Манекеновое

Манекены честны.  Любой их глазами обшаривает. Оценивает. Ценник, бирки.  Видавшие виды манекены подворотен. Они непоколебимы. Что им те, кто мимо них. Тем, значит, куда только не мимо. А вот взять, чтобы манекена с собой. Он же и прошлое твое. И, скорее всего, будущее. Возьми. Приходишь с таким в бар.  Нормально себе заказал и нормально ему. Даже если манекен и она. Все равно. И совсем сразу другое дело. Вот в углу уже Быков сидит. Поэт. Сидит, как миленький. Нет такого, чтобы ты в бар, а там Быкова нет.  Тогда зачем все?  Он в углу читает. Свое. Ты внимаешь.  Гений. Одним словом.  Да и манекен расслабился.  А вы мимо. Как скаженные. И в куда? Пропустите самое важное. Вот и манекен имеет сказать.

       Как-то сын того, кто блистательно обыграл людей и манекенов, вспоминал о том, что его отец постоянно играл. И до того заигрался, что все уже забыли о нем том, настоящем.  Роль, встающая с постели. Роль, идущая по лестнице. Роли, роли, роли.  Блистательные. Всего лишь роли. И непроницаемое стекло.  Тонкое, но непроницаемое.  Там он, тут ты и отпечатки ладоней. По обе стороны.  А детство мимо.  И все мимо. Упускает роль же то неуловимое ради которого это все.  А какие люди и манекены были в Москве в начале девяностых. Что вы.

     Новый девяносто четвертый мы встречали в Арлекино. Есть ли он сейчас. Ну не важно. В девяносто четвертом его стояло. Ведь мы именно в нем встречали девяносто четвертый.  Прошедший девяносто третий был охоч до смертей. Уже убивали во второму кругу. И те, кто до декабря дожил, в бизнесе крутясь, то тому конечно необходимо было выпить. За себя. По версии до девяносто, скажем, первого. И за себя сегодняшнего. Сурового проходимца в кашемире и с помповым в багажнике. Интеллигенты, как губки. Любят модели математические, где удача из единиц и нолей оборачивается  золотыми цепями с браслетами, феней и ностальгией за культуру. Когда ты театр обогнул, но не зашел.   Спешка. Удача, она такая. Или ты с ней, или девяносто четвертый новый год не с тобой. Отныне и во веки веков.   

      Никому не трудно же переносить жару. Потому, что тело знает, как на жару реагировать. Африка, мать наша. Тело получает команду. Потей, тело. Потеет. Пей, тело, воду. Пьет. А тут холод и. Тело теряется.  Звучит команда, чтобы поднять соски.   Подана. Выполнена. Соски подняты, напряжены. Все равно зябко.  А вот вторая команда. Сжать яйца.  Сжимаются, под кожу, но холод не отпускает. Уж лучше жара. Пот, вода, широкие шорты, шире шаг. Пар костей. Как это дальше. Не ломит. Ладненько.  А новогодняя ночь, не зная за жару, отдалась морозу.

      На Бауманской выпивать стали часов с шести вечера.  Там мы снимали часть помещения. Пополам с какими то, кого не хотелось бы в оппоненты.  Они как раз, завершая год, задушили хозяина дома.  И, закончив, справились готовы ли мы к предоплате на пару месяцев вперед. Скорее всего они рассчитывали уехать утром в Эмираты. Отсидеться. Чем заехать на Петры - так лучше в Дубай. Вы хоть представляете каким был Дубай тогда?  Наливали только в королевстве Аджман. Вернее, отгружали в картонных коробках. И вот так, мучаясь, ты летишь, выжимая на лексусе мойшевиче под двести в Аджман, потом обратно. Это какая ж пытка. Ой, вей.   С нами, имея общие воспоминания, тусовались афганцы и потому   шанс присоединиться к задушенному стремился к бесконечности. Но все равно.  Мы обещали подумать.  Душегубы ретировались. Они не спешили в Арлекино. А мы да. Мы спешили. Но по началу, необходимо было закончить привезенную мной, намедни, пятилитровую, на качелях, бутылку виски. Женщины топили за Амаретто и немецкое, айн-цвай-полицай, игристое. Настоящая химия. Не то что сейчас.

      Очнувшись за полчаса до полуночи, мы поняли, что реально опаздываем. Вести машину никто не мог.  Шторм раскачивал Бауманскую и, помахав рукой мелькнувшим в окне совершенно уставшим от расчленения арендодателя соседям, мы перегородили улицу. Пустынную. Показался Икарус - гармошка. Человек спешил в гараж, к семье, к Иронии Судьбы, к красному лицу Бориса Николаевича.  Но мы не собирались уходить.  Водитель смирился.  Гармошку занесло. Она остановилась буквально в полуметре. – нам в Арлекино.  – Куда. – В Арлекино. – Мне домой. – Оплатим. – Новый год. – Оплатим по-новогоднему. -  Мне надо, - водитель набивал цену.  Валерка, наш питерский соратник, выстрелил в воздух. – 200 дорралов, - путая буквы, озвучил мечту рулевой. – За 15 минут. – Где наша не пропадала.  Автобус рванул. Нас кидало по салону. Водитель пел о потерянной юности. А о чем еще петь человеку с двумя сотнями очень хорошо выполненных фальшивок?  Чечены их уступали в четверть номинала.  Че и не взять, если армяне покупали помятого Франклина с немного потекшим глазом, в половину. Билет стоил полтыщи баксов, невзирая на пол соискателя. Когда как о ту пору, квартира в Черемушках, чтобы вы понимали, просила за себя ну максимум тридцатку косых.  Короче, полтысячный билет мог говорить за престиж.  Без мягкого знака на конце. Лихо затормозив, водитель открыл двери. Мы вывалились. Люди на входе оценили широкий жест, впустив без фейсконтроля.

      За нашим столом сидел Никита, а вокруг него роился Николаев. Время Утренней почты прошло и роение Николаева в хмельном облаке рождало вопросы. Никита невозмутимо протирал череп. На перстне.  Серебро, не иначе, - бросил я.  – Иначе, - он сосредоточенно, как будто изгонял бесов, разрывал лобстера. Не нашего.  Все лобстера были пронумерованы. Никому не хотелось печалей. Ведь за лобстера могли спросить. Когда даже многомудрые евреи не могут ответить на все вопросы, то как спросить за все ответы?  Никита впивался в плоть земноводного, пачкая усы.  Чужой среди своих.  По соседству со своими среди чужих.  Богатырева не хватало. Вот не хватало и все тут.   Хотелось в рулетку.   Юра, - молвил Никита. Не мельтеши.  Водки хватит. Юра умело опустошил. Однако, - Никита вознамерился догнать. Рвущаяся из панбархата грудь жены режиссера колыхалась, как расшатанные подиумы прошлого.
   
     Серега поддержал идею поиграть. Он любил рулетку.  Несмотря на свое чувашество и мариэльничество своей жены он оставался гением обналички. За это его любили все. И я, и Дима, и Валера. Даже, Саша.  Разные люди.  Из простого детства. Но с одинаковыми белыми ромбами военных академических учреждений.  В компании представителей славной морской разведки я, не представлявший из себя ничего. Разве что прошедший рядом со всеми этим центрами контроля воздушного пространства.  Но в тогда воздух был плотен и недвижен. А в сейчас нас несло. В куда? В туда. Воровать вовсю, чтобы одного миллиона не деноминированных рублей в барсетке хватало на ежедневный приличный ужин, или так себе ужин. На девятьсот пятого у Арчила. Вино, прекрасное мужское а капелла, острые цыплята. Табака.  Не об Антоне Табакове речь. Что вы.  Его место еще только раскручивалось.
 
     За столом казино  всякие.  Не хватало нас.  В рубахах тяжелого черного шелка с арабесками золотой вышивки на груди.  Крупье раскручивал барабан. Чувашское в Сереге всегда довлело и он, достав блокнот, принялся записывать, пытаясь понять, когда ему можно начинать.  Я решил не заморачиваться, получая удовольствие, имитируя ставки, но на самом деле не ставя ничего. Пока.  Одно место пустовал.  В него присел откинувшийся зек.  Дубленый. Так я его обозначил.  Обветренное лицо.  Правильная синева.  Белая водолазка. Не по размеру пинжак.  За спиной в полутьме пристяжь. Играл Дубленый широко. Когда его рука не нашаривала стремительно кончающиеся жетоны, то та самая полутьма материализовывала десятку косых бакинских. Где-то в ближайшем будущем подвывали комерсы.  Им бы молиться на зеро, причину таяния их комерских барышей.

     Марийская спутница жизни Сереги да ее малолетняя сестра Натаха - единственные оставшиеся с нами из женщин. По приезду в автобусе мы нашли только себя и их. Остальные куда-то пропали.  В девяносто четвертый нас вошло, как надо вошло.  В правильном количестве. Но Танька, да ее сестра Натаха не отпускали Серегу.  Отпустишь такого карася. Кемеровской период помогал делать марийке за советы на будущее.  Длинный нос, самое мини, которое я когда-то видел. Тонкие ноги, но и открытая, отдать должное, голова. Наши клиентами числились, как уже подзабытые душители, так и остальные комбинаторы.  Они торопились. Потому что фортуна дает подрезать, но не гарантирует тому, кто подрезал все это потратить. Танька умело подавала выпить.  Развлекала разговорами.  Во всех ее беседах незримо присутствовал искусно выдуманный отец. Пахан, какие только зоны не оттоптавший.  Вчерашние бухгалтеры, а сегодняшние корсары, вежливо поддакивали и украдкой поглядывали на массивные брегеты, не забывая вертеть на пальце вольвовские брелоки. Все мы схавали за вход в Зазеркалье.  Кто кого. 

     Чтобы вы не говорили, но цвет сукна успокаивает. Серега шпилил аккуратно.  А я решил посоревноваться с неким азиатом.  Случайно рухнувший в сюда, он старался покрыть желтым зеленое, решив изменить доходную часть бюджета Вьетконга. Он был в этом непоколебим, в  окружении тревожных сурикатов, девушек, выживших в проходняках Тверской. Порода. Антрацитовая. Ставя против желтого, количество моих жетонов увеличилось.  И я подумал было. Но о чем подумал не помню.  В круг света ворвалась Натаха.  - Серега, - сказала Натаха.  Серега ставил.   - Серега, - сказала Натаха.  Серега поставил.   - Серега, - сказала Натаха.  -  Вы имеете еще что-то в своем словарном, - спросила с нее полутьма.  – Серега, там Танька рухнула. Она танцевала и вот теперь она не танцует. По причине ее падения.  Лежит на полу и как бы вот так. Между ног хороших людей.  Ведь ты сказал, что мы идем встречать Новый Год среди хороших людей. Она там. Вот там, -  Натаха самовыразилась.

    Длинный текст сгустил воздух.  Как будто я снова в армии и приказ атаковать это ни в чем не повинное НАТО отдан.  -  В ужин обещали же треску, а тут такое, - про себя.  Как говорится все свое ношу в себе. Серега резко встал.  Никогда не видел, чтобы Серега делал что-то резко. Он резко встал. И он обратился к Натахе.  -  Натаха, - обратился он.  – Скажи мне, Натаха, что в самом деле Танька упала, - это уже был вопрос. -  Да, Серега, она упала. Под ноги хороших людей, - Натаха, все-таки умела констатировать. -  Ничего себе, - отреагировал Серега.  - Ничего себе, - он закончил реагировать и так же резко и даже решительно сел. Продолжить.  Серега, - сказала Натаха.  Но Серега отгородился от нее стеклами очков.  Дубленый одобрительно посмотрел.  Ему нравилось в этом зале. Лохи, жены лохов на полу танцпола.  Откинуться оказывается неплохо.   

     Скорее всего Танька смогла встать. А вы не верите в добрых людей.  Смогла. Это факт.  Когда мы вернулись под утро, проиграв все, то обнаружили Таньку на столе. С корректно задранной юбкой. В компании с Никитой, вкрадчиво обещающего переписать сценарий. Убрав и предоставив.  Вот любой из своих сценариев.  Его рука могла бы лежать на Танькиной заднице, но Никита, бог эпизода и потому его рука лежала на плече. На плече Николаева.  Человека, все-таки достигшего достигаемого. Плечо оказалось, как нельзя кстати. Никита умел блюсти.  Это Таньке не прибавило ничего. Ну, просто вот даже ста грамм весу. А, казалось бы.

    Лучший Новый. Разорванные лобстеры. Топот ног хороших людей.  Вынесшая такие-то перепитии Танька, вкупе с первым общественным выходом Натахи.  Водитель автобуса с фальшаком.  Расчлененный арендодатель.  Усталые убийцы, машущие нам в оконном проеме.  Мороз. Мои друзья.  Серега сел. За банк. Он взял банк. И сам его у себя же и ограбил. Сел на немного. На девять.  Просили больше - дали меньше.  Валерка решил гонять на спорткарах по Америке. Поэтому он нормально опустошил склады своих поставщиков. Сашка присягнул Колумбии. А кто ей не присягнул? Димка не пропал. Но он стал такой Димка, что лучше оставить его Димкой. По-дружески. Николаев вылечился. Никита ****улся.  А я ничего не забыл. А Танька вскоре умерла.  Она всегда хотела быть первой.  И ей удалось.  Возможно, в там, она носит мини и падает, падает, падает, надеясь, что Серега бросит этот круг полусвета и поднимет ее тощее тело.

    Все мы одновременно и манекены и те, кто на манекенов смотрит.  Да и не все ли равно.  Когда много думаешь, то всегда есть вероятность пропустить самое важное. В тот вечер мне надо было провести встречу с адвокатами.  Они любят встречаться по вечерам, на высоких этажах.  Но пока они не мешали мне быть в том, девяносто четвертом.  Я приехал заранее пил кофе, манекены подглядывали, делая вид, что нет.  Официант в юбке и с куском цепи в ухе предложил граппы. Домашней. За его счет. Я выпил.  И снова рюмка оказалась полной. Я снова выпил. За его счет. Манекены перестали стесняться.  Я им подмигнул.  -  Граппа вот, - показал я им.   - Хорошая. Манекены не одобрили.  - Ну и стойте.  Где стояли. Подумаешь.  Официант в попытке использовать шанс, предложив третью.  За его счет. Это напомнило Служанок и юбку сына того отца, бесконечно игравшего роли и забывшего о тех, кто рядом.   - В следующий раз. И не со мной.  Юбка переключилась.  Ей хотелось ночи. Ему, носящему ее, хотелось ночи.  Ночь, как все прежние ночи. Полная всего для чего ночь, собственно. 

   Подумалось, вот сейчас приду в комнату совещаний.  Начну мести пургу.  Развести, так нет проблем.  Адвокаты любят ощущать себя адвокатами. А я люблю разводить.  Это нормально. Они всеядны и такая херня, как реновация - один из гешефтов.  Ну, подумаешь, что подрядчики ведут себя как никто. Подумаешь, что заказчики через раз банкроты.  Главное - движуха.  А тут сидит чувак. С неубиваемым акцентом.  Просит кофе.  Требует кофе.  - Только кофе. -  Пока да. -  Так на.  Говори.  Что хочешь.  Твое время оплачено.  У нас все хорошо. И ты, и мы в порядке. Берешь за свое, как не фраер. Крутишься.  Ну, конечно, порядок разный. Но все равно. Я же не против быть в порядке. И я улыбаюсь.  -  Добрый вечер. В этом всем тридцать пять лет.  Адвокаты качают качаемым.  -  Я окончил за инженера.  Там. Я учился снова за инженера. Тут.  Я работал. Как же я работал.  Еб вашу мать. 

    Вечер. Во мне граппа. Две граппы во мне. Ну почему я не взял манекенов.  С ними собрание шло бы веселее. Почему я не набросил ту черную юбку.  Вернул бы.  Что я не порядочный. Вернуть – дело святое. Сидел бы такой, с манекенами за спиной, в юбке поверх джинсов. А можно поднять ставку и спустить штаны. Стендап, так стендап.  -  Я, снова и опять Стас, мне 56. Я пришел из того самого. За мной мое прошлое.  За мной много чего. Мне удалось до таких дат. Так могу себе позволить. Вы думаете, что знаете за людей? Ну-ну. Эй, ты, ты же – налей мне чего-то покрепче. Или ты за благородное? Делай, как надо и будь, что будет. Хотите историй?  Вне протокола?

12 12.22
Тель-Авив