Главное равномерно

Владислава сидела за столиком, болтала ложечкой в чашке с кофе и смотрела в окно.

Привычный, то ли с дымком, то ли с туманом, пейзаж: пятиэтажки семидесятых годов, протоптанная местными дорожка наискосок, всегдашний свет в окошках, несмотря на время суток и постоянное сизое марево среди веток деревьев ли, высоких ли кустов. Справа чуть поодаль была детская площадка днём, она же по совместительству ночами — алкосадик. Раньше там была горка, качели и даже подобие карусели, а потом карусель сломалась, и всю площадку уложили прорезиненным асфальтом и установили нарядные новомодные тренажёры с бравурными щитами-инструкциями. В этом окружении её дом был как принц в изгнании. Элегантно серый, с манжетами темно-красной штукатурки под декоративными балкончиками-эгоистами, где обычного размера человек может поставить лишь одну ногу или разместить от силы пуфик для комнатной собачки.

Но это с фасада. Седой, благородный. Изнутри фасад скорее тёплого воробьиного серого цвета, ближе к пепельному с отливом в светлобурый на углах и стыках архитектурных деталей.

Владиславкина квартира выходила б;льшей частью во двор, и кухня занимала обширный эркер с панорамной расстекловкой, и ещё в ней примыкало узкое окошко, где была спаленка-альков, бывшая комната горничной.

Дом был построен в конце девятнадцатого века. В то время город снова начал расстраиваться, шириться — прирастать фабричными территориями и рабочими посёлками. Фактически дом стоял на границе между городом, как он был в веке 19-ом, и веком 20-тым, и его первые жильцы — инженеры и старшие рабочие заводов и артелей, тех, что обслуживали верфи и порт. Тогда этих, примерно числом с дюжину, домов хватало, а вот после войны город сурово двинулся дальше, и пустыри за Железноводской улицей тоже стали застраивать.
Так и получилось, что группка домов из старого центра стала тёмным благородным анклавом другой эпохи в типичной светлокирпичной советской застройке.

Владиславку вид из окна неизменно успокаивал. По нему невозможно было определить какое время года, а значит не надо было беспокоиться ни о похудании к отпуску, ни, наоборот, о подарках на новый год, ни о начале учебного года, ни о его неутешительном конце.
На пейзаж будто был накинут кружевной серый оренбургский платок, толстый от пуха в своей юности, и уже прохудившийся, но такой же крепкий и жаркий в своей старости и поношенности.

По виду из окна нельзя было понять и то, гд; ты находишься. Точно такие же пятиэтажки стояли по всем городам и весям, и жило в них несметное число разного люду, поэтому глядя на них, ощущаешь себя песчинкой, которую перекатывают огромные волны, которую перепахивают огромные валуны, но если волны и валуны перемалываются в свою очередь морем, то песчинки — нет! Песчинки побеждают время и пространство. Так и жители пятиэтажек по-своему безупречны, стойки и вечны, хотя бы в силу своей малости и неинтересности жерновам эпох, мельницам судеб и прочим власть предержащим этого величавого мира.

Деликатно звякнул мессенджер. Владислава отложила серебряную ложечку на салфетку, поставила чашку аккуратно рядом с сахарницей и потянулась за смартфоном.

"Киска моя, заскочу? Ты никак на ногах уже, кашку варишь, малашку?" - Горюныч ещё вчера предупредил, что собирается зайти и занести лежанки для кошек, новую партию, которую он сшил для волонтёров, Славкиных знакомых.

Славка отправила смайлик и поставила ковшик с молоком на огонь. Сегодня будет манная кашка. Не простая, а с комочками.
Каждый раз она вспоминала о том, как встретила Е. и как Е. однажды рассказал, что любит кашу с комочками и что комочки это самое вкусное, и что в дворянских семьях были специально обученные кухарки, умевшие варить кашу с правильными, вкусными комочками, и знание это, как водится, передавалось тайно по наследству.
Владислава поначалу думала, что Е. сочиняет ради позы и развлечения, дабы произвести на неё, дочь инженера-самоучки, первого в своём роду вырвавшегося из деревни в большой город и получившего образование, впечатление.

Впечатление тем не менее было произведено, и не только повествованием о комочках. И потом они стали варить эту самую кашу, много смеялись, дурачились, и это и правда было вкусно. Да и всё тогда вместе им было вкусно. То ли потому что вместе, то ли молодость, то ли потому что в первый раз, то ли... может, крупа в те времена была настоящая.

Она потом иногда спрашивала очень осторожно новых знакомцев, как они относятся и какой у них опыт насчёт комочков и на удивление даже иногда встречала таких же тайных поклонников «каши-с-комочками».
Большинство же людей считали и считают любовь к комочкам извращением.

Антон Антонович, или Тосик, или Горюныч, тот самый, что сейчас сообщил о своём скором приходе, тоже был человеком если не любившим кашу с комочками, то испытывавшим симпатию к разнообразию, к тому, чтобы каша (как и вся, впрочем, еда) была разной и вела себя, проявляла и показывала разные свои вкусовые формы и стороны.

«В комочках главное — равномерность. Они должны дойти, взопреть, довариться вполне, при этом сохранить плотность и отдельность структуры от остальной части каши, той, что не комочки, а ...собственно каша!» — так формулировал секрет комочков Горюныч.

Автор иллюстрации – Евгений Лушпин