Судьба шутит

Чайки кричали истошно: неспокойное море поднимало к поверхности больше рыбы и птицы ныряли, доставали добычу и улетали. А хмурое небо грозно, но в то же время безразлично смотрело на их бесконечную кутерьму.

Тем не менее, чайки знали, как они знали это иногда, точно и необъяснимо, когда надо вот так кричать, тут, там, повсюду заполняя пространство, тревожно, пронзительно и бесполезно. Иногда говорят, на душе кошки скребут, но иногда правильнее говорить, чайки кричат. Они будто плачут, ветром их швыряет то туда, то сюда, но они никуда не улетают, а парят, будто обречённые, привязанные длинными невидимыми нитями и разрывают воздух пронзительным криком. Васо долго стоял на берегу и хотел так же пронзительно кричать, так же забыть обо всём и только и думать, как о том, чтобы найти пропитание, но человек обречён носить в себе многие переживания. Иногда эти переживания могут скрыть под собой всё. Гио, его младший брат умирал. Он лежал в палате интенсивной терапии, но шансов не было. Потому что было слишком поздно.

Гио, смешной, порой нелепый, порой очень открытый, ранимый, мечтательный, худющий и высокий, нескладный, очень умный и чувствующий, творческий... Лежал, прикованный к кровати многими трубками. У него был ВИЧ. Очень запущенная стадия. Он был в группе риска. Гио был геем. Он всегда скрывал, как мог, таился, когда-то старался вылечиться от своей неправильности, всеми силами притворялся 'нормальным', но кто-то догадывался. Отец, как и полагается, всеми силами старался не замечать всех маленьких примет. Как и полагается, он закрывал глаза, пока была возможность. И вот, судьба, вспомнив о существовании из семьи, разверзло над их головами свирепый гром. Гио заболел. Он не шёл к врачам, но становилось всё хуже и хуже, пока при дыхании не стало слышно отчётливое сипение и иногда булькающие звуки. Вот тогда жареный петух как следует клюнул. Его привезли в больницу и там понеслось... Гадать долго не пришлось, стандартный набор дежурных анализов быстро дал понять, что происходит и каков прогноз у пневмонии.

Васо стоял на берегу в каком-то отупении. Удары судьбы шли кучно. Недавно он расстался с Лили. Постарался сделать это максимально культурно, но в таких делах очень трудно пройти между струйками. Кровников он семье не заработал, но было очень трудно. Впрочем, легче, чем каждый день стараться быть кем-то другим. Дато был, как отец, против. Но указать сыну жить с нелюбимой он тоже не мог. Потом была другая беда: Васо решил участвовать в одном бизнесе, автомастерской, вместе со своими знакомыми. Их было трое в деле, они арендовали гараж, купили оборудование и дело шло неплохо, начало приносить деньги, как вдруг случился пожар. И надо же было тому случиться, что там стояла дорогая машина. На каждом из троих повис долг в двадцать тысяч долларов. И это не считая кредитов, которые они взяли, чтобы начать бизнес. Теперь, словно умелый палач, судьба вонзила новый нож: Гио, угасающий прямо на глазах. Он подозвал Васо, когда тот был с ним один в палате и сказал:

--Ты всё знаешь, брат! Не будь как я, только не ври себе!

И всё это вместе, перемешанное, било наотмашь. Васо и рад был упасть, да никак не получалось. Надо было стоять. Он стоял на берегу и сердце его кричало вместе с чайками. Надо было торопиться сразу во много мест: к отцу, к брату, к кредиторам и всё срочно, безотлагательно. А Васо не мог сдвинуться с места, его душили слёзы, разом за всё. И то и дело перед глазами появлялась Софико. Он даже начинал злиться на неё, так это было не к месту, но потом вдруг представил, как рассказывает ей всё. Всё, до самого донышка. Про то, что он давно знал, что брат гей и как мог, как умел, старался поддерживать его, ведь все вокруг категорически не могли себе такого допустить. Как они сидели вдвоём ночами на берегу и говорили о важном, как пахло в детстве сено, в котором они прятались от Тамаза, как обидно было, когда Васо вступился в драке за брата и уже почти победил троих обидчиков, как поскользнулся, как брат порой прятал глаза, как... Потом он рассказал ей, как расстался с Лили, как погано ему было на душе, но другого варианта он не видел, потому что... И потом он рассказал ей главное, что потерял покой, когда встретил её, что никогда такого ещё не чувствовал, что ощутил рядом с ней себя, наконец, целым, как был слеп до этого, думая, что каждый идёт по жизни один и вдруг оказался как без лёгких вдали от неё. А она слышала. Васо не знал, но в тот день она беспричинно плакала. Она никому не могла ничего объяснить и сама не могла понять, но слезы катились и катились по её щекам. И Васо, рассказав, наконец, всё до дна, смог и сам разрешиться слезами.

Гио умирал стремительно, за три недели он сгорел на больничной койке. Потом что было, лучше не вспоминать. Ни кривотолки и шушукание, ни Дато, который лег на гроб и требовал похоронить его вместе с сыном, ни откровенные скандалы, новые кредиты, заложенный дом - весь этот черный калейдоскоп выцедил из Васо последние капли его собственной жизни. Он превратился в тень, но, как это ни странно, он знал, что справится.

В самый темный час, когда он отрывал отца от гроба, Васо дал себе обещание: он увидит Софико. Во что бы то ни стало, обязательно, приедет и увидит. И в кромешной тьме появилась тонкая серебряная ниточка, которая куда-то вела. Он шёл, касаясь этой нити, и какие бы ни возникали сложности, он не сдавался. Уладить то, решить это, закончить там и ехать. Непременно, ехать, без вопросов зачем.

Он появился на пороге дома Звиади и Софико через месяц. Был какой-то повод, которым можно прикрыться. Их дети играли во дворе. Младший Гио и дочка, Лана. Софико стояла на балконе второго этажа и она видела перемену, которая случилась в Васо при виде детей. Самое страшное, что и Васо видел перемену в ней. В чужой женщине, с которой он говорил едва ли полчаса, которая подарила двух детей другому мужчине, Васо чувствовал перемену. А больше никто не обращал внимания.

Любой гость - радость в доме. И Васо был приглашён к столу, на котором, как по мановению волшебной палочки, появлялась еда. Софико, притворившись незаметной тенью, ловко справлялась со своими обязанностями. Звиади отлично играл роль радушного хозяина. Он властно командовал, выдавая указания и почти явно наслаждался этой ролью. После нескольких литров вина, Звиади стал назойливо уговаривать Софико сесть с ними за стол. По-хорошему, это было бы вполне уместно, но она постоянно находила причину уклониться.

И тут опять вмешалась судьба. Сложно сказать, чем бы закончился этот визит, если бы не желание хозяина дома продемонстрировать одну книгу. Это была большая, толстая книга, закрытая среди прочих, но речь зашла каким-то образом именно о ней. Звиади взял фолиант, широким жестом открыл, чтобы найти цитату, как на пол выпал маленький гербарий. Полевые цветы. Те самые, Васо безошибочно узнал их. И в тот же миг бросил взволнованный взгляд на Софико. Её лицо на миг потеряло цвет. Не нужно было больше слов. Застолье ещё катилось своим чередом, а Васо уже знал, что приехал не зря. Или, наоборот, уверился, что приехал очень, очень напрасно. Он чувствовал кожей, сердцем, что Софико... Сказать неравнодушна - хуже, чем промолчать, сказать, что она его - по меньшей мере легкомысленно и нагло. Васо чувствовал её, ощущал её постоянную борьбу. Ему надо было уходить.

Он ушёл, а Софо, провожая гостя, положила руку на его плечо. И едва заметно сжала.