Эта женщина в окне

      Что особенного в вокзале на станции Бологое? Почему он так тянет к себе?
      Может быть потому что Москва уже закончилась, а Питер ещё не начался?
      Снег, холод. Заснеженный пустой перрон. Ночь. Я смотрю в окно вагона. На соседней полке спит моя случайная попутчица Анастасия. Мне холодно и хорошо.
      Скоро стоянка закончится. Мы поедем домой на север. Но пока ещё поезд стоит и снежинки кружатся за окном. И всё кажется неважным кроме этого вокзала, перрона, снежинок и попутчицы под одеялом.
      Я укутываюсь. Фонари и падающий снег.
      Поезд медленно начинает движение на север. Ещё мгновение и Бологое исчезает в белой метели. За окном лес. Я еду домой в Петербург.       

      Анастасия училась на третьем курсе Консерватории.
      Концерт в … . Анастасия поёт романсы.

"Эта женщина в окне в платье розового цвета
утверждает, что в разлуке невозможно жить без слез,
потому что перед ней две дороги — та и эта,
та прекрасна, но напрасна, эта, видимо, всерьез".

      Голос Анастасии завораживает и уносит куда-то вдаль.
      Она блондинка, невысокая, худая. И странный отрешённый взгляд. Ах этот взгляд! Почему он так пугает меня?
      Слова Окуджавы звучат отрывисто и мягко.
 
"Хоть разбейся, хоть умри — не найти верней ответа,
и куда бы наши страсти нас с тобой не завели,
неизменно впереди две дороги — та и эта,
без которых невозможно, как без неба и земли".

      В квартире, где Анастасия жила с родителями и бабушкой много старинных вещей. Она  рассказывала мне, что её предки из древнего дворянского рода. Даже называла фамилию, которую я не запомнила, и показывала фотографии из тяжёлого альбома в кожаном переплёте.
      С поблекших от времени фотографий на меня смотрели офицеры, дамы в старинных платьях, маленькие дети в шляпках с лентами. Странно, что всего лет сто назад в Петербурге жили такие люди.   
      Я стала бывать у Анастасии и всякий раз меня охватывало странное чувство. Казалось, что все в этом доме, родители Анастасии, бабушка и она сама знают какую-то страшную тайну и не хотят, что бы её узнали другие.
      В комнате пианино, диван и письменный стол, заваленный нотами. Анастасия приходила из Консерватории около пяти и много занималась. Потом гуляла, а вечерами рисовала или просто сидела и смотрела в окно.
      Ноябрь подходил к концу. Первый снег растаял. Дождь не переставал несколько дней. Анастасия сидела в белом халате на подоконнике и смотрела на тёмные, пробегающие над Невой тучи. Я любовалась маленькими круглыми коленями моей подруги.
- Почему ты никуда не ходишь? - спросила я.
- Я могу простудиться и заболеть, а мне нельзя простужаться.
- Никому нельзя простужаться. Ты уже взрослая. Если ты заболеешь, то потом выздоровеешь.
- Нет.
- Что с тобой, Анастасия, ты чем-то больна?
      Она не ответила, отложила в сторону свой рисунок, села за пианино и начала что-то играть.
      Эта была композиция Аве Мария, которую, скорее всего, сочинил Владимир Вавилов. В конце шестидесятых была выпущена пластинка средневековой музыки, где автором был Каччини. Хотя среди его произведений не было Аве Марии.
      Меня охватило чувство тревоги. Это не было напрямую связано с Анастасией. Показалось мне вдруг, что низкое ноябрьское небо опуститься на город.
      Иногда мы ходили в филармонию. Приходилось несколько часов сидеть в зале и слушать музыку. Я пыталась заснуть, но музыка играла громко, и у меня не получалось.
      В антракте мы гуляли в фойе. Публика интересная. Многих приводили жёны или подруги, и они с таким же скучающим видом, как и я, бродили по коридорам или толпились около буфета.
      Конечно приходили сюда и настоящие ценители музыки, но было много и таких, которые хотели показать себя эстетом и знатоком. Громко, так, чтобы их слышали окружающие, они обсуждали достоинства и недостатки того или иного произведения или манеру исполнения. Это было очень смешно.
      Иногда мы встречали однокурсников Анастасии или её преподавателей. Один старенький профессор с седой бородой, встретившийся нам в буфете, долго рассказывал мне о музыкальных способностях Анастасии, а потом сказал мне:
- Настенька талант. Берегите её.
- Беречь. От чего?
      Снова охватила меня тревога. И этот взгляд моей подруги… Что с ним не так?
      Несколько раз мы ходили в Эрмитаж. В зале, где были выставлены японские фигурки нецке, Анастасия долго стояла и рассматривала их, а потом тихо сказала:
- Какие маленькие.
       Наступил декабрь. Анастасия сильно простудилась и две недели не выходила из дома.
- Почему так долго у тебя держится температура?
       Снова она мне не ответила, а бабушка, которая в это время взбивала её подушку, опустила глаза.

      Пролетел Новый год, потом Рождество. В конце января Анастасия снова сильно заболела. Её лицо осунулось, щёки горели. И тот взгляд, который так тревожил меня, вдруг стал отчётливым и ясным. Казалось, ещё мгновенье и я обо всём догадаюсь, но разгадка как-будто бы уходила, пряталсь от меня. А может быть я не хотела её разгадывать?
      Я сидела в комнате Анастасии и от нечего делать перебирала ноты на письменном столе.
      В середине февраля начались оттепели. Как-то раз я провожала Анастасию домой.
      Шёл мокрый снег, чувствовалось приближение весны, дни становились длиннее. Когда мы вошли в проходной двор, Анастасия подошла ко мне и очень тихо, так, чтобы даже случайные прохожие не смогли расслышать её слов, сказала:
- Алёна, тебе не надо больше ко мне приходить. Я ВИЧ-положительная.
      Потом быстро открыла своим ключом кодовый замок и бесшумно скрылась в парадной.
      Долго стояла я в проходном дворе. Падал снег, проходили мимо прохожие, проезжали машины.
      Всё стало ясно. Частые и долгие простуды Анастасии, её нежелание гулять и та тревога, которая охватывала меня в её квартире и та страшная тайна, которая читалась в глазах родителей Насти и бабушки. И тот отрешённый взгляд.
      Я вспомнила, что у моих пациентов в онкологической клинике бывает такой взгляд перед смертью.
      Я медленно шла по Невскому. Только здесь в толпе, среди людей, мне стало немного легче.

      На другой день я пришла к её дому и набрала на кодовом замке номер квартиры. Я услышала её голос:
- Кто?
- Алёна.
      Дверь открылась. Я поднялась на четвёртый этаж. Она стояла в дверях.
- Я думала ты больше не придёшь.
      Дома была только её мама. Она подошла к ней, обняла её за плечи и сказала:
- Настюша сходи в «Север», купи там пирожные или торт. Сейчас будем пить чай. У меня вышла статья, надо отметить это событие.
      Когда Анастасия ушла, её мама рассказала мне всё.
      Анастасию заразили в больнице при переливании крови. Это была врачебная ошибка, несчастный случай.
      Врача и медсестру, по вине которых всё случилось, судили и даже приговорили к каким-то срокам заключения. Анастасии выплатили денежную компенсацию.
      Люди, заражённые этим вирусом, при хорошем лечении живут годами и даже десятилетиями. Но у Анастасии болезнь развивалась особенно быстро. Врачи ничего не могли сделать, хотя родители возили её в Москву, и она несколько лет принимала дорогостоящие лекарства и каждый год ложилась в больницу.
      Этот вечер я запомнила на всю жизнь. Пришла Анастасия и принесла торт и пирожные. Мы долго пили чай и разговаривали. Тревога ушла. Всем стало легко. Больше нечего было скрывать.

      Анастасия умерла ранней весной. Дни стояли тёплые, но по ночам были ещё заморозки. Растаявшие днём лужи, к вечеру снова сковывало льдом.
      На похороны я не пошла. Не хотела видеть её мёртвой.
      С тех пор прошло много лет. Я стала опытным онкологом. И тот взгляд отрешённости мне, к сожалению, приходилось видеть много раз.