Азбука жизни Глава 5 Часть 168 И в этом счастье!

Глава 5.168. И в этом счастье!

— Спасибо, ребята! — крикнул кто-то из зала, и волна аплодисментов покатилась по гостиной, тёплая, домашняя.
—Согласна, Диана, — отозвалась Надежда, не отрывая восхищённого взгляда от только что закончившего звучать рояля. — Сколько же в этом… Красоты. Настоящей.

— Надежда, красота, — с лёгкой, доброй снисходительностью вступила Ромашова, Зоя Николаевна, — она и создаётся профессионалами. Но у нашей Викули с пелёнок было то, чему не научишь, — врождённое чувство меры. И умение поймать нужный момент. Не сыграть его, а именно поймать, когда он сам просится в звук.

Ромашова сказала это с тихим умилением, по-бабушкиному защищая свою давнюю любимицу. Я видела её взгляд — он был полон той же гордости, что и у Вересовой, Альбины Николаевны, которая сейчас держала на руках нашего младшего, а второй сынуля, примостившись в кресле, уткнулся в экран телефона, полностью поглощённый новой компьютерной игрой. Её сегодня прислал из Петербурга прадед, Александр Андреевич.

Тут была целая история. Если мне в детстве он дарил неограниченное количество кукол и мягких игрушек, то с правнуком начал заниматься всерьёз и рано — через скайп, дистанционно, но очень вдумчиво. И заметно, как дедуля тихо, сдержанно счастлив, что правнука назвали в его честь — Сашкой. Дедуля для меня — особая гордость, образец, поэтому Вересовы и не возражали. Как не возражали и дать второму сынуле имя моего папы. В этой преемственности имён была наша общая, молчаливая клятва — помнить и продолжать.

— Интересно, Виктория, — раздался спокойный голос Альбины Николаевны, — когда ты за роялем, ты часто отвлекаешься на другие мысли? Сейчас, например, ты вряд ли слышала, о чём мы тут говорили.

Я встретила её взгляд — не испытующий, а понимающий.
—Альбина Николаевна, это у неё с рождения, — снова, как щитом, вступилась Ромашова.

Ромашова решила меня защитить? Вряд ли. Она просто озвучила очевидное. Вересова, Альбина Николаевна, и сама всё давно поняла. Судя по тому, как она иногда на меня смотрит, прочитав мой детский дневник. Николенька, конечно, дал ей его. Он не мог не дать — они же всё делятся.

И только двое — бабуля, Ксения Евгеньевна, и мама — по моей прямой, настойчивой просьбе, так никогда его и не открыли. Я знала: они почувствуют не вину даже, а ту самую, пронзительную боль за ту маленькую девочку, которую не смогли уберечь от всех ран мира. А я… я этому только рада. Я радуюсь, что смогла их саму защитить. Оградить от знания тех неприятных моментов, из которых мне самой пришлось очень рано, с пяти, с шести лет, учиться достойно выбираться. Одна. Молча. Записывая в тот самый дневник.

И именно поэтому — вот этот парадокс — у меня сегодня нет никаких неразрешимых вопросов, никакой щемящей боли прошлого. Она была переработана, переплавлена в знание, в ту самую «чувство меры», о которой говорила Зоя Николаевна.

Я посмотрела на сына, увлечённого игрой от прадеда, на малыша на руках у Альбины Николаевны, на мужа, перекидывающегося словом с Эдиком, на этих всех дорогих, шумных, живых людей в моём доме.

Всё, что было, привело сюда. К этому шуму, к этой музыке, к этой любви.

И в этом — настоящее, тихое, несокрушимое счастье. Не вопреки, а благодаря. И это осознание — самый ценный аккорд сегодняшнего вечера.