуляюсь... До завтра, товарищи!
Чадаев распрощался и пошёл аллеей. Завидев вышедших, Егор поднялся и встал, в ожидании подходящего Чадаева.
— Аким Кузьмич, позвольте вас приветствовать?
Насонов приподнял котелок и приветственно приклонил голову. Чадаев не узнал его, но протянул к пожатию руку:
— Здравствуйте, товарищ!
— Не узнали меня в гражданских одёжах?
— Оборот, однако! — присмотрелся комиссар, — Теперь узнаю – ротмистр Насонов Егор Иванович?
— Можно просто Егор... И от ротмистра того ничего былого всуе не осталось...
— Какими судьбами? Меня поджидаете?
— Вас, Аким Кузьмич... Поговорить, рассказать... Может и совет испросить – присядем?
— Лучше прогуляемся... Ваше время променада терпит?
Неспешным шагом Чадаев с Егором направились по аллее и завели беседу.
— Намеренно поджидали меня Егор Иваныч, и что заставило вас искать встречи?
— Что заставило? Да ничего не заставило – память прошлая да ноги сами как-то привели...
— Дурная голова ногам покоя не даёт?!
— Ну... пущай будет дурная...

***
По вечерней улочке к дверям под табличкой «комм;рческiй р;сторанъ КОНОПАТОВА С.А.» подкатила ландо с элегантно разодетыми Егором, Еленой, Алевтиной и Фельцером. Мужчины спрыгнули, Егор подаёт руки дамам, помогая сойти:
— Сильву плей, мадемуазель...
— Ой уж ой-ёй, мон сир! — съёрничала Елена.
— Сильву плей, мадемуазель...
— Полно-те вам, Георгий Саныч! — ответила Алевтина, — Так ведь и расклеить барышень можно?
— Зрим в оба, товарищи! — открыл барышням двери ресторана Фельцер, — Наши должны бы быть уже на месте...

***
Ресторан представлял собою притемнённое помещение с десятком столиков, мизерная сцена с певичкой и тремя музыкантами, и тапёром за роялем. Певичка вокалирует, музыканты аккомпанируют, пара официантов применительны на посылках. Публика разношёрстная – ест-пьёт и веселится.
Гости вошли, сели за столик вблизи входа, незаметно для публики обменялись взглядами с Глебовым, Дрёмовым и Сухаревым, ранее пристроившимися за столиком у сцены.
Подбежал худощавый официант лет сорока – Макарка.
— Человек, скажи нам, как тебя зовут? — первым делом обратился Фельцер.
— Как ни зовите, господа-товарищи или гости дорогие, а подскочу незамедлительно хоть по взмаху руки! — радостно отговорился Макарка.
— Имя твоё как?
— Макарка-с...
— Подай-ка нам, Макарка, пиву с солода пшенишного, к тому свиную шейку покопотнее да солонее...
— А дамы чего изволят-с?
— А дамам подай шипучего шампанского, сладкий десерт и белого вина с крымских винниц, коли такие имеются..., — ответила Елена, Алевтина добавила:
— И пирожных с кремовой начинкой... Насоветовали нам, что в вашем уютном заведении такие до сид пор подаются?
— А испотчевать чего горячего господа пожелают?
— Горячее внедолге позже! Поспешай-ка, голубчик... Чаевые поимеешь ходовой монетой! — прикрикнул Насонов.
Официант засеменил в исполнении заказа. На последнюю фразу восподнял голову Шпора, гульбанящий за столом напротив, присмотрелся к Егору и его компании.

***
Егор поднялся и галантно предложил руку Елене.
— Потанцуем-с, мадемуазель?
— Ведите же, мон сир! — поддалась Елена. Егор провёл её как на светском балу через весь зал, выкрикнув музыкантам:
— Танго, пожалуйста!
Музыканты сначала опешили, но, переглянувшись, быстро пришли в себя и начали играть мелодию танго. Егор с Еленой прошли через зал, развернулись и неожиданно обнажили наганы. Егор пальнул для острастки вверх и закричал:
— С почином вас, господа! Производится экспроприация ценностей и денег, чуждых для рабочего класса, а вам непозволительно сопутствующих!
В момент со стороны входа Фельцер с Алевтиной преградили наганами путь к бегству. Музыканты затихли, официанты встали как неживые, женская публика заохала, замерла в ожидании. Елена выхватила поднос у официанта, вознамерившись пойти по столикам собирать деньги и ценности.
— А вы, служители Гармонии, играйте, прошу вас! — Егор понятливо подал наганом к музыкантам, — Свой кусок хлеба вы отрабатываете честно...
— Ваши кошельки, часы, цепки, броши, все ценные вещи, пожалуйста? — подошла Елена к первому столику. Сухарев, Дрёмов и Глебов тоже вдруг показательно вскочили и выхватили наганы, Михей прокричал:
— Стоять, контра, сложить оружие – милиция!
На глазах у всей публики Егор пальнул в Сухарева, тот согнулся, упал на стол, и застонал:
— Больно-то как, сука...
Глебов пальнул в ответ, да так, что пуля выбила щебень с потолка над головой Шпоры. Со всех сторон разразилась перестрелка, началась паника, шум, погасли лампы освещения.
— Ферзь, винта режем?! — послышался голос Фельцера.
— Уходим, девоньки! — поддержал голос Насонова.
Егор со всей своею компанией пробрались к выходу и в людской суматохе покинули ресторан и скрылись. Вдогонку за ними выбежал Шпора и ещё пара посетителей. Наши герои уже удирали на ландо.

***
Чадаев сидел в кабинете, ожидая известий о проводимой операции. Распахнулась дверь, в кабинет, можно сказать, влетели Фельцер и следом Елена с Алевтиной.
— Представление состоялось, товарищ Ким! — радостно доложил Фельцер, — Мы прямо с ресторана...
— Все живы? Как прошло, сказывайте?
Фельцер и Елена сели без приглашения к столу. Алевтина хватила папку для бумаг, плюхнулась в кресло, сидит, отмахивается ею как веером.
— Наповид прошло всё ровно! — продолжил Фельцер, — Постреляли, пошумели, скрылись согласно уговору под явным бегством... Ферзь поднесён публике во всей красе, он спрыгнул с ландо на углу Варварки...
— Актёр из Георгия Саныча выше всяких похвал! — подметила Елена, Фельцер сыронизировал в ответ:
— Ты, Церская, тоже как не первый раз разбойничала!
— Ой уж скажешь тоже?!
— В себя еле прихожу от нервного возбуждения, шумы в ушах, а Георгий Саныч до последнего спокоен был как Александр на Благовещенке..., — поддержала Алевтина.
— Где сыскали такого – кто он? — спросила Елена.
— Знайте его как Ферзя, на том покуда будет! — ответил комиссар, — Примите не вам в неверие, а имя его скрываю пока для дальнейшей пользы ради... Сухарев как?

Глава X
Воскресный день, на рынке толкучка, бегают незнакомые нам беспризорники. Среди шпаны видно Шпору и подручного Шныру. По скудному торговому ряду идёт Насонов, набирает в корзину провиант. Подходит к рыбному прилавку:
— Паюса черпни посвежее?
— Черпну, ваша стать... Белужку вот испробуйте...
Торговец почерпнул из кадушки полложки чёрной икры и подал Егору испробовать. Егор испробовал и похвалил.
— Чуевый просол...
— Сколь изволите?
— Кварту под завязь... Найдёшь посудину?
— Мелка бы склянка, да дорог спрос! — обрадовался торговец, достал литровую склянку, начерпал в неё икры до верха, чуть придавил круглой стеклянной же крышкой, накинул клок ткани, подмотал бичевой и подал Егору.
Шпора заметил Насонова, тот расплатился, кошель сунул в боковой карман пиджака и пошёл дальше. Шпора проследовал за Ферзём на отдалении, не выпуская того из вида, и подал знак Шныру, указывая на нужный карман. Шныра двинулся по ряду навстречу, бесцеремонно протолкнулся возле Егора, отошёл и показал Шпоре сворованный кошель. А на выходе с рынка Насонову преградил путь сам Шпора.
— Ворон считаешь, фраерок?
— Во;рон старый не каркает даром... Што пути не даёшь?
— Скажи-ка мне, местный ты фраер али залётный гаер?
— Ты уж определись тогда, кто я по-твоему – фраер, гаер или ворон считаю?
Шпора щёлкнул пальцами, тут же неизвестно откуда возник Шныра и протянул Егору кошелёк.
— Теряешь, дядя? Пуста вещица, а всё одно сгодится...
Егор усмехнулся, взял кошелёк и убрал в тот же карман:
— Ловко шпана твоя карманы отбивает...
— Не отдал бы без оказии..., — сообщил Шпора, — Да третьего дня завидел представление твоё в ресторанчике Конопатова... В легавок палить не боишься, гоже знамо, а на фартовую награйку подмажешься?

***
Шпора встретился с Авдеем в проходном кабаке. Шпора кушает, пьёт коньяк, Авдей курит трубку, не трогая еду.
— Скифа причалили, остальным амба... Лютуют легавые!
— То не легавки награйку отканали, какая-то Че-Ка!
— Того хуже, Дрын, а людей почём зря погубили...
— Знали стопари твои, на что подмазывались? Знали!
— Фраерок в  городе надысь объявился – на фарс отчаянный..., — сообщает Шпора, — Ферзём погоняют. Воочию случилось мне его игру просечь...
— С блатарей?
— Мазой местной точно не мазан, а штопорит под свечки да с марухами. Легавку на мертвецкий топчан причалил на моих глазах... Просекаю, бывший он... с толыгаев...
— Толыгаи падкие на марух красоваться... Клинья к нему подбиты?
— Баки без пальцев вколачивал, а за хороший куш, отпевает, он на любое дело дюж...
Жердёв выдержал долгую паузу, раскуривая трубку.
— Устрой нам свиданку, абишь прибыля замотать...
— Объявится – устрою... Подсылал за ним тихушу, да наш фраерок спрыгнул тихо, не приметил где...

***
Чекисты расположились по кабинету, Чадаев, раздаёт последние распоряжения на операцию по поимке Дрына:
— Ферзю назначена встреча в трактире Клюева... Операцию проведём сегодня же, откладывать никак нельзя...
— Чуйка у него крысиная и прыть звериная – под угрозой ареста никого не пожалеет?! — заметил Михей
— Ввиду опасности Жердёва, бдительность требую особую... Хозяина кабака оставим в неведении, самим действовать с опаской. Разрешаю поуместные действия, пользительные для его задержания..., — предупредил комиссар и обратился к девушкам: — Елена, Алевтина, через два часа Георгий Саныч будет ждать вас в сквере на Чёрном пруду...
— А товарищ Фельцер с нами? — переспросила Алевтина.
— Фельцер подойдёт туда же... Оговорите действия, Георгий Саныч имеет кое-какие соображения на ваше участие, оттуда выдвинетесь на трактир...
— Не понимаю, нам обговаривать с ним каждый шаг или всё-таки поуместные действия? — засомневалась Елена.
— Одно с другим как дурное с благим... Запомните лишь, что лучше его взять живым, но при угрозе жизни стреляйте не задумываясь! Идите, вам надо успеть подготовиться...
Девушки поднялись и вышли из кабинета.
— Сухарев со мной, ожидаем с улицы..., — продолжил комиссар, — Глебов, Дрёмов, вы с угрозыском...
— Уже телефонировали? — спросил Дрёмов.
— Ждут возле Александровской богадельни. Вам стеречь дворы и прилегающие проулки... смотреть в оба – уразумели?

***
Полутёмным вечером августа Дрёмов с Весторевым ждали во дворе в засаде, за закоулками следили Глебов с Лещёвым.
Вдалеке от здания с табличкой «ул. Б. Солдатская №3» и узорчатой вывеской «ТРАКТИР КЛЮЕВА В.Г.» стоял открытый автомобиль, в ожидании появления банды в нём просиживали время Чадаев, Михей и Федот.
В какой-то момент с дальней стороны улицы подкатила ландо с Жердёвым, Шпорой и Шнырой. Встала поодаль. Шныра спрыгнул и, озираясь в стороны, шмыгнул в трактир.
— Наши клиенты – ишь, шухерщика заслали? — заметил Чадаев, — Сухарев, если там Жердёв, тебя увидеть он никак не должен... Пойди, обойди задками, упреди наших... Федот, тихо откатывай и двигай улицей к Чёрному пруду...
Михей вышел, автомобиль откатил задним ходом.
Трактир Клюева был оснащён на европейский лад: столы, барная стойка, затемнённый свет, в зале на посылках половой. При дверях был поставлен огромных телес амбал в форменной одёже швейцара. Но за дверьми он следил несколько отрешённо, подчас стоял с закрытыми глазами, потому входил в ресторан свободно всякий кто хочешь.
Шныра оценивающе обвёл помещение взглядом. На его появление амбал и ухом не повёл. Один столик был свободным. Некий презентабельного вида посетитель в модельно кроеном костюмчике и бабочке под стоячим воротничком всподнял руку над головой, щёлкнул пальцами:
— Половой, подь на зовок?
К посетителю торопливо подошёл худосочный половой.
— Передай хозяину, голубчик, медовуха ноне превосходная! Под чирочка потчуется всласть... Вот тебе подрасчёт и начаёв с избытком...
— Благодарствую-с...
Посетитель положил на стол пару рублей с монетами.

***
Не являя тревог, Шныра вышел из трактира. Встал возле дверей, как-то церемонно чиркнул спичкой, закурил папиросу. Помедлив, дал спичке догореть, бросил её в урну и своим ходом пошёл в обратном от ландо направлении.
Ландо тронулась с места, подкатила к трактиру.
Первым в трактир вошёл Авдей, за ним, пропустив в дверях выходящего посетителя, протиснулся Шпора. Швейцар не обратил к посетителям внимания, но завидев представительного клиента, подбежал половой и обоих пригласил за столик:
— Присаживайтесь к столику, пожалуйста... С чего почнёте-с, гости дорогие?
— Почнём с устатку..., — ответил Шпора, — Подай-ка для почину пиву скорого брожения, а к тому балычка посолонее...
— Судачок копотной у нас ноне имеется, осетрина, чирок запечёный, зайчатинка? Мионезы, соуса острые, с кисллинкою, киселя да ягодные муссы? — предложил половой. Дрын присел за предложенный столик, Шпора расплылся в улыбке:
— Выбор-те какой щедрый?
— Промысловики заволжские на паях содержат-с...
— Искушаешь-те как? — отреагировал Дрын, — А подашь ли мне гусака, запечённого в яблоках?
— Такого посейчас не имеем-с... Смею насоветовать берсенёвый мусс с яблошными дольками?! — нашёлся половой.
— Неси – испотчуем...
— Сию минуту-с...
Половой ушёл исполнять заказ.
— Дела-а?! — протянул Авдей.
— Трактиришко-те невзрачен, на авось примерил, а слюна течёт с одного выговора... Давненько мне не предлагали такой щедрый сортамент... Голода по миру идут, бают, а тут потчуют как на царёвом пиршестве…, — поддержал Шпора.

***
Жердёв со Шпорой заняты поглощением яств, припивают вином. На столе и пиво, и вино в бутылке, и водка в графине.
Авдей доедает одно блюдо, приступает к следующему:
— Чую, Шпора, не осилим ужо пиву-те с балычком?
— Осилим..., — аппетитно жуёт Шпора, — Перекурим раз-иной, потойчас желудок рассосётся и балычок умнётся...
В трактир вошли, осмотрелись и прошли к пустому столу Алевтина с Фельцером под ручку. Шпора заметил их и заострил внимание Жердёва:
— Дрын, говорил тебе, вона и шухерщики Ферзя пожаловать изволили... Изведывают...
— Статная красотка... И не скажешь наповид, что награйкой промышляет? Как объявится толыгай – пни легонько...
Авдей вернулся к еде, половой подошёл принять заказ к только что вошедшим клиентам.
Спустя непродолжительное время, в дверях трактира показались Насонов Егор с Еленой. Фельцер развернулся и поднял руку, давая знать, куда им проходить. Шпора подопнул ногой Авдея, тот и головы не поднял:
— Не кипиши, Шпора – приметил я гостя... Сам завернёт, как осмотрится...
Егор с Еленой подошли к своим, подсели за столик. Насонов сел так, чтобы видеть весь трактир. Пока половой поднёс и раскладывал заказ, Егор поднялся, подошёл к столу Жердёва со Шпорой, кивнул, приветствуя по-военному уважительно, и без приглашения подсел за стол.
— Хлеб да соль, господа?! — пожелал Егор и покосился на Авдея: — Ты искал с кем прибыльное дельце замутить?
— Какие жа мы господа, ноне все товарищи?! — отреагировал Шпора.
— Пи;вы, ви;на, анисовкой ли глотку ошпаришь? — достаточно строго, но уважительно предложил Авдей.
— Вина, пожалуй... Я здесь с дамой, господа, оставлять её надолго желания не имею! Перейдём к делу?
Шпора принёс с барной стойки дополнительный фужер, Авдей налил всем вина, чокнулись, отпили кто сколько.
— Мы сюда не гульбанить пришли, — выдохнул Дрын, — Хотя грешно с экой кухней не расхрястаться...
— Как мне вас звать-величать?
— Величай меня Шпора, а его знай как Дрын...
— Меня Ферзём зовите...
Авдей закусил, тщательно дожевал, оценивая ситуацию, но вдруг выпрямился, обездвижился на пару мгновений, закатил глаза и завалился лицом в салат.
Егор со Шпорой оцепенели, не понимая, что произошло. В ту секунду сзади от соседнего стола подошёл здоровый мужик и рукояткой нагана стукнул Егора по шее, лишив сознания. Погасли лампы освещения, раздались шумы, дамские всхлипы и крики, с двух-трёх точек прогремели хаотичные пистолетные выстрелы. В огневых всполохах мелькнули какие-то тени, разразилась беготня и полная суматоха.

***
Михей, Дрёмов и Весторев, дежурившие снаружи заднего двора трактира, увидели, как распахнулись дворовые ворота, с территории выехала и проехала мимо них закрытая карета. В окне кареты мелькнуло лицо Антония Гжетского. Гжетский и Михей на недолгий миг встретились взглядами, Михей вроде понял, что лицо знакомое, но не вспомнил, кто это был.
Вскоре в трактире зажёгся свет, обнаружив в помещении полный раскардаш и пару перевёрнутых столиков. С наганами наготове возле стола стояли чекисты. Шпора в недоумении сидел на месте, Егор лежал на полу, от Жердёва не осталось ни следа. В трактир вбежали Михей, Дрёмов и Весторев.
— Что тут у вас? Люди бегут как оглашенные?!
— Перекрыть все выходы! Ищите Жердёва! — скомандовал Чадаев, подбежал к Егору, подсадил. Егор открыл глаза.
— Что тут между вами произошло, где Жердёв? — крикнул Чадаев Шпоре.
— Только мы принялись к закуси..., — проговорил окумаренный Шпора, в ту же секунду закатил глаза под лоб и тоже завалился как Авдей всем телом на стол.
— Понимаю, Аким Кузьмич, нас отравили..., — пробормотал не менее окумаренный Егор и снова потерял сознание.
— Куды ж тогда он пропал – отравленный-те? — испугалась своей же догадки Елена.
— Кто что видел необычного? — прикрикнул комиссар.
Повисла пауза, Михей ответил первым:
— Карета выехала со двора...
— Что за карета? Почему не задержали, не проверили?
— Притвор за ней без спешки сомкнули, не прытко улицей поцокала – с чего цеплять-те?
Чадаев осуждающе зыркнул на Михея, тот дополнил:
— Да и тишь была, покуда люди выбегать не начали?
Чадаев передал, Елена перехватила тело Егора.
— Сухарев и Фельцер со мной! — скомандовал Чадаев, — Глебов – осмотреть трактир, всех без исключения опросить на предмет кто что видел... Дрёмов – бегом за доктором...
Чадаев с Михеем и Фельцером выбежали к автомобилю.
— Федот, заводи колымагу...
(Сухареву)
— Показывай, куда ехать, может догоним?
— Догоним, никуды не денутся..., — засуетился Федот.
— Гони за угол и прямо улицей! — указал Михей, — Карета приметная, коли увидим – опознаю...
Федот завёл мотор, машина дёрнулась, прогремел выхлоп и мотор заглох, выпустив густое облако отработанных газов.
— Догнали, однако? Что за оказия с твоей техникой – что ни погоня, так встаёт на издохе?! — в сердцах цикнул Чадаев.

***
Шёл разбор проваленной операции, чекисты расположились в кабине кто где, Чадаев за столом, теребит карандаш:
— Кто мне объяснит, почему все наши действия подвержены каким-то непредвиденным обстоятельствам?
— Кабы знать заранее, просчитывать уметь, так преступности никакой не было бы? — отговорилась Елена.
— Во-первой всё потому что... Опыта на такие дела маловато... Я вот сколь досочек попортил, прежде чем штихель уверенно взял? — вступил Михей.
— Мы здесь не досочки портим! — нервничает комиссар, — У кого какие суждения на очередной провал операции?
— Суждения имею: неведомая сила вмешалась, ибо иного объяснения пропажи живого, мёртвого ли Жердёва нет...
— Живого, к духам не ходи! — уверила Алевтина, — Иначе Шпора тот и Георгий Саныч тоже не отудобели бы?
— И ду;хи оные ведали, в коем месте и коем часе определённый человек будет  присутствовать! — домыслила Елена.
Чадаев нервно отбросил карандаш на стол:
— Вы ещё спиритический сеанс тут с резными досочками устройте, чтобы уж совсем запутать дознание...
— Для спиритического сеанса медиум нужен, а среди нас вроде нет блаженных-те?! — отмела Елена. Алевтина еле сдержала смешок. Чадаев подуспокоился:
— Смешно вам, барышни, но дознание на месте топчется! И вообще непонятно, с какого боку его начинать?
— Товарищ Ким, дело такое: карета, что мимо проехала... так выглянул из-за занавесочки человек, прытко лицом знакомый... А вспомнить, где его видел – из разума вон?!
— Мало нам неведомых духов, ещё забытые лица гадать? Вспоминай, Михей, ибо нет у нас другой зацепки...

Глава XI
Сидя за столом в гостиной дома Сухаревых, Мишка Жжёный выводит гусиным пером ряд ровных наклонных линий на листке. В начале второго ряда линия с крючком снизу, на третьем крючок вверх. Анна сидит рядом, читает книжку, за Мишкой не следит. Дочертив ряд, мальчишка отложил перо, зевает:
— Нюша, надоело мне оные черты выводить...
Анна косо взглянула на листок:
— Так ты ж всего один рядок и осилил-те?
— Сверчка тожа заставляют – ему по нраву, а мне нашто?
— Людей хотят из вас сделать образованных – разве плохо уметь вдумчиво читать и красиво писать?
— А коли сил в руках-те не осталось, дале што?
Анна усмехнулась:
— А дале начертаешь крючки снизу и крючки сверху...
— Дай поелусить што-нето? — хитрит мальчишка, — Баранку хоть... али корж – живот уже к спине жмёт?!
— За стол сядем, кады линии дочертишь, али наши порог переступят... Доктор велел руку занимать – вот и не лынь...
— Чай, косичку резал с утра по михееву заданию, а ишшо крючки вычерчивать?
Анна отложила книжицу, встала, потянулась:
— Столярный труд для дланей твердь, а письмена на персты мягкость! Чертай крючки, а я пойду чаи собирать...
Мишка дочерчивает ряд – ни одного ровного крючка.

***
В гостиную вошли Михей и Туся. Анна кричит с кухни:
— Михей али Туся, кто ли там припёрся?
— Вместе мы, Нюша... Михей дождался меня возле архива в коем-те разе... Прогулялись небыстро...
— Бывают дни... весёлые..., — несвязно пробормотал Михей, Туся укорила:
— Шли с тобою, Миша – я со сказами, а ты как в высоких облаках витаешь? Горюшко маешь?
Михей прошёл через комнату к столу, без особого задора потрепал Мишкины волосы и присел рядом на стул:
— На службе неурядица...
Анна вышла в гостиную, Туся присела на лавку.
— Вот подскажете ли мне, как можно вспомнить человека по мимолётному лику? — спросил Михей.
— Как так – по лику? — переспросил мальчишка.
— Завидел мимолётно лицо, осознал бы, что человек сей знакомец, а имя человека или где встретиться с ним пришлось – умишком не раскину...
— Выходит, маешь горюшко от умишка?
— Вот и слова оные чудные слухаю как невпервой? — задумался Михей.
— Чай, как же? Скородумовы сим часто тешились?
— Скородумовы..., — задумчиво произнёс Михей и тут же воскрикнул: — Скородумовы? Скородумовы – точно! Ой как же потешно слова-то свиваются! Я люблю тебя, душа моя!
Михей подскочил и бросился вон из дома.
— Оглашенный! — прикрикнула Анна вслед Михею.
— Отмаял, знать, горюшко-те? — съёрничал Мишка.

***
По лесной дороге двигался вооруженный конный отряд. Впереди Фельцер и Головлёв – невысокий чекист лет тридцати пяти – за ними тянулся отряд всадников.
— Как уполномоченный губЧК на месте, ты, Головлёв, все тропы знать должен? Направь людей на отходные дороги...
Головлёв обернулся к одному из всадников:
— Токарев, бери человека, встаньте в Марьиной лещине... Задерживать всех подозрительных и вертать к усадьбе...
Два всадника отделились и направились через лес.
— Бесполезно сие занятие, товарищ Фельцер, — упредил Головлёв, — Усадьба оная с вёшних дён пустует... Приказчик да жена его, вот и весь присмотр...
— Хозяева не появлялись?
— Захоронили убиенных, жизнь при усадах ишшо месяца два-три кипела, да поразбежались все. Что не пограбили, за тем остались присматривать Нечай и жена его Устинья...
— Мысль такая, што под видом запустения вытворять бы можно, што хошь – лишний глаз беды неймёт...
— Проверим, конечно, но места здесь самобытные, слухи быстрее ног расходятся... Давно бы уж сболтнул кто-нибудь...

***
Усадебный дом с огороженным усадом, внутри которого царило заметное запустение, располагался на опушке ореховой рощи. Сейчас же в усадьбу пришло кратковременное оживление. Стоит скородумовская карета, отдельно от неё привязаны запряжённые кони, возле которых суетится достаточно здоровый бородатый мужик лет тридцати по имени Гафошка. Из дома на крыльцо выходят Иван Скородумов, Антоний Гжетский, Ференц Нодиш, Нечай и Устинья – сорокалетние мужик да баба.
— Гафошка, коней оседлал? Веди сюды! — прикрикнул на мужика Иван. Мужик бодро отозвался:
— Готовы, Иван Матвеич! Кони давно накормлены, сёдла подтянуты, стремена припущены...
Гжетский переспрашивает у Нечая:
— Значит, по наши души отряд собирали, толкуешь?
— Не я – Устинья моя своими ушами на рынке выслухала от торговок, чай, тамошних...
— Чай, бабы судачили, Манька-попрешница, её же мужик в милицию записан, в дорогу собирался..., — пояснила Устинья.
Гафошка подвёл к крыльцу четырёх коней.
— Иван Матвеич, если время не тянули, должны быть на подходе... Через рощу надо уходить..., — предложил Нодиш.
— Через рощу и пойдём! — согласился Иван.
Все запрыгнули на коней и направились в сторону рощи.
— Всё, Нечай да Устинья, теперь навряд ли скоро свидимся..., — задержался с напутствием Скородумов, — Живите тут, и где сподручнее будет... Милиция нагрянет – молвите, что хотите, хоть завирайтесь докрасна... Нам уже ничем не навредишь...
— Прощайте, Иван Матвеич, присмотрим, сколь годков на век отведено...
Устинья перекрестила Ивана, на дорогу, Иван пришпорил коня и погнал за своими.

***
Конный отряд галопирует по накатанной лесной дороге. Впереди отряда Фельцер и Головлёв. Выскочили из леса на поляну, на которой пощипывали травку две запряжённые кобылы. Головлев видит знакомых лошадей, отставая, останавливает своего коня, кричит Фельцеру:
— Фельцер? Дмитрий Иваныч – постой! Наши же кони?.. С того дозору, что я на охрану отослал...
— Бойцы тогда где же? — остановил коня Фельцер.
Головлев привстал на стремена, призывно поднял руку:
— Внимание всем! Надо прочесать рощу – ищем Токарева с Пименовым живых ли, мёртвых ли...
Некий боец крикнул с опушки:
— Здесь они – живые!
Головлёв с Фельцером поскакали на крик, увидели милиционеров, сидяче привязанных к стволу дерева. Винтовки приставлены к соседнему дереву. Один из рядовых всадников отряда спрыгнул, развязал товарищам руки.
— Что с вами случилось?
— Наскочили аки тать в нощи, мы сами не поняли откуда, и руки заломили враз..., — ответил Токарев.
— И в рощу-те сунуться не успели, штобы постом встать... Хорошо – не колотили хоть?.. — дополнил второй.
— Раззявы... Наказать бы вас! — цыкнул Головлёв.
— Сколь их было и куда подались? — спросил Фельцер.
— Четверо... С час минуло, как через поле поскакали...
— Терь не догнать... Последняя зацепка отпала, однако...

Глава XII
В конце октября люди одеваются тепло, соответственно погоде. Снег пока не выпадал, но ветра налетают уже колкие.
Не особо людной улицей в направлении трактира Клюева шли под ручку и вели между собою беседу Алёна с Тусей, в пяти шагах за ними шеренгой Михей, Жжёный и Егор.
— Ну, что, Мишка, затянулись твои раны? Окрепли ли руки, чуют ли что-то окромя щепной ложки да ржаной коврижки? Сказывай без утайки!.. — можно было подумать, что подсмеиается Егор, Жжёный, не чувствую подвоха, гордо отвечает:
— Михей хвалит, фуганком да стамеской правлю умело...
— Похвально, братец, умелым рукам применение найти...
— Есть в нашем Мишке талант к художественной резьбе – зверушки скорше прочего получаются! — похвалил Михей, — Персональный комплект штихелей ему думаю отписать...
— Жду не дождусь. Своё-те есть своё? Ложку вот себе уже вырезал, а вместо коврижки прикупи мне пряника медового?
— Коли выйдем на прянишный разбор – без отказу!

***
— Михей предупредил, что намечены посиделки, а более-те и таит..., — сообщает Туся Алёне, та поддерживает:
— Вот и мне не в разум, что за торжества такие втайне от спроса держатся? Извелась вся...
— Граер велит не совать носа, ужель сюрприз готовится...
— И похвально... Хорошо хоть Нюша безотказна присмотреть за Насоновым младенцем, иначе никоих променадов нам не видать... Мишку лишь взять, выгулять просила...
— Ну, не годину же переворота идём отмечать – а, Михей? — развернулась Туся к мужчинам.
— Нам, барышни, самим доселе не всё известно..., — ответил Михей, Егор его поддержал:
— Второго дня Чадаев телефонировал и настойчиво, хоть и учтиво просил прибыть с женой в трактир Клюева...
— Вот и мне товарищ Ким велел явиться с женой Таисией и прихватить Михаила из Климовых..., — дополнил Михей, — А вопросы отмёл – всё прояснится на месте...
Девушки остановились у дома с табличкой «ул. Б. Солдатская №3» и вывеской «ТРАКТИР КЛЮЕВА В.Г.»
— Кажется, в оное местечко нам и назначено прибыть? — развернулась Алёна.
— Раньше урочного прибыли! — достал часы Егор, — Без четверти шесть... Решаем, как поступим: здесь обождём до точности назначенного часа или сразу внутрь войдём?
— Непочайно... ранее времени-то? — смутилась Алёна.
— Непочайно штаны через голову надевать, а почём зря время тянуть – непозволительно! — усмехнулась Туся.
Егор открыл перед женою дверь:
— Войдём! Куда более непозволительно кормящей матери на сих ветрах студиться!..

***
Компания вошла в ресторан и вежливо встала в дверях... Узнав Михея и Егора, к ним сразу подбежал половой:
— Узнаю-узнаю, со свиданьицем-с вас... Кабинетик готов, ожидает гощения...
— Здравствуй, Акимка! — приветствовал Егор, — Давно ли в вашем трактире кабинеты открылись?
— Валерий Геннадич...
Подойдя следом и возложив руку на плечо полового, его оборвал общительный, лет сорока хозяин трактира:
— В совете с заказчиком и пайщиками заведения решено отвести уединению гостей два отдельных кабинета. Вы, молодые люди, по приглашению, как мыслю?
— Так оно верно будет..., — ответил Михей.
— Изъявились первые. Проследуйте за мной в банкетный кабинет, пожалуйста...
Компания и Клюев с половым вошли в уютный кабинет с длинным столом, сервированным человек на десять. В округу мягкие канапешки и стулья, на окне бархатные шторы с ламбрекенами, на входе портьеры того же фасона.
— Да тут гульба не мене свадебного торжества намечается? — изумилась Туся. Клюев указал на одёжные треноги в углу кабинета и представил полового:
— Верхние одёжи можете оставлять в присмотре... Рассаживайтесь, где кому кажется уютнее, начало банкета намечено на шесть. Обслужить вас призван знакомый вам Акимка...
— Призывайте колокольчиком-с..., — указал Акимка.
— В ожидании заказчика и остальных гостей испробуйте наливочек, молодому человеку советую кремовые печенья под напиток из вишнёвого отжима?
— А я хотел пряника медового?! — съязвил Мишка.

***
Улицей к трактиру Клюева подкатил автомобиль с накинутым тентом. Чадаев вышел первым, открыл заднюю дверцу, оттуда выскочил чисто приодетый Сверчок. После чего Чадаев подал руку и помог сойти на брусчатку Граер Вере Георгиевне.
— Михаил, было бы вежливо с твоей стороны подать руку тоже! — в своей манере упрекнула дама.
— А што, Аким Кузьмич один не справляется?
— Не важно, справляется ли Аким Кузьмич, молодому человеку оставаться к даме вежливым надо в любой ситуации...
— Мишке до многова ишшо дорасти придётся, ваши же слова? — безобидно усмехнулся мальчишка.
— Приветствую такое остроумие... Дверь-то трактирную хоть додумаешься даме открыть?
— Федот, меня не жди... будь свободен! — отпустил Шофера Чадаев, в тот момент Сверчок попытался открыть перед Граер дверь, но, борясь с сильным ветром, слишком дёрнул на себя, и по неуклюжести вдарил ручкой по лбу.
— Пожалуй, убьётся раньше прочего... рыцарь-то наш? — усмехнулась теперь и Вера Георгиевна.

***
Сухаревы со Жжёным расселись по середине стола, Егор и Алёна Насоновы напротив. Жжёный налил себе из графинчика вишнёвый отжим, Алёна, подглядев, тоже соблазнилась:
— Егор, мне бы тоже вишнёвого отжима...
— Пожалуйста, любовь моя..., — налил бокал Егор.
— Ну, а мы почнём, товарищи, али говеем, ожидаючи? — сверкнул глазами Михей, Туся засомневалась:
— Допустимо ли... без хозяина-те?
— Нальём, коли предложено! И горло малость смочим! — поддержал Егор, после чего налил всем в бокалы белого вина.

***
По улочке к дверям трактира Клюева подкатила карета. Извозчик привычно соскочил с облучка, открыл дверцу и помог спуститься на землю двум пассажирам – элегантно разодетой женщине и мужчине, опирающемуся на трость. После чего приоткрыл перед ними дверь трактира.
Распахнулись портьеры входной двери, в гостевой кабинет вошёл Сверчок. Завидев дружка, Жжёный обрадовался:
— Сверчок запечный жучок? Откуда ты до нас свалился и коим зовком тут объявился?
Ребята по-мужски поручкались, Сверчок отговорился:
— Звали-зазывали, а пришли, узнали – кабы не погнали? Так твои слова понимать? У попечителей я теперича проживаю – под призором...
— И кто же попечители твои? — заметил Михей.
Распахнулись портьеры, в кабинет вошли Граер, за нею Чадаев. Туся аж привстала, погружаясь в удивление:
— Вера Геровна, вы ли это?
— Товарищ Ким? Сие как же... вы... да неужели вместе-те? — вслед за женой изумился и Михей. Чадаев подтвердил:
— Да, друзья мои, товарищи, без компании нашей скучающие... Здравствуйте!
— Добродушно приветствую собравшихся... Вот и настал час открыться, ибо вышел к тому подходящий случай..., — Вера Георгиевна отвела еле заметный реверанс.
— Умеете же вы тушевать, дорогая Вера Геровна?! Что ни появление ваше вне архива, что ни повод, всё разум неймёт! — немного растерянно выговорила Туся.
— Во сей раз, милая моя барышня, импровизация прошла без задних приготовлений, право слово, неприличных помыслов и коварных интриг. А причина проста – персональное приглашение, отказ по которому вызывал бы горькие сожаления!
Чадаев и Граер прошли и присели ближе к окну, Мишки расселись ближе к двери. Взрослые бормочут между собой, бокалы у всех наполнены, но блюд до сих пор не подавалось.
Туся сидит рядом с Граер и почти шёпотом удовлетворяет своё любопытство. Граер с ответами не церемонится.
— Как же вы, Вера Геровна, с Аким Кузьмичём-те?..
Туся не нашла слов продолжить вопрос.
— Сожительствуем? Да как ты с Михеем... как женщина с мужчиной... И наперёд скажу – с самой вашей свадьбы...
— И когда успеваете... Михея ни днём, ни ночью дома нет, всё разъезды какие-то по волостям да уездам, а уж Аким Кузьмич и подавно без дела не усидит? А Мишка-те... Сверчок-те как при вас оказался?
— Аким человек занятой, верно, но обещал досточтимому человеку присмотреть мальчишку... Нашли мы Мишу – да так и обжились, не заметили как?.. Мне не в тягость...
— Ай ба, гли-кась... И ни звуком, ни вздохом не выдали?
— Всему свой черёд, Таисия! Призревая Мишу, заиграл во мне интерес вытащить его из нищет и безграмотности... В ревность сестрице вашей Анне навело, может быть?
— Да... Как совпало-те всё...
— Аким Кузьмич, мы ещё кого ждём? — спросил Егор.
— Вот-вот... Не знаю, как остальные гости, я откушала бы чего-нето скоромного с нервного устатку? — поддержала мужа Алёна, Чадаев постарался успокоить:
— Терпение, друзья мои... Не мы распорядители оным...
— А кто? Ваша же инициатива была всех созвать? — удивился Михей. Вера Георгиевна ответила наперёд Акима:
— Инициатор сего банкета прибудет вровень назначенного, насколько проще можно объяснить, а мы с Акимом такие же гости, как и все присутствующие...

***
В самый оный момент в гостевой кабинет вошла Кузьмичёва Анна Андреевна.
— Ой, Анна Андревна? — привстав, снова изумилась Туся.
— Как под заказ – стрелки часиков вровень шесть указывают! — сверил время Егор.
Следом за Анной Андреевной в кабинет трактира Клюева вошёл Олег Владимирович Коптев.
— Олег Владимирович? — повторился за женою Михей.
— Ой, как же это? А мы уж и видеть не чаяли, и оплакали вас в летнюю пору? — почти запричитала Туся.
— Значит, житовать буду дольше долгого! Здравствуйте, господа... товарищи... и ваши очаровательные женщины! — поздоровался Коптев и представил спутницу: — Меня сопровождает многим вам знакомая Кузьмичёва Анна Андревна – прошу любить и жаловать! Моя...
— Верная соратница! — осекла спутника Кузьмичёва, — Достаточно близкая настолько, насколь хватит усилий дожить свой век не в полном духовном одиночестве...
Из-за спины Коптева вышли половой Акимка и Клюев:
— Олег Владимирович, понимаю так, все в сборе?
— В сборе, милейший! Распорядитесь-ка теперь к наполнению нашего стола угощениями...
— Гости в сборе! Акимка, подавай заказ! — велел Клюев.

***
Застолье начинается. Гости ожидают объяснения причин сбора. Коптев во главе стола, полного блюд и закусок, есть даже апельсины с виноградом. Официанты покидают кабинет, Клюев откланялся и встал на выходе возле портьер:
— Кушайте на доброе здоровье, дорогие гости. По надобе вызывайте колокольчиком Акимку...
— Благодарствуем, любезный! — поблагодарил Коптев.
Клюев вышел, слышно хлопнула дверь. Коптев поднялся и, влеча внимание, привычно постучал ложечкой по графину:
— Друзья мои... Понимаю, у вас назрели вопросы? Любопытство ваше будет утолено по ходу сего скромного застолья...
— Ничего себе, скромного?! Довеку бы эдак харчевать! — не сдержался Сверчок, Алёна поддержала:
— Да-а... Сим кушаньям уместны рукоплескания...
— Времена сложные, саботажные, и злые и голодные, но распорядитель не скупился... Поведаю об оном чуточку позже, всему настанет свой час! — продолжил Коптев, после чего не сдержался и Михей:
— Как? И к вам имеется распорядитель?!
— Однако, беседа наша уходит с заданного?! — постучал по графину Коптев, — Мужчин прошу ухаживать за женщинами, ребята выберут по нраву... Лишь бы животы не скрутило...
— Да тут всем нам придётся ремешки ослабить?..
— Ваша правота, милочка. Рассупониться не мешает всей шатии! — проговорились Граер с Кузьмичёвой.

***
— Предлагаю почать за встречу, друзья мои! — поднял бокал Коптев. Гости подняли бокалы, пригубили, выпили, принялись за яства. Коптев продолжил:
— Итак, причиной столь загадочной для многих встречи вновь стал человек, преступной похотью своею развернувший события, произвольно нас объединившие...
— Жердёв Авдей Семёныч, понимаю? — додумал Чадаев.
— Он же Авлон де Жерадье, в уголовном сообществе так называемый бугор, известный как Дрын!
— Оттель и Дрын, што Жердёв? — уже с полным ртом, но достаточно понятно предположил Жжёный.
— К слову, очень и очень даже возможно, молодой человек! — добродушно кивнул в его сторону Коптев.
— Как и Копчёный..., — Жжёный замер в испуге, ожидая осуждающей реакции, мальчишки уставились на Коптева. Коптев беззлобно усмехнулся, оставив их без упрёка.
— Получить тебе ложкой по лбу! — хихикнул Сверчок на друга.
— Так не пойман же душегубец? — вернулся к заданной теме Михей, — С самого лета никоих сведений?
Коптев продолжил:
— Не торопите события, Михей Яковлевич... Всем ли вам интересна история человека, поправшего все морали, или сразу перейти к делу?
Гости закусывают, кажется, не обращая внимания. Сверчок, теперь уже тоже с полным ртом, поддержал:
— Всем интересно... Сказывайте...
Анна Андреевна, закусив лишь слегка, достала папиросу, воткнула в длинный мундштук. Коптев запалил спичку, поднёс спутнице прикурить. Кузьмичёва  затянулась и подбодрила:
— Чем живописнее рассказ, тем пышней хвала подчас?!
— По-моему, Анна Андревна, хвала направлена пока лишь кушаньям? — парировал Олег Владимирович.
— Что только содействует держать ухо востро... Правда, Михаил? — не преминула с поучением Граер.
— Правда ваша, тётка Вера... хай бает...
Вера Георгиевна немного наигранно смутилась:
— Каждый раз с его слов выпадаю в смущение, представляя себя загузастой лотошницей с нижнепосадской ярманки... Намедни мы с Акимом ярманку посещали по поводу кое-какого провианта, и сумяшицу наблюдали. Сию историю пущай лучше Аким расскажет более простыми словами, как он умеет...
— Жулябия местная попятила у лотошницы связку бубликов... Так лотошница гонялась за мальчишками, стряхивая с прилавков всё, что гузном задела! — не споря, поведал Чадаев. Сверчок со Жжёным, а вслед и Туся с Алёной захихикали.
— А люди ей вслед надрывали животы да подгоняли: Ату их... Ату их, тётка Вера! — продолжила Граер.
— Уморительно экое зреть..., — смеётся Алёна.
— Смешно вам, молодёжь? Да расшвыривала товар она, а лицо припекало кровью мне..., — смутилась Граер.
— Ах, оставьте молодых в своих придумках, дорогая Вера Геровна..., — поддержала Кузьмичёва, — Хотя, рассудить оное: ату их, тётка Анна – звучало бы не менее припечно...
— Чую, и тебе ложкой по лбу ввечеру прилетит?! — подмигнул Мишка Жжёный Мишке Сверчку.

***
Коптев снова стукнул ложечкой по графину. Гости секундой посмотрели на него и принялись кушать далее.
— Привлекла меня личность Жердёва ещё зимою... Какие извороты судьбы привели достаточно неординарного и образованного человека, сына крупного гильдийного цеховика на скользкий путь преступления?
— Времена худые грянули, вся изнанка людская напоказ выскочила, и смрад от этой изнанки широким шагом по земле идёт..., — вступил Егор — Цари отрекаются, империи рушатся, законы попраны декретами, на коленке писанными, а порядок держится отныне лишь на острастке, насилии и терроре!
— Браво, молодой человек, господин офицер! Ни прибавь, ни отыми! — поддержала Анна Андреевна.
— Силой и террором наша революция отвечает на террор контрреволюции... Клин клином вышибают! — ответил Чадаев.
— Клинышки... они же бесчувственны... А чужою смертью свою душу не спасти?! — посетовал Насонов.
— И тем не менее, Егор Иваныч, на место дознавателя вы дали своё согласие? — напомнил Чадаев.
— Куда же мне податься было? Не предложи вы участие в операции, и дороги бы не нашёл, наверное, а так... Мы с Алёной помыкались по столицам, посмотрели, что кругом, что вообще в народе творится... Везде нонче не сладко...
— Да и дитё народить время выходило, а дома-те и стены помогают? — поддержала мужа Алёна.
Чадаев заикнулся что-то сказать, но Коптев опередил:
— Невозможно всё списать обстоятельствами, Егор Иваныч, поведение в основе своей от личности человека зависит... Иные с каземата в камеру, с поручения в кандалы, а человеческую душу отымать себе не позволяют?
— Нутро поруганное у Жердёва, и неизживная жажда денег, вот и вся его личина навыворот..., — отмёл комиссар.
— И здесь не всё однозначно!.. — после паузы продолжил Коптев, — Взрастал Жердёв Авдей не в бедности, нужду босяцкую не маял... Тихий, крепкий телесами парниша, прилежный к наукам, первый наследник, отцу помощник, матери любимец... Единственное, что стоит выделить – животная непокорность к чужой воле, к довлению над своей персоной!
— Откуда же столь пикантные нюансы, Олег Владимирович? — вступилась Граер, — Не сочтите неверием, но сведений оных даже в тайниках жандармерии не сыщешь?
— Ничего сложного, Вера Георгиевна! Подумал, наведался к приказчику Жердёвых, нашёл бывшую экономку, расспросил няньку, благо, все доселе живут и здравствуют...
— Верно, не сложно, если думать без спешки, а сколь трудов на поиск оных лиц потрачено? — подытожил комиссар.
— Город наш не столь огромен и многолюден, как кажется... Лишь в поисках бывшего приказчика Жердёвых пришлось до Сормовских верфей прокатиться, косточки перетрясти...
— Зачем всё оное? — переспросил Михей.
— Столярный труд, Михей Яковлевич, иждивенство вам?
— Кое иждивенство? — ответила Туся, — Куда ни йдём – все нестыковки подметит... Тама недосушено, тута пересушено, фуговка кривенькая, филёнку распёрло...
— А как глаза-те от оного отвести, коли халтура, небрежная работа наповид? — оправдался Михей.
— Вот и я всячески замечаю отписки в уголовных делах и нестыковки! — закивал Коптев, — И не мешая кислецу догадок со сластью достоверности, предаюсь умственным истязаниям...
— Дело мастера боится! — похвалил Михей.
— К службе так предавайся, как делу столярному! — безобидно укорил подчинённого комиссар, — Лицо неделю вспоминал – с экой памятью ростовщиком бы промышлять...
Вера Георгиевна заметила, что мальчишки объелись, вальяжно откинулись и, поглаживая брюхо, витают в облаках.
— Давно я так не харчевал..., — пыхтит Сверчок.
— А я вопше вопервой..., — поглаживает брюхо Жжёный.
— Ребята, прошу вас не мучиться с нами... Продохни;те на воле, проветритесь, оправьтесь и вертайтесь к столу...
— Егор, и верно как душновато?! — опомнилась Алёна, — Приотворь створку, пожалуйста...
Мальчишки перемигнулись, накинули шапки и пальтишки. Егор подошёл к окну, приоткрыл форточку.
— Ребятки, помните, в конце сей трапезы будет и десерт... Ждём вас скоро..., — в спину мальчишкам сообщил Коптев.
— Што такое десерт? — спросил один у другого.
— Предложили – ешь да пей... лишь бы рыба без костей...
Мальчишки вышли из кабинета.
— Не влезьте в катавасию с местными недорослями..., — упредила Вера Георгиевна, но мальчишки её не услышали.

Глава XIII
Клюев смотрел в окно канцелярской каморки в трактире, там под фонарём намечалась драка. К Сверчку и Жжёному подошла троица беспризорников, по виду повыше и взрослее.
Открылась дверь, вошёл половой Акимка.
— Акимка, пойди-ка, вели дворнику узреть за мальцами... Гости нашего пайщика – наши гости! — наказал ресторатор, — Абы не поколотили ненароком...
— Велю на задний двор загнать, Валерий Геннадьич? Там ивовый прут аки раз в бочке замочен... Отвадим, коли што?
— Так и вели... Ступай в применение...

***
— И снова мы отвлеклись..., — стучит ложкой по графину Коптев, — Так вот, волею судеб и несчастного случая, по иному сказать не могу, Жердёв попал в безжалостные жернова карательной жандармерии...
— Знаю! — поддержал комиссар, — Костовёрты прислуживали там дюжие... Даже невиновные себя оговаривали...
— Аккурат, что посягательства на закон не выдерживали здоровой критики..., — Коптев выдержал небольшую паузу, — Костовёрты, выбивая нужное следствию раскаяние, надломили жизненные устои Жердёва... Прибавим к тому внезапное разорение и обнищание отца, и череду сопуттвующих событий, перечисленных уважаемым Егор Иванычем...
— Всё одно не понимаю? — перебила Туся, — Жердёв не пойман, с Успения о нём слухов нет, а собрали нас по его душу?
— Олег Владимирович, откройтесь уже, право слово? — поддержала Граер.
— И опустите... личностные надломы... отношения кои к делу не имеют..., — попросил комиссар. Коптев усмехнулся:
— Мальчишки ушли и подробности стали не нужны?! Как пожелаете...
Коптев снова выдержал паузу, пригубив напиток:
— После выдворения из тюрьмы, бандитствовал Жердёв широко и дерзко, до того как Скородумов Иван с помощниками вышли на его след. А понимая, что суд они свершат праведный – злодей затаился... Я полагал, отбыл за границу... По обычаю, Аким Кузьмич, теперь ваше слово... Прошу вас...
Чадаев немного опешил, но быстро пришёл в себя:
— Дело разворачивалось последующе... Где-то в середине лета... при задержании шайки стопарей...
— Так называемые стопари это есть налётчики, награйщики, бандюги, громщики..., — решил объяснить Коптев, — В общем, всякие грабители с большой дороги, сбитые в шайки и промышляющие воровством и жестоким отъёмом имущества...
— Словеса-те экие... жуть! — вздрогнула Алёна.
— Награй или награйка – вооружённый грабёж на блатной музыке..., — продолжил Коптев.
— Надо же... музыка?! — снова удивилась Насонова.
— Уголовники, милая Елена Яковлевна, используют слог, понятный только их сообществу... Называя свои толки блатной музыкой... Несведущий пустит их ноты мимо ушей, а такой же уголовник с лёгкостью распознает мелодию...

***
Коптев сидел за своим столом в  рабочем кабинете милиции, Зоя собиралась выйти. Задерживая женщину, вошёл Весторев, пошарил по карманам, достал сложенный лист бумаги.
— Олег Владимирыч, вам тут писулька с оказией...
— Сам-то читал, Константин?
— Читал да не внял... Буквы знакомые, а словеса сложены как-то непонятно?
— Блатная музыка, Олег Владимирыч? — спросил следом вошедший Лещёв.
— Она... Пока не нахожу свободного часа к составлению словаря уголовного жаргона, а с выходом на покой, загадываю, будет к чему приложить знания...
Коптев разложил записку на столе и молча ознакомился. Немного подумав, передал записку Вестореву:
— Мда... это достойно внимания... Чти, Константин, непонятное выговаривай вслух... Мы с Лещёвым поясним тебе, что поймём, а ты запоминай и на ус мотай...
Весторев присел и начал читать:
— Ну, вот: шарабан загнать под пашню...
— Верни бумажку...
Весторев отдал записку, Коптев перечитал и вернул:
— По сути, смысл послания следующий: захватить на реке очередную товарную баржу и отогнать в условленное место на разграбление...
— Охрана со свечками – в церкве што ли? Мокруха какая-то? — не понимает Весторев, Лещёв поясняет:
— Мокруха – кровь пустить, умертвить или подрезать на случай всяк язык... А охрана со свечками – это с наганами, судя по всему... Провильно рассуждаю, товарищ Лещёв?
— Мне ли тягаться с вами в распознании уголовной фени, но мысли мои шли вслед за вашими...
— Простую музыку не смыслю, а блатную и вовсе нейму..., — мотнул головой Весторев.
— Ко всему нужно иметь терпение и опыт, молодой человек, получаемый неуёмным трудом и рвением к выбранному ремеслу..., — успокоил Коптев.
— Разве ремесло – преступность искоренять?
— Всё ремесло, что пользу принесло! — закончил Коптев.
— Заслушаешься вас, и забудешь, куда идти собралась! — выговорила задержавшаяся Зоя.

***
В отдельном кабинете трактира продолжается застолье.
— При задержании шайки грабителей судов на Волге на допросе всплыла кличка Дрын..., — Чадаев посмотрел на Коптева, призывая продолжить.
— Отчего пришлось заново тянуть старую ниточку... Благо, записей у меня осталось на три тома мемуаров...
Коптев налил вина себе и Кузьмичёвой, мужчины последовали примеру распорядителя застолья. Приветственно подняв бокалы, кто-то опустошил сразу, кто пригубил и отставил. Олег Владимирович продолжил рассказ:
— В страхах мести Жердёв оборвал многие связи, сменил фамилию, и взялся за более доходные промыслы... А именно за грабежи судов с провиантом и прочим ходовым ноне товаром...
— Сие какие же надо иметь дарования организовать оное ограбление и быстро всё распродать? — удивился Егор, — Ну, не телефонировать же каждому барыге о времени и месте растаскивания товара?
— Скорых на ногу подручных надо держать на прикорме, но так же иметь знакомства на водном транспорте губернии... Ибо не каждая баржа грузится бросовым товаром...
Коптев в своём стиле снова выдержал паузу в рассказе.
— От догадки оной, решил я изучить деятельность судоходных компаний, наиболее попавших в убытки, и чиновников от земства, курирующих Волжско-Окские водоходные пути...
— Пара барыг при дознании сослались на подпевалу яркой жидовской внешности Сашу Флюгера, вроде из судоходного общества Волга... Знали бы вы, скольких ног стоило нашим выдвиженцам найти этого самого Флюгера? — добавил Чадаев.
— Расскажи нам вкратце, Аким... Мне было суще потешно слушать сию историю! — попросила Вера Георгиевна.
— Со слов Фельцера..., — начал рассказ Чадаев...

***
Фельцер шёл коридором административного здания, как из одной из множества дверей неожиданно вышли и направились в противоположную сторону Алевтина с Еленой. Руководитель группы догнал и подхватил девушек под руки.
— Ой... Добрый вечер, товарищ Фельцер...
— Ищу вас, барышни... Удалось ли что выяснить?
— В поимённом списке судоходной конторы служащего с именем Саши Флюгер или же человека со схожим именем нет... И Александров всех трое – вот выписала..., — Алевтина передала Фельцеру сложенный лист.
— И мне особо нечем порадовать, Дмитрий Иванович..., — оправдалась Елена, — А подробно опрашивать, называя имя и приметы, велено не было?
Чекисты вышли из здания, Фельцер придержал двери:
— Крайне плохо... Сколько дён поисков коту под хвост?..
Уже на улице прочитав листок, Фельцер сунул его в карман, и они под ручку с Алевтиной пошли по улице. Елена отстала подвязать шнурки на сапожках. Ушедшие не заметили, как из дверей того же здания вышел полноватый мужчина лет тридцати, с тростью, в сюртуке и котелке.
— Мда..., — снова достал записку Фельцер, — А вот твоей рукою писано: Суеносов Александр Иванович – чем не совпадение? Ветровой флюгер всегда держит нос по ветру, почему же с такой фамилией Суеносов не может носить кличку Флюгер?
— Оно так, но Суеносов сидел в том же кабинете, что и я... И еврейской внешности гнушался. Русоволосый, голубоглазый, тощёй как берёзовый взлеток и росточком в ухо – никаких совпадений с описанием...
— Надо с Чадаевым советоваться..., — решил Фельцер.
Елена торопливо догнала ушедших, подхватила под руки и радостно сообщила:
— Алевтина и Дмитрий Иваныч, идём спокойно вперёд – не обернитесь только...
— Тебя как электричеством прошибло – сияешь вся?
— Что стряслось, барышня? — заметили соратники.
— Нашла... Нашла кого искали! — сияет Елена.
— Эх... держите девку... за густую косу..., — Фельцер хотел тут же обернуться, Елена, переводя дыхание, удержала:
— Шнурую, знай, ботики, выходит франт. Остановился да припёк развратным взглядом и сразу баутками соблазнять меня начал... Нагло причём... Слово за слово, к свиданию упросил...
— До нас-то твоё счастье как? — не понял Фельцер.
— Эх... Счастья бы не помешало, а то всё опыт да опыт?! А я возьми да согласись, не прытко куксясь?!
— Нас в компанию поманишь? — иронизирует Алевтина.
— Без вас как без свидетелей, право слово... Ибо клянялся толстячок именем не иначе как Исаак Шнопель! Чернявенький, пухленький, кудри под шляпу – все приметы напогляд...
Елена остановилась и жестом удлинила себе нос:
— Вижу, не разумеете? Саша Флюгер – внимайте, Флю-ю-югер – чем нам не Саша-Исаак Шнопель-Флюгер!

***
Гости за столом смеются от рассказа Чадаева.
— Какой раз слышу хитроумь школьных прозвищ, словно вопервой смеюсь! — всхлипывает Коптев, — Оное не Копчёный Коптев... и Дрын Жердёв? Оное Исаак Шнопель и Саша-Флюгер!
— Задержание Шнопеля мало что открыло, конечно..., — успокоился комиссар, — Знаем, что отслеживал сортамент грузов и передавал Жердёву... А тот таился, находил его сам...
— Что же такое свело этих разных людей, тоже откроете, догадываюсь? — предположила Граер.
— Всенепременно! — подтвердил Коптев.
— С показаний оного Флюгера-Шнопеля, учились вместе с Дрын-Жердёвым в реальном училище... Шнопеля часто побивали за личностную кротость его же одноклассники, а Жердёв выручал, — продолжил комиссар.
— Так то в училище было... Мальчишкам и не драться? — заметила Вера Георгиевна, Чадаев договорил:
— Как бы ни было, Жердёв ловко подвёл старого дружка под преступление, а Шнопель отказать не осмелился...
— Да и гешефт с оборота имелся... Мимо кармано;в, поди, не падало? — язвительно подметила Анна Андреевна.
— Всё точно, Анна Андревна... Зачинщик не скупился, сие злоумышленников только сплачивало..., — подтвердил Коптев, осмотрел стол и тарелки гостей: — Михей Яковлевич, дёрните колокольчик, пожалуйста... Пора бы нам (покосившись на Анну Андревну) пратикабль поменять...

***
Официанты быстро справились со знакомым делом, покидают кабинет, Клюев встаёт на выходе возле портьер:
— Повторю, дорогие гости, по надобе взывайте Акимку...
— Ступай, мил человек, мы помним...
Клюев вышел, пустив вернувшихся ребят: растрёпанных, в порванных пальтишках, понятно, подравшихся и сияющих от радости. Появление мальчишек вызвало оживление за столом.
— Лихим шалунам... да в катавасию не лезть? — заметила Кузьмичёва, Чадаев был спокоен:
— Ну, что, сорванцы, жалобы имеются?
— Жалуются слабаки!
— И трусы всякие! — ответили мальчишки.
— Ребята, тотчас подите вон! — прикрикнула Вера Георгиевна, — Найдите рукомойник, приведите себя в порядок, засим и присоединяйтесь к нам...
Ребята вышли. Коптев постучал по графинчику:
— Друзья мои, осталась ли в ваших нутрах свободная пазуха для затрапезных сластей?
— Осталась... а на десерт не ведаю, что ещё ослабить?! — откликнулась Туся, Анна Андреевна вымолвила впику:
— Десерт под интрижку, поверьте мне на слово, милочка, словно маслице на коврижку... Безнатужно потчуется...
— Ваша правота, Анна Андревна..., — одобрила Граер, — Поди, не горше того подадут, что до сего исполнено?!
— Безнатужно, а сами-то вы, Анна Андреевна, созерцаете лишь всё боле и не потчуетесь ничем? — заметила барышня.
— Кушайте всласть, милочка, а я сама определюсь, табачка ли пригубить, коньячка, винца ли креплёного отпотчевать?! — отговорилась Кузьмичёва.
— Помни, Таисия: либо ты женщина, со взгляда понимающая, что за человек перед тобою, либо баба склочная, сующая нос везде и всюду? — не преминула поучить Граер.

Глава XIV
— Изначальный ход событий понятен. Пойдем далее, — вернулся к рассказу Коптев: — Вследствие неудач и звериного чутья, понимая, что на хвосте плотно сидит губЧК и губрозыск, Жердёв решил обрубить все концы...
— Мы считаем, череда убийств соучастных преступлениям людей – это прямой заказ Жердёва! — вступил комиссар, — Трактирщик Сомов, старый дружок Фикса-Малов, погубленные бесчеловечно беспризорники и в том кровавом ряду покушение на вашу жизнь, Олег Владимирыч...
— Олег Владимирыч, откройте, как так счастливо случилось воскрешение ваше? — выразил Михей общий интерес.
— И кем в тайне хранилось? — поддержала Туся.

***
Автомобиль Чадаева катил по улице. На задних сиденьях, на руках Чадаева лежал тяжело дышащий Коптев. Бок кровил, раненый то ли прикрывал рану рукой, то ли просто «держался за сердце». Чадаев его поддерживает:
— Держись, хороший человек, нельзя тебе помирать... Гони сразу в госпиталь на Варварке, Федот...
— Педаль топлю в пол на полный выжим, топлива не жалею, товарищ Ким...
Коптев приоткрыл глаза:
— Аким Кузьмич, отменяйте госпиталь... Чувствую себя довольно сносно и понимаю, пуля лишь по рёбрам скользнула. Сделайте, как скажу: раз стреляли... пущай тогда и останусь для них мёртвым... Иначе добьют, коли на то осмелились...
— Как же без госпиталя-то?
— Отудобею, право слово... Вот только упросите доктора немедленно прибыть, куда сейчас укажу...

***
Машина зарулила к дому Кузьмичёвой Анны Андреевны, вот уже под её руководством её сын Александр и комиссар Чадаев с шофером Федотом занесят Коптева в дом и укладывают на кровать под балдахин. Следом идёт и причитает Анфиса.
— Ай ба... ай ба, гли-кась, горе-те како?
Анна Андреевна спокойна:
— Не скули, Анфиса! Неси скорее тёплую воду, урыльник, спирты да лечебные сборы всякие, какие в припасе имеются. Кровь надо прижечь да жар скорее унять...
Скуля, Анфиса убежала.
— Не обессудьте, Анна Андревна, — приподнялся Коптев, — Мне необходима помощь, и лучше вашего участия иною нет! Отлежаться бы от чужих глаз до пор некоторых?
— Не смею отказать, Олег Владимирович. Ваше нонешнее появление застало меня врасплох, не иначе, но честное слово, скажу без утайки, двери моего дома для вас всегда открыты...
— Маменька похваляет вас при каждом упоминании, невзирая на проявленные слабости..., — поддержал Александр.
— Благодарю вас, сударь... И вас, дражайшая! — Чадаев не нашёлся как иначе, по-офицерски преклонил голову и представился: — Чадаев Аким Кузьмич – уполномоченный губЧК! Доктора принять не откажете, сударыня, не имею чести знать?
— И ответить вам положительно не знаю что, слова как с языка отлипли... Кузьмичёва Анна Андреевна к вашим услугам, сударь! Поезжайте с Богом...
— Не ввязавшись в бой – не уйдёшь на покой! Вам помочь сюртучок от ран отнять? — предложил Коптеву Александр.

***
Застолье в трактире Клюева было в самом разгаре.
— Что оное давало, спросите вы? — сказывает Коптев, — О том, что дело не пылится на полке, а продолжается мною, мог узнать только сообщник Жердёва, служащий при милицейском участке. Соответственно, что я остался живым и вскоре здравствовал, преступникам стало бы известно.
— Чтобы вычислить предателя, — продолжил Чадаев, — Олег Владимирович предложил перехватить инициативу через своё якобы умерщвление...
— А идти на поправку, размышлять в уютной обстановке, в обществе умнейшей и добропорядочной женщины прельстит любому мужчине! — предовольно сообщил Коптев, — Благо, оная женщина приняла и не погнала с порога...
— Не погнала, хотя выявить поганца даже двум умам не в меру сил сталось..., — поумерила его пыл Кузьмичёва.
— Досадно... И злодей пропал, и сообщник не изобличён... А какая была придумана операция?! — раздосадовался Чадаев.
— Но собрали-те нас, разумею, не с плохою же вестью? — привела всех в чувства Туся.
— Правильно, продолжаем! — поддержал Олег Владимирович, — Размыслив, мы порешили соблазнить Жердёва, будто щуку жирным карасём и, распространив ложные сведения, заманить в хитро расставленную сеть...
— Дурное дело не хитрое... но жуть интересное...
— Слепого прогнали? — догадались мальчишки.
— Какого слепого? О чём ты, Михаил? — опешила Граер.
— Гнать слепого, дорогая Вера Геровна, в кругах, от коих ребята возымели смелость отмежеваться, имеет много значений... В том числе надуть в уши о прибыльном мероприятии...
К словам Коптева, Чадаев добавил:
— Шнопеля в те поры мы ещё не выявили, потому сболтнули лишка канцеляриям судоходного общества Волга о щедром сортаменте товарной баржи, отправляемой в Нижнее Поволжье... Жердёв не мог не облизнуться...
— Всё было учтено, много людей набрано, умов применено, а душегубец, сволочная душа, снова изловчился улизнуть..., — приуныл Михей. Егор его тут же подбодрил:
— Бестолково брюзжать последнее дело, брат. Толковали мои солдаты: нытик в своём окопе хужее врага напротив!
— Не брюзжу я – сетую...
— Не всё, значит, было учтено, коли хитрую лазейку проглазели?! — заметила неунывающая Туся.
— Намного более, чем не всё, барышня! Пришлось заново исследовать дело, поднимать все известные связи Жердёва!.. — поддержал Коптев.
— Пришли к тому заключению, что есть необходимость внедрить в окружение уголовного дельца по прозвищу Шпора верного нам человека, а через него выйти, подобраться к Дрыну... Мы понимали так, что...
— Мы – сие означает Аким Кузьмич, Олег Владимирыч и Анна Андревна? — уточнила Туся, Чадаев подтвердил:
— А так же отобранная мною группа выдвиженцев губЧК, включая Михея Яковлевича, и на последних порах ко времени подвернувшегося Егор Иваныча...
— Одни делали свою работу, я собирал сведения и предлагал планы дальнейших действий, а Аким Кузьмич командовал на своё усмотрение на земле...
— Неожиданно было получить предложение внедрения в уголовное сообщество, но узнав, за кем охота – я согласился не думая..., — сообщил Насонов.
— Судя по восхвалениям выдвиженцев, вы показали себя с лучшей стороны, заверяю вас! — похвалил комиссар.
— Восхвально лишь то, как опоили меня снотворным зельем, Аким Кузьмич. Сей постыдный опыт считаю провальным. Одно из первейших правил внедрения агента – воздерживаться от алкоголя... Так что шпион я никудышный...
— Чьи-то солдаты толковали: нытик в своём окопе хужее врага напротив?! — ответно подковырнул Михей.
— Не коритесь, друзья мои! — осадил Коптев, — Тайная третья сила не оставила шанса никому... И вот здесь мы подходим к основной причине сбора за столь скоромным столом!

***
Коптев поднялся, сунул руку в грудной карман сюртука, вынул конверт и поднял его, показывая всем:
— Причина нашей трапезы кроется в данном письме, дошедшем до меня с оказией! Михей Яковлевич, будьте так добры, дёрните колокольчик...
Михей дёрнул шнурок вызова обслуги, почти сразу в кабинет вошёл и, потирая руки, встал в дверях сам Клюев.
— Валерий Геннадьич, дорогой, прошу вас, откройте гостям предысторию, изложенную мне наднесь...

***
За окном канцелярской каморки осень. Клюев за столом, разбирает бумаги. Открывается дверь, входит колоритный бородач лет сорока – Плюхин Прокоп Ильич, бесцеремонно двигает к столу свободный стул, садится. Сам он в тёплом сюртуке, в котелке, с тростью, в руке небольшой кожаный ранец.
— Здрав будь, сердешный...
Клюев, узнав вошедшего, беспокойно привстал:
— Прокоп Ильич? Самолично пожаловали? Что же привело вас в толь неурочный час?
— Не торопи... отдышусь, поведаю...
Клюев налил стакан воды из графинчика, протянул Плюхину, тот отпил пару глотков, отставил стакан на стол:
— Х-ху... сладка водица... Кличь полового...
Клюев подошёл к двери, приоткрыл и крикнул:
— Акимка, подь в мой кабинет!
— Дела появились в Нижеграде, замотался свсем... А к тебе нагрянул с наказом... Готовь в ресторане пару-тройку помещений под гостевые кабинеты... Расширяться будем и гостей примать как в заправских ресторанах... Один чтобы банкетный не менее на дюжину персон...
В каморку вошёл Акимка. Плюхин расстегнул сюртук.
— Акимка, прими одёжи Прокоп Ильича...
Акимка помог снять сюртук, принял трость, котелок, повесил тут же в кабинете на одёжную треногу.
— Исполать, голубчик! — отдышался Плюхин, — Подай-ка нам настоечки погорче и солений со ржаной коврижкой...
— Будь сделано, Прокоп Ильич! — Акимка вышел.
Плюхин достал из ранца мешочек с монетами:
— Здесь ссуда в сто рублей серебром. Пусто не растрать... Первый кабинет успевай подготовить на Казанскую...
— Успею, Прокоп Ильич, да время ли к расширениям-те?
— Время не время, а вкусно жрать да садко пить человек всегда хочет. Сей же час обсудим с тобою убрань... Ивана пай, к твоему сведению, отошёл ко мне...
— Как же... уж не почил ли Иван Матвеич?
— Окстись, сердешный! Отбыл в дальни зарубежья и чую на долгие лета... Поимей в памяти, первыми гостями, коих ты же созовёшь, будут люди по его пожеланию...

***
Клюев досказывает свою историю гостям:
— Прокоп Ильич велел держать для вас погреба открытыми и кушаньями не поскупиться...
— Благодарю, Валерий Геннадьич, ступай-ка по делам! — поблагодарил Коптев и снова обратил внимание на письмо: — Не буду скрывать, друзья мои, в моих руках имеется настоящая отповедь Скородумова Ивана Матвеевича... Разумной мыслею доведённая до покаяния...
— Вот гадай хоть на костях, хоть на картах, а никогда не догадаешься?! — удивилась Туся, — Закрутилась карусель со Скородумовых, Скородумовыми, почитай, и останавливается?
— Умеете вы... интригу держать... дорогой Олег Владимирович! — вымолвила Граер, перевела взгляд на Кузьмичёву, та водит по губам мундштуком и с удовольствием наблюдает.
— И по чьему научению интрига – нагадать несложно! — взглянув на Анну Андреевну, предположила Вера Георгиевна.
— Не суть! — привлёк внимание гостей Коптев, — Все ли готовы выслушать содержание письма?
— Так не томите своих госей, коли почали... читайте уже? — призвала Туся.
— Эх, Таисия... милая... мне бы ваш задор?! — позавидовала Кузьмичёва. Коптев обошёл стул, используя высокую спинку для поддержания руки, и приступил к прочтению:
— Любезнейший Олег Владимирович, ради Бога и нашего доброго союза здравствуйте!
Коптев сделал паузу, обведя присутствующих взглядом:
— Побуждением к написанию сего послания стали неизживные истязания в муках совести, кои не оставляют меня с того смутного дня, когда покинул я родовое имение и отбыл на ненавистную чужбину. Прошу применить терпение, торопить и без оного скорые события уже не к чему, а посему позволю себе изложить свои переживания упорядоченно...
Коптев снова обвёл всех взглядом и продолжил:
— От последней встречи минуло полгода с ажио. Не примите самохвальством, верный ваш союзник не прожил ни единого дня без поисков гнусного злодея и смертоубийцы его горячо любимых родителей и брата. После того как злодей сорвался с моих рук, принял я строгий обет к его поимке и, сообщаю искренне, немедленному его преданию суду праведному!
— Как вы предполагали давеча, Олег Владимирович..., — вспомнил Чадаев.
— Потратив месяц в бесполезных поисках Жердёва, я со своими верными помощниками переложил усилия к поискам утраченного добра и вопервой отцовой реликвии – того злополучного бочонка золотых червонцев! Ужо-сь кропотливыми и успешными изысканиями нашёлся автомобиль, ветшавший в заброшенных зимёнках в дальнем волости. В последующем он был прощупан до последней клёпки – но ни золота, ни прочих тайников, под оное предусмотренных, в нём не нашлось. Тоска моя вновь предалась истязаниям...
— Взялся за гуж, не говори, что не дюж! — бодро вымолвила Туся, Коптев усмехнулся и продолжил:
— Свежую толику надежд вселил в меня вольнонаемник Гафошка – единоутробный брат возницы, убиенного вместе с моими родными. Поведал Гафошка следующее: братец его содержал в хозяйской карете тайный ящичек, в кой припрятывал разные вещицы и средства, оставляя иной час без присмотра.
— Знай мы такие нычки...
— Простак извозчик под сиденье прячет, а хитрый незнаемо где мастрячит..., — перекликнулись мальчишки.
— От кареты нашлась лишь колесница с облучком, но без самой каретницы, а сие было нам повадно. Поделюсь неожиданным торжеством: в подножке облучка находился тайный ящик, оставшийся до тех пор незамеченным. В ящичке, в кожаном кошеле лежали кое-какие деловые бумаги, не достойные внимания именные купчие и злосчастные для многих за них убиенных и доселе здравствующих людей золотые червонцы... Пущай бы отняли, чем столько душ за них преставилось!
— Извозчику видимо вовремя хозяева кошель сунули, почуя недоброе? — предположил Чадаев.
— Бочонок – оно сколько золота-те?
— В карманах столь не унесёшь, — снова перекликнулись мальчишки.
— Ребята, прошу вас, тише! Имейте уважение! — призвала к порядку Вера Георгиевна, Коптев продолжил:
— Далее все усилия были посланы к поимке злодея. Отчего вести начало, даже помощники мои не имели такого опыта, но Нодиш, хитрая мадьярская душа, предложил смотреть за вами и, ссылаясь на крайнюю причастность, вашим знакомым нововластником Чадаевым.
— Браво! — похвалил Егор, — Общеизвестный тактический приём опытного пехотного разведчика – следить за обозом, покуда пушки молчат...
Коптев иронично улыбнулся и продолжил:
— Тоска моя утешилась до состояния сердечного покоя, а засим обратилась в непоколебимую уверенность поимки душегуба. Прошу Вас не корить в беседах наши незримые потуги в сыскных мероприятиях, ибо преград нами не ставилось, и поначалу имелись неизбежные профанации, схожие вашим.
— Потому и незамеченными остались! — решил Чадаев.
— Во-пример, дважды замеченный Жердёв кажный раз терялся Гафошкой на Средном рынке... Опосля, злодей изрядно поколотил вознамерившихся его схватить Антония и Ференца. Кои выследили душегубца, удиравшего от ваших бойцов брегом затона у Великого Врага... Разумом нейму причину умерщвления ресторатора Сомова, и видит Бог, не поспели мы противодействовать покушению на вашу жизнь на площади пред новой милицией.
Коптев, стоя за стулом, сменил позу.
— Повседневно шлю хвальбу и праздные молитвы господу Богу и вашему Ангелу-хранителю, своевременно осёкшему повторные выстрелы в моего союзника Олега Владимировича.
— За спиною нашею... повсюду успевали, да как и мы везде зевали? — по-своему понял услышанное Михей.
— И немудрено, молодой человек... Все мы от ошибок не отстоим в стороне?! — поддержала Кузьмичёва.
Коптев изнова пробежал глазами последний абзац и высказался от себя:
— Сомов использовал подслушивающие устройства в кабинетах и с давних времён докладывал о своих гостях приставу... Злодей, может так статься, каким-то случаем прознал сие коварство и наказал ресторатора своею рукою?
— Сомов Андрей Андреич, вспоминаю, имел в жандармерии агентскую кличку Патефон! — вспомнила Кузьмичёва.
Мальчишки захихикали, Коптев продолжил чтение:
— Вследствие последних событий я был озабочен нашей беспомощностью, и куда Вас доставили для излечивания раны – нами было прослежено... Понимая, что Вы примите решение вести дознание изневесть, мы пошли напропалую. Присмотрели за рыношным разбойником, после сего отловили и выбили сведения из его подручного, насулив отступные за молчание, и ко дню поимки злодея томились настороже.
— Значит, всё-таки Шныра к оному причастен? Недаром быстро от ресторана исчез..., — подтвердил догадки Чадаев.
— Волею судеб и парой монет шаромыжнику, сходка злоумышленников была устроена в трактире, содержаемом мною на паях. Подсыпать снотворного зелья не составило труда, что и было сделано. Отсылаю глубочайшие извинения господину Насонову и прочим соучастным неудавшейся вашей забавы – иного способа перехватить злодея я не исследовал.
Коптев вновь сделал паузу и продолжил:
— Жердёв – детина из дюжих, жизнь человеческая – суть ему ничто, и натвори он необратимых бед, оставь мы ваши замыслы в применении.
— Продуманное решение! Даже более скажу – наилучшее из прочих! — похвалила Граер, Кузьмичёва поддержала:
— Согласна с вами, дорогая!
Коптев поднёс письмо ближе к глазам:
— Ежели сие долгое послание доселе Вам не прискучило, всё одно советую перевести дух и отпотчевать кофею или парного взвара духмяных чаёв.
Коптев отнялся от чтения письма, осмотрел гостей:
— Последуем совету, друзья мои, и перейдём к десерту... Михей Яковлевич, дёрните колокольчик, прошу вас...

***
Освежив стол, официанты вышли, Клюев задержался:
— Согласно перечню заказа, вам подано: кофе, чай, фруктовые напитки, пастила от Абрикосова и каждому по коробке смеси монпансье от Ландрина...
— Идите, любезный, разберёмся...
— А я-то маялся, будто десрет оно рыба костлявая?! — засмеялся Сверчок, Вера Георгиевна поучила:
— Десерт, Миша, обычно сласти к чаю и иным напиткам, помни... В приличных компаниях существуют оные традиции...

***
Кто в прихлёбку, поедая пастилу, кто как продолжили застолье. Коптев опробовал кофе из чашечки, удовлетворился, и снова взялся за письмо.
— Итак, продолжим, друзья мои! Бесчувственный злодей оказался в моих руках и на карете доставлен к праведному суду в родовом имении Скородумовых. Мирская сущность моя торжествовала и ликовала, а церковных устоев душа неумолимо болела перед свершением непростительного греха.
Коптев сделал паузу и высказался от себя:
— Вот здесь, считаю, отповедь привела к раскаянию, хоть прямыми словами оное не указано...
— Раскаяние душу успокаивает, а в послании всё ещё чувствуются душевные метания..., — заметила Алёна.
— Коли мечется, всё одно же к истине примкнёт? — поддержала Туся, Алёна задумалась:
— Ведает ли кто... истину сию?
— До моего с ним расставания душегубец не проронил ни слова, хотя же слёзы выступали оный раз, когда корил я его на могиле родных, но добросердечное раскаяние из уст молвою не исходило. Оставлять окаянного в живых намерений не было, а умертвить преступника своею рукою не смог.
Коптев перевёл дыхание, отпил из чашечки пару глотков и продолжил чтение послания:
— Повыпустить душу преступника изъявился Гафошка, а не с тою же лёгкостью, с кою творил оное сам злодей. От сего действа я отлучился в имение, помощники же мои верные решили привязать душегубца к дереву подле муравейника, а довелось ли тому выбраться, лежать ли истерзанным мурашами – оставили на милость Божью. Отчего душа моя и неспокойна.
— Всё-таки прикончили злодея?! — цыкнул Чадаев.
— Коли возжелают властники освидетельствовать исход возмездия, пущай ищут место в глухом лесу, в старом ельнике, что восстаёт в паре вёрст к северам от намогильных голбецов Скородумовых. Там злодей и мает горюшко от преступного помысла и порочного своего умишка...
— Михей, снаряжайся в дорогу завтра же! — скомандовал комиссар, — Найдёшь и проверишь!
— Как прикажете, товарищ Ким...
Коптев перевёл дыхание:
— К изложенному: прошу не бранить путанность мысли, видит Бог, измарал не одний лист бумаги. Поелику человек Вы щепетильный, оттого и подаю лишний повод к исследованию... Разумею, известный вам Исаак Шнопель был очарован дщерью некоего высокопоставленного чиновника, нечто вроде земства губернии, а эта молодая особа безответно лила слёзы по Авдею Жердёву... А отец впротиву девичьим капризам выдал её за кавалергарда дворянских кровей...
Коптев отнялся от чтения письма и задумался:
— Что сие добавит к нашему делу, понять я не в силах...
— Поймём, придёт срок! — поддержал Чадаев, обратился к Насонову: — Егор Иваныч, пожалуйста, попросите Зою Аркадьевну внеурочно явиться ко мне... Дело Жердёва надо довести до завершённой формы и сдать, наконец, в темноту архивов...
— Сие какая же Зоя Аркадьевна, соблаговолите ответить? — вдруг переспросила Кузьмичёва, ей ответил Коптев:
— Высоковская. Служащая в части делопроизводства при милиции... Хорошая знакомица Веры Геровны и Таисии...
— Пожалуй, теперь всё и слаживается в один ряд, разлюбезные мои сыщики-пресыщики..., — Кузьмичёва в раздумьях сделала короткую затяжку, выпустила струйку дыма, подняла глаза на Коптева и съязвила: — Слушать мои россказни в оба уха надлежало, господин, чинов достигший, да внимать ревнительно, а не коньяк хлестать избыточно!
Под недоумение Коптева Кузьмичёва выдержала паузу:
— Иначе, милейший господин, вы всяко подвели бы имя Зои под отца Аркадия и присмотрелись к сослуживице своей позорче да попристальней!
Анна Андреевна затянулась в раздумьях и продолжила:
— Зоя Аркадьевна в девичестве Цицер, а нонче, смею вам открыть, Высоковская! Почти сразу же и вдовствующая...
— Вот это камуфлет! — восхитилась Вера Георгиевна, — Оный пассаж достоин особого реверанса! Волк в овечьей шкуре прятался? Пикантно, как во всяком детективном романе!..
— Она ж посещала нас в архиве? И карточки пропавшие, гадай не гадай, кои Анна Андревна обещались воссоздать, Зоя, поди, и выбрала?! — догадалась Туся.
— Оборот, однако! — вымолвил Чадаев.
— Согласен с вами, дорогая моя Анна Андревна! — оправившись от смущения, неловко оправдался Коптев, — Не хвати я в гостях у вас лишнего прошлый раз, важную деталь сию не пустил бы мимо разума...
Вновь повисла недолгая пауза осознания услышанного. Коптев присел, Чадаев в сердцах ударил кулаком по столу:
— Вот же... Под самым носом змея пригрелась?!
— Не внимал и я, кому подозрение выказать... Бездоказательно мнить не в моих устоях, хотя через всю свою практику прослеживаю, самым неприметным во всяких поисках бывает то, что обычно лежит под рукою..., — укорил себя Коптев.
— Насколько мне доверено разбираться в людях, Зоя Аркадьевна – актриса прекрасная! Женщина она умная, на жизнь красивую изначально падкая, и может статься так, что далеко не последнее звено в цепи злодеяний... Если не вравне с оным Жердёвым зачинщица, то мозгом многих преступных авантюр являлась вероятнее всего именно Высоковская! — сказала своё слово Вера Георгиевна.

***
В присутственный час Зоя пребевала в кабинете. Подбросила щепок в голландку, открыла поддувало, отошла и села за свой стол с пишущей машинкой. В кабинет один за другим вошли Насонов, Чадаев, Лещёв, Весторев и последним Коптев... Встали напротив стола, Чадаев молча обнажил и направил на Высоковскую наган. Осмотрев всех, оставив взгляд на Коптеве, Зоя удивилась, обрадовалась, всё поняла, испугалась, обхватила голову руками и безысходно замотала головой.
Тем же днём в доме Высоковской Зои Аркадьевны проходил обыск, проводимый чекистами Фельцером и Сухаревым во главе с комиссаром Чадаевым. Зоя сидела за столом в гостиной, безучастно наблюдала происходящее, отвечала на вопросы дознавателя Насонова и тут же присутствующего Коптева.
— Есть ли в вашем доме, что стяжено в преступном сообществе с Жердёвым? — спросил Насонов.
— Интересно будет знать, дорогой Егор Иваныч, как распознаете, что трудом честным добыто, а что с Авдеем стяжено? — вполне безопасливо и язвительно ответила Высоковская.
— Вам ли оного не знать, Зоя Аркадьевна? — достаточно иронично ответил Коптев, — Пострадальцев много, кто-то своё узнает, свидетели иное подскажут, прислуга ваша нет-нет, да и сболтнёт лишнего – так и заплетётся ниточка...
— Знаю... Да не опасалась и не таилась до поры, покамест не узрела вас в добром здравии, господин бывший следователь жандармерии!.. — более уважительно продолжила женщина, — Егор Иваныч или Аким вон… Кузьмич который – люди бесхитростные, рубят с плеча. Провести их не составило бы труда, а с вами таи не таи... вы же всё нутро наружу вывернете?..
— Тогда не отнимайте наше время, и берегите драгоценно своё?! — заметил ей Коптев.
— А мне торопиться теперь некуда... Рыскайте, сыщики...
В гостиную вошёл Чадаев со старым пыльным саквояжем в руках, показал Коптеву:
— Олег Владимирович, помните показания Марьи, сожительницы Малова – думаю, это оная вещица? Жаль, пуста...
— Вот видите, Зоя Аркадьевна, почин есть! — обрадовался Коптев, — А Марья таить не будет – подтвердит?
— Вследствие разоблачения и независимо от результатов обыска, ваше имущество будет экспроприировано и передано в пользу Советской Республики, — упредил Чадаев. Зоя молчала и отвернулась. Из соседней комнаты донёсся голос Сухарева:
— Товарищ Ким, подь на голос, догадки есть...
— Что у тебя, Сухарев? Нашёл чего-то? — подошёл комиссар. Сухарев стоял возле большого платяного шифоньера с распахнутыми дверцами отличной резной работы.
— Ничего нигде... Но одна мыслишка витает...
— Говори не тяни!
— Знаю мастерового, оные шифоньеры изготавливающего... и чую, как столяр чую, по хитрым эпюрам меблишка собрана... с тайными полостями, полагаю – не иначе?!
— Не стой тогда! Призови в помощь Дрёмова, и ковыряйте каждую подозрительную щель...
— Раз уж вы акцентировали мою скрупулёзность, Зоя Аркадьевна, развейте же сомнения: каким образом вы надоумили Жердёва вовлечь в свои преступные махнации Шнопеля? — продолжил Коптев. А Зое и самой уже нетерпелось раскрыться, хоть поначалу хорохорилась и о многом скрытничала.
— Авдей мой скор на подъём, умён в известной степени, а выспрен лишнего, и прозорлив лишь по научению! — с долей хвастовства повела рассказ женщина, — Бузил поначалу, как с тюрьмы высвободился, кулаками бестолково махал, себе искал всё применения – пришлось прибрать под дамскую ласку...
— Вы же с молодых лет знаетесь, что раньше мешало это сделать? Глядишь, и до тюрьмы бы не дошло?
— Люблю его... с девичества души не чаю, а судьбы перепле;сть обстоятельства не позволяли... Разбежались наши пути-дорожки, и думать уже забыла, ан нет – встретились в оказию... И знаете что, любовь моя вспыхнула с новой силою, и плевала я тогда на все обстоятельства! — выпалила Зоя, после чего задумалась и обречённо добавила: — Авдей только не ценил оного, а игрался моими чувствами, словно карты раскидывал...
— Любовь чувство добродетельное, не сочетается с содеянными преступлениями? — подзадорил Коптев.
— Прытко коростным Авдей с тюрем вернулся... Кончись, погубили бы его в лихой драке рано или поздно... Страсти пришлось в иное русло править, чтобы средства возыметь, а засим к себе приблизить и потом отбыть отсель подальше... и зажить послаще... Корилась не раз, что не вразумила его беспричинно губить людей, а не изменишь уже прошлого...
— Людей губил безбожно, это верно, и по науське его... по наговору тоже много полегло! — укорил Насонов.
— Вот и боялась я Божьего наказания! — согласилась Зоя, — А тут подвернулся под руку давний мой ухажёр Саша Флюгер – его так с юности подразнивали. Разговорила, где нужды маял, к чему применителен нонче? Исаак Шнопель начальствовал в земском отделении Земгора, а разогнали во поры, применился в судоходном обществе – как таким не воспользоваться? Мне и думать-те много не пришлось: есть воздыхатель со связями, есть человек, прыткый на безрассудные действия, а сообщить их в единое целое не составило особого труда...
— Известно ли вам где теперь обретается Жердёв?
— Примыслила, арестовали его? Теперь вижу – нет! А раз нет, то и с моих ответов пользы не возымеете...
— Зоя Аркадьевна, надеюсь, понимаете, что сиюминутно открыто, придётся уложить в допросный лист? А вам, следовательно, подписью скрепить? — переспросил Коптев.
— Помилосердствуйте, господа, мне ли оного не знать?..
— Как вы в милицию поступили, с какой целью? — спросил Насонов, Высоковская ответила с грустью:
— Папенька пропал безвестно, под муками ходила. Найти не нашли, а начальник, что порядки устанавливал при временном правительстве, уговорил за делопроизводство взяться...
В переднюю вышли из комнат Дрёмов и Сухарев, несущие в руках несколько ящичков различных форм.
— Нашли, товарищ Ким! — радостно доложил Сухарев, — Как я и помыслил, тайники умелой рукою в мебель встроены...
— Молодцы, друзья мои! — похвалил комиссар.
Ящички вскрыли, в одном были скрыты различные ценности в виде женских украшений, в другом золотые слитки с гербами Российской Империи, в третьем ровно сложенные ряды золотых монет разного достоинства, в четвёртом мелкая драгоценная церковная утварь и прочее и прочее...
Зоя посмотрела на всё последний раз, уткнулась в платок и непоказно разрыдалась:
— Господи, за какие же грехи мне презрение твоё? И злою любовью испытывал, теперь вот каторгою караешь?..

***
Михей, Головлёв и Фельцер спешились с коней в тёмном бору, подходят к муравейнику, снимают головные уборы. В паре метров от огромного муравейника подсажен к дереву полуистлевший мертвец, истерзанный муравьями.
— Нашли, стало быть! Глухое местечко выбрано, человеческая нога сюда редко хожа..., — проговорил Головлёв.
— Собаке собачья смерть! Нет к нему ни скорбей моих, ни жалостей..., — отрешённо вымолвил Михей.
— Ты видимо боле моего ведаешь? — переспросил Фельцер, — Хоть и причастен я к его поискам, а подоплёки не знаю – обскажи хоть парой слов, что за человек был, отчего ненависть твоя настолько безгранична?
— Убивец это отца моего... И многих не достойных жестокой смерти людей... А более и добавить нечего...

КОНЕЦ