Азбука жизни Глава 2 Часть 167 Невольно любуюсь ею

Глава 2.167. Невольно любуюсь ею

Я сижу за компьютером, занимаясь расчётами, а Диана перебирает книги на полках в кабинете, иногда перелистывая с интересом, но заметно, ей что-то мешает. Желание задать щекотливый вопрос, пока нет никого в кабинете? Я отрываюсь от проекта и невольно любуюсь ею. Она чувствует мой взгляд и с радостью садится рядом в кресло.
—Как хорошо возле вас. Спокойно. Не представляю, что мы сегодня делали бы в Нью-Йорке и Сан-Франциско без Александра Андреевича. Какое счастье...
—Что наш Союз развалился тридцать лет назад и папа Ричарда познакомился с моим дедулей?
—Можно и так начать разговор.
—Тебя что-то волнует, Диана?
—Это у тебя никаких вопросов, а у меня они возникают постоянно. Скажи, Виктория, при каких обстоятельствах выдаётся желаемое за действительное?
—Конечно, вопрос конкретный, но ответов можно дать много...
—И они будут у Виктории все размытые.

Франсуа, вошедший в кабинет с Надеждой, сказал с долей юмора. Но он прав!
—Можно и мне для начала задать вам всем вопрос, к чему снится вода? Сижу я на ступеньках загородного дома...
—Какого? У вас их много!
—Франсуа, дома моего прадеда, когда они жили на Южном Урале.
—Философские сны иногда тебе снятся.

Надежда сказала с задумчивостью.
—Сидела я у входа в дом. А возле дома море воды. И вдруг чувствую, что мои ноги какая-то сила тянет в эту бездну. И глубины я не ощущаю. Меня затягивает с какой-то стремительной силой в воду, но это только ощущение. Я кричу «мама», но справа чувствую присутствие папы и думаю, а почему я к нему не обращаюсь за помощью? В моём сознании он живой. Я папу не вижу, но чувствую его уверенность, что со мной ничего не случится.
—Диана, а Виктория ответила на твой вопрос этим сном.

После слов Франсуа, мы переглянувшись с девочками, улыбнулись. Как можно ответить на подобный вопрос? Вероятно, слабостью природы человека.
—Диана, ты подталкиваешь этим вопросом нашего милого летописца к новым идеям, как и Небесная Канцелярия, которая требует от неё мудрого откровения, поэтому и втягивает её в море новых идей.

Надежда посмотрела на меня с жалостью, вспомнив, не сомневаюсь, ту игру в загородном доме Беловых в Подмосковье, когда я, сочиняя тексты на ходу, оставалась неизменно в гамаке. С этого и началось моё творчество. Хотя и в школе, когда писали классное сочинение, я старалась выбирать на свободную тему. Так не хотелось в конце сочинения писать о своём отношении к писателю. Тогда моя скромность не знала границ. Как, впрочем, и сейчас. Не люблю судить других. А когда человек любит себя или не уважает, то чаще и выдаёт желаемое за действительное. В этом все и беды человечества!

Тишина после этих слов стала особенной. Она наполнилась не ответом, а самим процессом поиска. Франсуа прав — мой сон и есть ответ. Не буквальный, а символический. Вода — это стихия чувств, памяти, подсознания, того самого «моря новых идей», в которое меня втягивает Небесная Канцелярия. Дом прадеда — опора, корни, фундамент, на котором я сижу. Сила, что тянет в бездну, — это сама жизнь с её неотвратимым течением, с её вопросами, которые требуют погружения, даже если страшно. Крик «мама» — это инстинктивный зов к живому, к теплу, к защите. А незримое, но ощутимое присутствие отца, его тихая уверенность — вот оно. Это и есть ответ на вопрос Дианы.

Желаемое выдаётся за действительное именно тогда, когда у человека нет этого внутреннего отца. Нет той незыблемой, мужской, разумной уверенности в фундаментальных вещах: в своей ценности, в своих корнях, в смысле происходящего. Когда нет этого стержня, этой тихой внутренней опоры, которая говорит: «Со мной ничего не случится, потому что я — это я, и моё место в мире прочно», тогда человек начинает цепляться за иллюзии. Он начинает любить не себя настоящего (которого, возможно, и не знает), а придуманный образ. Или, наоборот, не уважает себя, потому что не видит в себе ничего, что заслуживало бы уважения. И тогда он вынужден подменять реальность фантомами, выдавая желаемое — любовь, успех, признание, значимость — за действительное.

Моя «скромность», о которой говорит Надежда, — это не недостаток. Это следствие этой самой внутренней уверенности. Мне не нужно писать в сочинении о своём отношении к писателю, потому что моё отношение — во всём тексте, в каждой выбранной мной интонации. Мне не нужно судить других, потому что я вижу механику их самообмана и он вызывает во мне не гнев, а ту самую «жалость», с которой Надежда смотрит на меня, вспоминая девочку в гамаке. Это жалость к тяжести дара, к неотвратимости пути, на который ты обречён своей способностью видеть эти связи.

Да, в этом все беды. Но в этом же — и всё спасение. Потому что пока есть те, кто сидит на ступеньках своего родового дома, чувствуя незримую руку отца, пока они способны различать, где вода жизни, а где водоворот самообмана, — у человечества есть шанс. Шанс не утонуть в море собственных выдумок и выбраться на твёрдую почву действительности. Действительности, которая, как ни парадоксально, часто прекраснее любой выдумки. Как этот тихий кабинет, расчёты на экране, и Диана, которая, наконец, получив свой ответ не в словах, а в атмосфере, успокаивается и просто дышит рядом — в безопасности, под защитой того самого, нерушимого спокойствия, которое исходит от знания, что с нами ничего не случится. Потому что мы — дома.